10. Таня Гроттер и локон Афродиты

Разум – застывший тонкий лёд на океане безумия. Чтобы не провалиться, нужно один раз взять себя в руки и уже не отпускать никогда.

Шар с воздухом поднимается наверх, а камень падает вниз.

Сложно представить, что Бог кого-то наказывает.

Легче предположить, что существуют законы духовного мира, столь же непреложные, как законы мира физического.

Из несуществующего философского трактата

Сборная мира

Рамапапа

Замерзайло

Энтроациокуль

Умрюк-паша

Эразм Дрейфус

Фофан Бок

Лизхен Херц

Дон Жульен

Маланья Нефертити

Клопперд Блох

Команда Магфорда

Глинт

Адмирал Жульсон

О-Фея-Ли-Я

Шейх Спиря

Эмилио Тобуш

Таня Гроттер

джинн Фарух

Кэрилин Курло

Нутто-Гнутто

Гурий Пуппер

Катя Лоткова

Глава 1
ЯЩИК ДЛЯ ТЕЛЕПОРТАЦИИ АРТЕФАКТОВ

Июнь подходил к концу. Это было не слишком изобретательно, но ничего более оригинального, кроме как подходить к концу, июнь всё равно придумать не мог. Его фантазия ограничивалась исключительно его возможностями. Правда, существовало одно «но». Последние числа истекающего месяца обещали запомниться надолго. Начиная с двадцать второго в расписании стояли сразу шесть экзаменов: ветеринарная магия, основы белой (у части курса – тёмной) магии, теоретическая магия, практика сглаза, нежитеведение и история магии.

Экзамены были введены по личному распоряжению Сарданапала. Академик посчитал, что выпускник Тибидохса не может ограничиться одним тестом Теофедулия.

Преподаватели не собирались делать никому послаблений. Будто и не они недавно вернулись из небытия после истории с колодцем Посейдона. Каждый выражал своё отношение в собственной манере. Великая Зуби посмеивалась и куталась в плед. Она имела свойство мёрзнуть даже летом. Тарарах пожимал плечами и бурчал, что как ни крути, а магических зверей лечить надо. «Ежели не то ему, миляге, дашь, так он и не туда копыта откинет», – заканчивал он сурово, что доказывало его решимость серьёзно подойти к экзамену.

Медузия же вообще воздерживалась от каких-либо прогнозов, лишь уронила вскользь, что её экзамен сдадут все. «Все, кто выживет», – уточнила она после всеобщего облегчённого вздоха. Затем она вручила Готфриду Бульонскому таинственный чёрный чемодан, окованный снаружи стальными полосами с рунами, и отправила его в таинственную командировку. Готфрид вернулся через два дня поздно вечером. Его случайно видел Кузя Тузиков, потом утверждавший, что Бульонский был белый как бумага, шатался и прижимал к груди чемодан. Стальные полосы чемодана, по словам Тузикова, были прогнуты внутрь, и вообще чемодан выглядел так, будто на нём посидели Дубыня, Усыня и Горыня. Вначале по очереди, а затем и все вместе.

Впечатлённый Тузиков примчался в гостиную, давно уже ставшую общей, ибо невозможно всерьёз сидеть по разным углам на том только основании, что у кого-то искры красные, а у кого-то зелёные, и мигом выложил всё, что видел.

– Если в чемодане то, что я думаю, то я не думаю, что Медузия хорошо подумала, когда думала, как ей разнообразить наш последний экзамен. Вот как думается мне! – авторитетно заметил Шурасик.

– Почему последний? Последний же история магии? – удивился Жора Жикин.

– Говоря последний, я имел в виду «последний в твоей жизни». Я-то уж как-нибудь сдам, – уточнил Шурасик и утешающе похлопал тибидохского красавчика по посеревшей щёчке.

– Мёртвые, живые, какая разница! От моего экзамена ничто не освобождает! Я вас и на том свете достану, хе-хе! – дружелюбно позванивая кандалами, предупредил Безглазый Ужас. Он выглянул из стены, подобрал скатившуюся с плеч голову, закапал ковёр кровью и удалился, как весны моей златые дни.

– Свинтусы неблагодарные эти преподы! Нет чтоб экзамены вообще отменить! И зачем я их спасала, этих уродов? Зачем старалась, зачем мы с Ванечкой нервы себе портили? А?! Ну что молчите, струсили? Сказать нечего? – с надрывом произнесла Лиза Зализина.

В воздухе неуловимо распространились флюиды тётушки истерики. Огонь в печи позеленел от досады, зачадил и погас.

– Лизон! Недооценённая ты наша! Держи себя в руках! Отойди в уголок и мучайся в тряпочку! – отрезала Склепова.

На другой день за обедом в Зале Двух Стихий развоевался Поклёп.

– И правильно! Выпускник Тибидохса – это не висельник какой-нибудь! Это звучит гордо! Тибидохс всегда Тибидохсом был и всегда им останется. Сейчас школ магии развелось столько, что хмырями не закидаешь! На Лысой Горе как дождик пройдёт, один-два новых магверситета вырастают. Была столовка для мертвяков – хлоп! – высшая школа магменеджмента! Был сарай, где три ведуна от мухоморов глюки ловили, – магверситет народной медицины! – рассуждал он.

Затем он потёр ручки и громко, но ни к кому не обращаясь, добавил:

– Тест-то ещё туда-сюда, исхитриться можно… Тьфу, листик бумажки! А вот посмотрим, какие вы будете умные, когда личиком к личику, фэйсик, так сказать, к фэйсику… Да без билетов! То есть билет-то будет, конечно, но после пары фразочек отвечающего прерывают и начинается произвольная дружелюбная беседа по материалам всего курса! Это знаешь? Умничка. А это? А это? О, сбиваемся? Попрошу осветить эту тему подробнее! Носик к носику, рожица к рожице, глазки в глазки!

Это «глазки в глазки» он произнёс с таким предвкушением, так вкрадчиво, что всем стало не по себе, а Верка Попугаева упала в обморок. Правда, быстро очнулась и даже успела подслушать парочку разговоров, не имевших к ней никакого отношения. Впрочем, такая уж была врождённая магия Попугаевой. Ни стены, ни расстояние не были для неё преградой. Разве что заклинания да особые защитные руны способны были немного ограничить её здоровую любознательность.

Из-за кошмарных экзаменов и необходимости готовиться к ним дни стали такими бесконечными, что подозрительный Шурасик даже бегал по школе с особым амулетом и проверял, не использовал ли кто из преподов заклинание растяжения времени. Амулет ничего не зафиксировал, однако подозрения Шурасика окончательно не рассеялись.

В эти же дни Шурасик ухитрился поссориться с Ленкой Свеколт из-за формулы суммарного выражения тёмной магии, которую Свеколт, по его мнению, выводила неправильно, делая ошибку в девяносто втором по счёту неизвестном. Со всяким другим человеком поссориться по такому туманному поводу, конечно же, невозможно, однако Ленка Свеколт была из того же теста, что и Шурасик. Они расплевались, по ходу дела испепелив случившийся поблизости стул.

Именно поэтому настроение у Шурасика было скверное. У него всё валилось из рук, и он то и дело ворчал:

– Женщина – это пародия на мужчину. Крайне неудачная. Изделие из ребра, глупое как пробка!

– Шурасик, утихни! – сказала Катя Лоткова, оказавшаяся случайно рядом.

– Лоткова! Объясняю тебе предельно просто и даже с понятными девушкам примерами. Женщина не обладает достаточным объёмом мозга для принятия жизненно важных решений. Телеграфирую губами: не обладает. Поэтому она не должна лезть в высшую магию формул, а тихо варить бульончик из трав, помешивая его ложкой! А теперь иди и обдумай то, что я тебе сказал! – сердито ответил Шурасик.

Катя хмыкнула. На Шурасиков не обижаются. Шурасики существуют в собственном мире, который связан с остальным миром разве что крошечным окошком в кирпичной стене.

– Шурасик, кажется, ты только что связал веник и этим очень огорчил свою фирму, – сказала Катя и ушла.

– Свеколт и Шурасик поругались? Ну-ну. Я всегда был уверен, что разные люди могут уживаться вместе, а одинаковые нет. Вот вам живое подтверждение. Правда, они всё равно помирятся, хотя бы для того, чтобы разругаться вконец, – заметил по этому поводу Баб-Ягун.

* * *

Поздно вечером Таня возвращалась из читального зала, где вместе с Баб-Ягуном готовилась к ветеринарной магии. Ванька, сидевший за соседним столом с учебником по снятию сглаза, лишь посмеивался и жевал соломинку. Сегодня с утра он лично помог питекантропу отловить в лесу три десятка гарпий, которых надо было вылечить от ожирения и сварливости. В заключение же обязательной программы, что было совсем небезопасно, экзаменующимся предстояло подстричь гарпиям когти.

Поднимаясь по лестнице Большой Башни, Таня услышала снаружи какой-то шум и выглянула в ближайшую бойницу.

На мощёном дворе она увидела Склепову, или, как Таня называла её в последнее время, Склепшу. Склепова учила Горыню и Дубыню азбуке глухонемых. Усыня, самый тупой из троих, вообще не врубался, в чём дело. Он сидел рядом на земле, кусал ус и завидовал более сообразительным братьям. Потом встал, взял дубинку и молча врезал Дубыне по лбу. Дубыня не остался в долгу, и дело завершилось грандиозной потасовкой, в которой, кроме богатырей, пострадала и одна из небольших башенок Тибидохса.

Склепова, предусмотрительно отбежавшая на полсотни метров, терпеливо стояла и ждала, пока Усыня, Горыня и Дубыня утихомирятся, чтобы продолжить обучение. Согласно замыслу Гробыни, богатыри во время экзамена должны были стоять на ближайшем холме и подсказывать ей, используя азбуку глухонемых. Великанам же в свою очередь должен был суфлировать одолженный у Грызианы Припятской на недельку гном-переводчик. Этого гнома Гробыня переименовала вначале в полиглота, затем в полиноса, потом и это ей не понравилось, и она называла его не иначе как Полироль Политурович.

Великаний телеграф как способ подсказки был, разумеется, крайне ненадёжен. Склепова надеялась на него больше как на отвлекающий манёвр. Неуклюжие богатыри наверняка наступят на Полироль Политурыча, а затем подерутся, споря, кто это сделал. Зато пока преподы будут их успокаивать, можно ухитриться сунуть за щёку жвачку, а предварительно на жвачке нацарапать руну красноречия.

Отойдя от бойницы, Таня продолжала подниматься. Неожиданно из сумрака ниши навстречу ей кто-то шагнул и замер у неё на пути. Таня отшатнулась.

– Татиана, а Татиана! Можно тебя на минуту? – спросил кто-то.

Таня узнала Шурасика. Ей стало досадно, что она испугалась.

– Всего на минуту? А ты успеешь? – машинально переспросила она и тотчас прикусила язычок. Блин! Это ж надо так огробыниться! С кем поведёшься, от того и блох нахватаешься.

Глаза под очками-лупами укоризненно моргнули. «Вот уж деловая колбаса, которой пришла пора колбаситься!» – подумала Таня с раздражением.

– Дай мне взглянуть на твой перстень! – потребовал Шурасик.

– Зачем? Он слушается только меня. Ты всё равно не сможешь извлечь из него магию.

– Я и не собираюсь.

Пожав плечами, Таня с некоторым усилием скрутила с пальца перстень и протянула его Шурасику.

Шурасик молча взял перстень Феофила Гроттера, повернулся к Тане спиной и куда-то решительно пошёл. Таня удивлённо побежала следом, ощущая себя не то бобиком, которому надо бежать за хозяином, не то автомобилистом, у которого гаишник отнял права и теперь невесть зачем идёт с ними на середину перекрёстка. Без перстня она была абсолютно беззащитна. Даже Искрисом фронтисом не смогла бы запустить, если бы потребовалось.

Как оказалось, Шурасик направлялся к бойнице. Подойдя к ней, он зачем-то посмотрел сквозь перстень на луну.

– Ага… Лунный диск меняет цвет… Так я и думал… Вопросов больше не имею, – пробурчал он и вернул перстень Тане.

– В чём дело? При чём тут луна? – с беспокойством спросила Таня.

Шурасик ничего не ответил. Он таинственно порылся в кармане, что-то извлёк из него и показал Тане. Блеснуло серебро.

– Знаешь, что это такое?

– Чайная ложка? – спросила Таня с некоторым сомнением. Слишком уж очевиден был ответ.

Шурасик посмотрел на Таню взглядом практикующего психиатра, которому пациент сообщил, что по носу у него маршируют зелёные слоники.

– Формально говоря: да. Это действительно чайная ложка. Не удивлюсь, если кто-то когда-то даже пытался размешивать ею сахар. Не к ночи его помянуть, а ко дню!

– И что же это такое?

– Да так, артефактик один простенький из коллекции профессора Клоппа… Отлит тёмным магом Гумбольтом Фортунатом в XVI веке. Возьми её в рот и подержи секунд пять.

– Я не отравлюсь?

– Нет. Эта ложка нейтрализует яды, если они есть. Зато если ядов по какой-то причине нет, то травит сама. Кроме того, она снимает необратимые сглазы. Опять же – если сглазов нет, ложка сглаживает сама. Такая вот прививка от мнительности.

– Я что, тебе совсем надоела? Хочешь, чтобы она меня сглазила? – возмутилась Таня.

– Ты и так сглажена, Татиана! Причём капитально! – сказал Шурасик хладнокровно. – В общем, хочешь верить – верь. Нет – спокойной ночи! Раз в жизни решил сделать доброе дело – и что, на коленях теперь тебя упрашивать?

Таня пристально посмотрела на Шурасика и, поняв, что он не шутит, вздохнула:

– Ладно, давай сюда свою ложку.

Едва она сунула её в рот, ложка сильно разогрелась и обожгла ей язык. Тане показалось, что во рту у неё бурлит раскалённая лава. Она рванулась, пытаясь выплюнуть или вытащить ложку, но Шурасик притиснул её к стене и схватил ложку за черенок.

Таня попыталась оттолкнуть его, но Шурасик был сильнее.

– А-а-а! – завопила она, пытаясь пнуть его.

– Терпи, терпи! Ещё немного! По-другому всё равно нельзя! – крикнул Шурасик. – Три… четыре… пять! Всё, можешь доставать!

Шурасик отпустил Таню и предусмотрительно отступил на шаг. Таня выхватила изо рта ложку и хотела швырнуть её, но внезапно заметила, что блестящая ложка потемнела и на ней отпечаталось нечто вроде саламандры. Чёрное выжженное пятно копоти.

– Магия довольно серьёзная. С тобой не церемонятся! Дня через три ты стала бы страшной, как обезьяна! Причём необратимо. Хотя, на мой взгляд, обезьяны вполне симпатичны, – сказал Шурасик.

– Откуда ты знаешь? Как ты вообще узнал, что я кем-то сглажена? – спросила Таня.

Шурасик издал звук: нечто между «хы» и «хэу», но уж точно не «хю».

– Я это понял в библиотеке. Между тобой и мной пролетел джинн Абдулла. А он же прозрачный, не так ли? В общем, когда смотришь на человека через джинна, многое становится ясно. Разумеется, если знаешь, как именно смотреть. Я заметил в твоей ауре глубокую трещину. Кто-то пробил твою естественную защиту, чтобы воздействовать на тебя. Это меня и насторожило, – заявил он авторитетно.

– А кто меня сглазил, знаешь? – спросила Таня.

– Не-а, – сказал Шурасик. – Ведь магия – штука довольно зыбкая. Точнее всего диагноз о характере сглаза можно поставить только после вскрытия и гадания на внутренностях. Разумеется, опыт вскрытий у меня совсем небольшой, можно сказать, его совсем нет, но если хочешь, я позову Ленку Свеколт или Аббатикову? Ты как, всё ещё желаешь узнать?

Таня поёжилась. Ей стало не по себе. Она ещё раз посмотрела на артефакт с отпечатавшейся мёртвой саламандрой.

– Я пас. Узнаю как-нибудь в другой раз, – сказала она.

– Ну как хочешь. Моё дело предложить! – улыбнулся Шурасик и убрал ложечку.

– Спасибо за помощь!.. Я… ну, в общем, правда, большое тебе спасибо! – проговорила Таня.

– Не за что! Спокойной ночи, Татиана! И того… будь осторожна. Убить тебя, конечно, не пытались, но всё равно не нравится мне этот сглаз… Ох как не нравится!.. Его не чайник наложил, можешь мне поверить! В твою ауру точно шильце всадили – аккуратненько так!.. – с сочувствием сказал Шурасик. Он сделал шаг в сторону, запахнулся в плащ и неторопливо растаял в воздухе.

«Славный он… Только ужасно нелепый! Если б он не держался ещё всё время с такой важностью! – подумала Таня. – И хотела бы я всё-таки знать, кто меня сглазил! Я бы ему сделала замечание двойным фронтисом

– Ignoscito saepe alteri, nunquam tibi! [1] – укоризненно произнёс перстень Феофила Гроттера, имевший привычку подзеркаливать её мысли.

– Ничего себе советик! Можно подумать, не про тебя говорили, что ты сглазил двенадцать орловских ведьм на шабаше, – напомнила ему Таня.

– Сплетни, матушка, сплетни! Что было, то быльём поросло, – проворчал перстень уже по-русски.

Однако проворчал неуверенно, без внутренней убеждённости и задора, которые одни и являются спутниками настоящей правды.

* * *

Добравшись до Жилого Этажа, Таня направилась в свою комнату. Она так устала, что ей хотелось одного: завалиться в кровать и отключиться, не думая ни об экзаменах, ни о странном сглазе. Язык, обожжённый магической ложкой мага Гумбольта Фортуната, ныл. Таня ощущала металлический привкус. Крови? Ожога? Ложки? Этого она не понимала и только постоянно вызывала слюну, чтобы она уменьшила боль.

Таня пересекала гостиную, когда неожиданно ощутила, что на неё смотрят. Когда ты проходишь через помещение, где полно народу, в принципе нет ничего удивительного, что кто-то на тебя взглянул. Это естественно, как зимний насморк или сон в летнюю ночь. Но этот взгляд был особенным. Острым, испытующим и, пожалуй, проверяющим. Это был взгляд недоброжелательного человека, которому что-то нужно и который знает куда больше, чем ему стоит знать. Таня ощутила его не на бытовом даже, а на магическом уровне. Ещё час назад, до истории со сглазом, Таня не обратила бы на это особого внимания, в конце концов, не факт, что все обязаны быть от тебя без ума, но сейчас сама ситуация вынуждала её быть внимательнее.

Таня резко обернулась к длинному дивану, стоявшему напротив входа. Она ощутила, что взгляд был устремлён на неё именно оттуда.

На диване сидели шестеро.

– А, Гроттерша! – сладко запела Лиза Зализина. – Сладкая наша Танечка! Ути-пусеньки! Всю кровь из Ванечки выпила, вампирочка наша ненасытная? Вкусная кровушка?

«Она? Нет, едва ли! Зализиной стоит меня увидеть, как она сразу визжать начинает. А здесь она лишь сейчас завизжала… Значит, только что заметила!» – подумала Таня.

Пристроившийся поодаль Глеб Бейбарсов что-то рисовал на куске плотного картона, со свойственной ему таинственностью повернув картон так, что никто не мог заглянуть. Заметив Таню, он как бы невзначай прижал картон к груди и стал задумчиво грызть карандаш. Его бархатные глаза скользили по Таниному лицу, точно стараясь запомнить каждую черту.

– Так вот… Я продолжаю… – громко, чтобы слышали все, обратился к Бейбарсову сидевший рядом Жора Жикин. – Есть у меня знакомая девчонка-лопухоид. Красавица, модель. Во всех газетах реклама крема с её фото! Ноги, кожа – всё чудо. Разумеется, влюблена в меня по уши. И вот сегодня она вновь посмотрела на меня из мусорного пакета укоряющим взором. Грустно, когда в твою фотографию заворачивают селёдку. Вот она, обратная сторона известности!

– Зачем же ты в её фото селёдку заворачиваешь, а, Жорик? – спросил Бейбарсов.

Он отвечал Жикину лениво, неохотно, и, чувствуя это, Жора заводился, размахивал руками, повышал голос и выглядел особенно глупо. Голос у него начинал звучать пискляво, чего Жикин не замечал.

– Да у меня таких как грязи! Стану я газетки хранить! Ко мне купидоны летают косяками! Знаешь, сколько раз я целовался? Три тысячи девятьсот тридцать! А телефонов мне знаешь сколько надавали? Четыреста восемь штук, недавно вот считал, – заявил он.

Бейбарсов посмотрел на Жикина взглядом натуралиста, который встретил в лесу интересное редкое насекомое.

– Сочувствую тебе, бедолаге, – небрежно сказал Бейбарсов. – Чай, ступить в комнате некуда – везде одни ворованные мобилки валяются.

Жикин машинально закивал было, но внезапно сообразил, что над ним издеваются, и замолк. Таня почувствовала, что Глеб умнее Жикина раз в двести. Уж этот-то не будет хвастать своими успехами. Из него тайну клещами не вытянешь. Что уж тайну! Он даже картин своих никому не показывает.

«Этих двоих тоже отбрасываем… Нет, это был взгляд не Бейбарсова и не Жикина уж точно… Тогда чей?» – думала Таня.

Кузя Тузиков безнадёжно писал на рулоне туалетной бумаги бесконечную шпаргалку по нежитеведению. Метров десять было уже исписано. Столько же ещё примерно оставалось. Туалетная бумага всё время рвалась, и Тузиков удручённо вздыхал.

Ленка Свеколт идиллически – даже слишком идиллически – заплетала свои разноцветные косы. Казалось, больше ничего во вселенной для неё попросту не существует. По её лицу разливалось медленное, засыпающее вечернее блаженство.

Сидевшая с ней рядом Жанна Аббатикова уставилась в толстую книгу по некромагии. Книга была явно запрещённой, но юные некромаги читали всё подряд, мало обращая внимания на существовавшие в школе табу. На обложке был изображён человек с содранной кожей – столь малосимпатичный, что даже бывалого патологоанатома стошнило бы, увидь он у себя на столе такой экземплярчик. Однако в данном случае жуткий человек был даже не на столе. Он сидел, закинув ногу на ногу, и покуривал трубку, выпуская клубы пахучего дыма.

Так и не поняв, кому принадлежал тот странный взгляд, Таня проследовала дальше, в комнату. Внезапно острые зубы прозрения вгрызлись ей в сердце. Жуткий человек на обложке сидел головой вниз, и буквы латинского заглавия были перевёрнуты. А это могло означать лишь одно: Аббатикова и не думала читать и схватила книгу лишь для того, чтобы отгородиться от неё, Тани.

«Зачем?» – подумала Таня, толкая дверь.

* * *

Пипа, сидя на кровати и высунув от усердия язык, была занята крайне интеллектуальным делом. Пыталась передать sms-ку через зудильник, к которому проволокой был прикручен сотовый телефон, не принимавший, разумеется, здесь, в Тибидохсе. Sms-ка пока не передавалась, но дочка дяди Германа не унывала. Она утверждала, что с ней подобным образом уже связывались два каких-то гормонально контуженных ведьмака с Лысой Горы и передавали на телефон какую-то муть.

– Только, кажется, они делали это не через проволоку, а гробовым гвоздём! – добавляла Пипа с сомнением и тотчас, утешая себя, вспоминала, что Генка Бульонов вон тоже посылает из Тибидохса sms-ки, правда, вместо гробового гвоздя использует щепку от Ноева ковчега, которую выпросил у малютки Клоппика.

«А если это Пипенция или Гробыня пытались меня сглазить? – подумала Таня. – Хотя нет, не верю. Гробыне это вроде как и не нужно, а Пипенция… не-а, у этой магия такого рода, что это был бы не штопорный сглаз, а штопорный сглаз, выполненный танковой колонной в условиях крупномасштабных боевых действий».

Почти сразу вслед за Таней в комнату ввалилась Склепова, порядком раздражённая бестолковостью Усыни, Горыни и Дубыни. Гном Полироль Политурович, свесив ноги, сидел у неё на плече и, осоловев от духоты, зевал. Похоже было, что гному надоело всё на свете и более всего ему надоел он сам.

Гробыня за шкирку бесцеремонно стащила Полироля Политуровича с плеча и, небрежно швырнув в ящик письменного стола, захлопнула его внутри.

– Спокойной ночи, любимый! – проворковала она нежно.

Почти сразу из ящика донёсся храп. Философски настроенный гном не терял времени даром.

Не снимая обуви, Склепова картинно рухнула на кровать и принялась жалобно стенать, называя себя старым больным человеком, у которого нет сил:

– Я несчастная, всеми покинутая женщина, которую никто не любит! У меня нету ни мужа, ни денег, ни кошечки, ни собачки! Я живу в одной комнате с двумя ослицами, которые мне надоели ещё в раннем младенчестве! Пристрелите меня, чтобы я не мучилась! – молила она.

Пипа, которой стенания Гробыни мешали отсылать sms-ки, потянулась к старинному мушкету, который не так давно подарил ей её робкий поклонник Генка Бульонов.

– Ну раз ты так просишь! – сказала она решительно.

Гробыня, желание которой оказалось столь близким к исполнению, сразу дала задний ход и заявила, что она, пожалуй, ещё чуток помучается. Демонстрируя своё желание не жить, а мучиться, она взяла журнальчик «Сплетни и бредни» и принялась отгадывать кроссворд.

– Расставание с друзьями или любимым… – поинтересовалась она через некоторое время.

– Разлука.

– Сколько букв в слове «разлука»?

– С утра было семь.

– Третья «з»?

– Угум.

– Опаньки! Готово. Кроссворд разгадан.

Склепова сделала движение рукой. Журнальчик «Сплетни и бредни» вспыхнул и обратился в пепел.

– Вот именно – разлука. Именно это ждёт нас всех через месяц-другой. Конечно, кое-кто останется в магспирантуре, но остальные – фьють! – назидательно сказала Гробыня.

Она слезла с кровати и, встав напротив Пажа, принялась грустно смотреть в пустые глазницы Дырь Тонианно.

– А ты остаёшься? – спросила Пипа.

Склепова замотала головой.

– Не-а. Кому я тут нужна, в этой дыре? Здесь умных и красивых не ценят. Грызианка предлагает мне стать соведущей в телешоу «Встречи со знаменитыми покойниками».

– Ух ты! А кто будет другим соведущим? Грызианка?

– Нет. Веня Вий. Он недавно опять поубивал всю свою команду, и теперь программа испытывает творческий кризис.

– И ты не боишься Вия?

– Я боюсь какого-то там Вия? – возмутилась Гробыня. – Да он у меня по струнке будет ходить. Я его научу, как нужно обращаться с молодыми талантливыми кадрами! И пусть только попробует веки когда не надо поднять! Поднимешь веки – протянешь ноги!

И, хотя Гробыня по своему обыкновению всё преувеличивала, Тане показалось, что так оно и будет. Во всяком случае, в общих чертах.

– Ну, с тобой, Танька, всё ясно! – продолжала Склепова. – Ты сдашь экзамены и отправишься в Магфорд играть в драконбол и лишать покоя бедного Пупочку. Если его добрая тётя не подбросит тебе в чай отравленный копирайт, ты после вернёшься в Тибидохс и будешь учиться в магспирантуре. А ты, Пипенция? Что там у тебя на фронте личных планов?

– Здравствуйте, я ваша тётя! Да мне ещё в Тибидохсе пару лет учиться, так что я никуда отсюда не денусь… – заявила дочка дяди Германа.

Она взглянула на экран телефона и заорала:

– Получилось! Я знала, что получится! Sms-ка от Бульона! Смотри, Склеп!

Гробыня заглянула ей через плечо.

«Жду тебя завтра в 19-00 в Зале Двух Стихий. Если тебя не будет до 20-00, то имей в виду, не позже 21-00 я ухожу. ГБ», – прочитала она вслух. – Хм… ничего себе инициальчики у твоего молчела! Просто мама не горюй! Хотя Танькины Гу-Пу и Ва-Ва, конечно, не лучше. А уж Гле-Бээээ тем более.

Таня хотела уточнить, кто такой Гле-Бээээ, которого Склепова ей сватает, но решила, что умнее будет промолчать, тем более что Гробыня посматривала на неё с большим задором. Таня бы всё-таки не выдержала и поинтересовалась, но, к счастью, её выручила Пипа, пребывавшая в эйфории.

– Вылитый мой папочка! Такой же наивно-бестолковый и одновременно хваткий! Я своего Супчика Бульоныча просто обожаю! По деньгам, конечно, не Пуппер, зато ростом на полметра выше. Вещи со шкафа можно будет без табуретки доставать. В метро опять же не потеряется. Очень удобно в семейной жизни.

– На кого батон крошишь, Пипенция? Не в метрах счастье! – обиженно вступилась за Гурия Таня.

– Ну, у кого метров нет, для того и не в метрах! – парировала Пипа. Она погрозила Тане пальцем и сурово сказала: – А ты сиди и не вякай! Я тебя насквозь вижу, Гроттерша!

– И чего там? – спросила Таня с беспокойством.

– Да ничего интересного. Внутренности одни… – отмахнулась Пипа и, придвинув к себе зудильник с прикрученным к нему телефоном, вплотную занялась sms-ками.

* * *

Таня собиралась уже лечь, когда внезапно в дверь забарабанили и одновременно с вопросом «Можно?» в комнату ворвался Баб-Ягун.

– На случай, если кто-нибудь уже разделся, я закрыл глаза! – предупредил он.

С подозрительной для человека с закрытыми глазами ловкостью Ягун нашарил стул, сел на него и закинул ногу на ногу.

– Считаю до пяти тысяч и открываю! – предупредил он. – Одна тысяча… две тысячи… три тысячи…

– Открывай сразу! Всё равно же подглядываешь! – отмахнулась Склепова и, сорвав с плеч Пажа мушкетёрский плащ, завернулась в него.

– Ладно, – сказал Ягун. – Я к Таньке… Хотя мы только что виделись и всё такое… Но мамочка моя бабуся! Танька, у меня для тебя посылка! Или не посылка… В общем, даже не знаю, как это назвать. Сама смотри.

Ягун пошарил в кармане и передал Тане плотный, упакованный в бумагу свёрток. Свёрток был маленький, не больше завёрнутого в бумагу спичечного коробка. Форму он имел такую же. Мелкие буквы на свёртке сообщали:

Для Т.Гр.

Открыть лично.

Защищено проклятием

Судя по небольшой серебристой искре, пробегавшей по опоясывающей свёрток нитке, предупреждение о проклятии не было блефом.

– Кто тебе это передал? – спросила Таня, разглядывая свёрток и медля его открывать.

Интуиция, обычно верно подсказывавшая ей, чего ждать: хорошего или дурного, на этот раз осторожно помалкивала.

– Да, в общем, никто, – уклончиво отвечал Ягун.

– Подбросили?

– Нет, не подбрасывали. Получается, эта штука была у меня всё время. Уже много месяцев, – сказал Ягун виновато.

– Почему ты мне её раньше не отдал? – возмутилась Таня.

– Потому что сам не знал. Я в душе честный! Жадный только на пылесосы, причём не на какие попало! – сообщил Ягун не без гордости. – Нужны подробности? Минутку терпения, вагон понимания – сейчас будут!

Он выглянул в коридор и торжественно внёс узкий лакированный ящик с серебристой монограммой на крышке.

– Узнаешь красавца? Разве не ты мне его на день рождения подарила? – поинтересовался он у Гробыни.

Склепова без всякой радости посмотрела на ящик, промычала что-то и отвернулась. Таня ощутила, что Гробыня смущена.

– Так вот, уточняю: посылочка была внутри! – продолжал Ягун. – Теперь я отключаю звук и сдаю своё красноречие на профилактику. Все прочие вопросы к моему адвокату!

Он ткнул пальцем в Гробыню и с явным удовольствием стал раскачиваться на стуле, изредка озабоченно посматривая вниз и прислушиваясь к скрипу его ножек.

– Выходит, это посылка от тебя? – спросила Таня, поворачиваясь к Склеповой.

Гробыня сделала плечами волнообразное движение в духе индийских танцовщиц.

– Нет. Я представления не имею, что там! – сказала Гробыня убеждённо.

– Как такое может быть?

Склепова вздохнула.

– Ладно, кое в чём признаюсь. Тем более что дело давнее. Бить меня уже не будут. Я подарила Ягуну шкатулку для телепортации мелких артефактов, преимущественно пакостных. Мы с Гуней случайно откопали её в одной лавочке на Лысой Горе. Маленькие были, глупые, хотелось сделать что-нибудь доброе, вечное, чтобы жизнь мёдом не казалась… – Гробыня устремила в потолок затуманенный взор.

– Так это ты мне хотела сделать что-нибудь доброе, вечное? – хмыкнул Ягун, забывший, что собрался быть немым.

Гробыня уныло кивнула.

– И при чём тут тогда этот свёрток для Таньки?

– Да откуда я знаю, при чём!.. Говорят же тебе, это магический ящик для телепортации мелких артефактов. Откуда он их берёт – представления не имею. Вероятно, из какого-нибудь другого места, где они исчезают. Плюс, если ящик долго не открывать, магия внутри усилится, и тогда произойдёт что-нибудь совсем уж грандиозное… Поэтому мы с Гуней и велели тебе не открывать шкатулку год. Ясно? А ты сколько её не открывал?

Ягун зашевелил губами, считая.

– Ну, года уже два-три. Не меньше! Я про эту шкатулку забыл совсем. Сунул её под кровать и всё. А сегодня решил, понимаешь, к пылесосу вместо обычной трубы выхлопную приделать, авось получится что-нибудь. Стал под кроватью рыться, а тут – опаньки! – ящик. Весь голубоватым сиянием окутан, дрожит от нетерпения. Я его открыл – и вижу свёрток для Таньки.

– А кроме этого свёртка, там что-нибудь ещё было? – с неожиданным интересом спросила Склепова.

– Только он. Я проверял.

– Ясно, – сказала Гробыня. – Другого я и не ожидала.

– Почему это?

– В этот ящик влезло бы что угодно, а там был только жалкий маленький свёрток, подписанный для Гроттерши! Я прямо умиляюсь! Ты прямо как главная героиня романа. Если кирпич должен свалиться на чью-то хорошенькую головку, ты уже заранее знаешь, чья она будет. Остальным же остаётся только чушь прекрасную нести, восторгаться и вовремя падать в обморок.

– Эй ты, говорливая мещаночка! Хватит! Или сама будешь разворачивать! – рассердилась Таня.

Она с тревогой наблюдала, что серебристая искра на нитке забегала совсем быстро. Бумага осветилась розовато и тревожно. Стоявший на столе стакан внезапно треснул. По сумрачным стенам заметались всполохи. Магический контрабас негодующе отозвался из футляра. Заговорённый свёрток требовал, чтобы его незамедлительно открыли. Если срочно этого не сделать, последствия могут стать непредсказуемыми.

Ощупав свёрток, Таня ощутила внутри что-то мягкое. Глубоко вздохнула и потянулась к нитке. Ягун и Гробыня обменялись понимающими взглядами. Склепова отодвинулась поближе к дверям, а Ягун остался сидеть на стуле. Он был внешне расслаблен и даже ногу с ноги не убрал, но Таня заметила, что он подвинул руку с перстнем поближе к колену. Мало ли что…

«Ну, пора! Если я не выпущу это, оно вырвется само», – подумала Таня.

Пипа скатилась с кровати и закрыла голову подушкой. Секунду спустя дочка дяди Германа услышала, как лопнула нитка.

– Да тут какие-то волосы! – услышала Пипа удивлённый голос Тани.

Глава 2
ЛУБОФФ НЕ МАГИЯ. ОНА ХУЖЕ

– Как ты помнишь, друг мой, наш договор расторгался в двух случаях: если ты поумнеешь или попросишь меня о том, чего я не смогу выполнить… – зловеще сказала щука с зелёными разводами на чешуе.

– Так что, я поумнел? – басом удивился Гломов.

Это был тот самый Гуня, о котором ещё пять лет назад ходил анекдот: «Маленький Гунечка встал рано утром. Убрал со стола вчерашние бутылки, побрился и, закуривая на ходу, пошёл в школу. Уроки в первом классе вот-вот должны были начаться».

Щучка-внучка окинула его оценивающим взглядом.

– Поумнел? Врать не буду. Чего нет, того нет, – сказал она.

– Тогда чего?

Щука хихикнула.

– Только что ты попросил меня о невозможном. Теперь тебе придётся выплатить мне небольшую неустойку.

Гуня энергично поскрёб рукой щетину. Послышавшийся звук напомнил скрежет новой наждачной бумаги.

– А чего я такого пожелал-то? Не врубаюсь, – произнёс Гломов с недоумением. Ему казалось, что он был осторожен.

– Напоминаю. Пять минут назад ты сказал: «Хочу, чтобы у меня была бутылка пива, я сидел бы в кресле, а Гробыня массировала бы мне плечи».

– Что мне, пива нельзя, что ли? – возмутился Гломов. С его точки зрения, желание было вполне безобидным.

– Отчего ж нельзя? Тебе уже всё можно. Долгохонько же ты в Тибидохсе подзадержался, – вкрадчиво сказала щука.

– Тогда чего? Ты не можешь устроить, чтобы Гробыня сделала мне массаж? Или тебе колдовать в лом? – с обидой спросил Гломов.

Щука шевельнула хвостом.

– Со Склеповой, конечно, сложнее. Нрав у неё тот ещё. В хорошем настроении она и сама тебе плечики помассирует, а в плохом пожалуй что и шею свернёт. Однако дюжина хорошо подготовленных купидончиков с бронебойными стрелами решили бы и эту проблему… Нет, Гунечка, тебя сгубила банальная жадность.

– Ты не темни, конкретно говори.

– Вспомни, что ты добавил к своему желанию. Ты добавил, что хочешь, чтобы пива в бутылке было больше, чем воды в Мировом океане, и чтобы оно было ядрёней, чем лава в Тартаре. Этого я выполнить не могу, несмотря на всю силу своей магии. В крайнем случае, тютелька в тютельку. Но уж точно не больше и не ядрёней… Так что расплачивайся, Гломов! Твой час пробил!

Щучка-внучка нетерпеливо подпрыгнула в ведре, обдав Гуню гниловатой водой.

– У всякого человека и даже у каждой щуки есть свой пунктик, – продолжала она. – Эдакое, знаешь ли, желаньице. Иногда нелепое, даже вздорное. Такой пунктик есть и у меня, ничего не попишешь. Борюсь с собой, борюсь, плавники вон все себе изгрызла, хвост искусала… Но, думаю, лучше сказать своему желанию «да» и раз и навсегда избавиться от комплексов!

– Что за желание-то? – опасливо поинтересовался Гломов.

Щука приоткрыла рот. Зубы у неё были мелкие, как пилки.

– Э-э… ну если ты хочешь знать… Видишь ли: мне давно хотелось съесть человеческое сердце. Не какое-нибудь вообще сердце, а сердце очень глупого и очень здорового человека… Твоё сердце, Гуня!

– Э-э, ты чего?! Это типа шутка? Я же так умру! – растерялся Гломов.

– Не говори таких ужасных слов, умоляю! – сказала щучка-внучка. – Я слышать ничего не желаю. Твоя смерть мне не нужна. Только сердце. Остальное можешь оставить себе.

Гуня сглотнул слюну.

– Но я же не смогу жить без сердца!

– Ну, родной, это уже частности. Никогда не следует зацикливаться на деталях, – небрежно сказала щука.

– Ты говорила про здоровое сердце. А разве я здоровый? Когда я приезжаю на каникулы, моя маманя всегда вздыхает, что я тощий и бледный. И что мой дедушка зашиб бы меня одним пальцем, – цепляясь за соломинку, заявил Гломов.

– Твой дедушка был цирковым силачом? – заинтересовалась щучка.

– А оно ему надо было – грыжу рвать? Он всю жизнь проработал в магазине «Рыболов-спортсмен». Продавал спиннинги и телескопические удочки. В девяносто два года поехал на охоту, выпил и заснул на морозе.

– Жаль, я не была знакома с твоим дедушкой. Его бы сердце мне подошло, особенно учитывая моё отношение к рыболовам-спортсменам. Однако дела это не меняет. Приступим! Зажмурься и считай до трёх… Будет не больно, обещаю. Никакой патологоанатомии, сплошная магия…

Щучка высунулась из ведра и уставилась на Гломова. Гуня пугливо попятился.

– Может, своё желание я возьму назад? – спросил он с надеждой.

– Поздно, дружок! Считай! Ну!.. – рявкнула щука.

Из её плоских рыбьих глаз ударили красные лучи. Соприкоснувшись, они сгустились и скользнули вниз, прочертив на каменном полу узкую раскалённую борозду.

Гуня понял, что его не пожалеют. В конце концов, его дедушка, разделывая рыбу, не задумывался, насколько это приятно самой рыбе. Рыба есть рыба. Вот и щука, похоже, рассуждала в том же духе: человек есть человек.

– Считай! – приказала щука.

Раскалённый луч пополз по камням к ногам Гломова. Гуня резво отскочил:

– Хорошо, хорошо! Успокойся! Я понял. Начинаю считать!

– Давай! – мрачно сказала щука.

– Один… два… Аморфус телепорцио! – внезапно крикнул Гломов и вскинул руку.

Алая искра помчалась к щуке. Щуку окутало светлое облако, и она исчезла, успев лишь грозно щёлкнуть зубами. Вместе со щукой исчезло и ведро. Остался только влажный круг на полу.

Гуня вытер вспотевший лоб. Перстень на его руке был горячим и обжигал кожу.

– Надеюсь, я зафутболил эту кильку в томате достаточно далеко и она не вернётся… Спасибо Склеповой, что хоть чему-то меня выучила, – сказал он.

* * *

Герман Дурнев, бывший депутат, повелитель В.А.М.П.И.Р, наследник графа Дракулы и просто разносторонний человек, переживал нелёгкие времена. На втором десятке лет совместной жизни тётя Нинель ушла от него. Не то чтобы окончательно и бесповоротно, но всё же ушла. Собрав два чемодана самых необходимых вещей, она произнесла трескучую речь, в которой подвергла резкой критике нравственные достоинства супруга, пожелала ему счастья с секретаршей, на скорую руку всплакнула, ухитрившись не повредить макияж, и шумно хлопнула дверью, едва не расплющив подслушивающего Халявия.

Дядя Герман подозревал, что этот цирк был продуман заранее и тётя Нинель на самом деле взяла путёвку и укатила в дом отдыха, но всё равно переживал, тем более что никакой связи с ней не существовало. Свой сотовый она демонстративно метнула ему под ноги.

Три дня он прожил один, с досады моря голодом таксу и ворча на Халявия, недавно нагло укравшего золотую сковороду и прокутившего её с манекенщицами. После загула Халявий ходил бледный, с мешками под глазами, держался за стены и жадно пил воду из-под крана. Пару раз он пытался превратиться в волка, но так и не сумел перекувырнуться через нож.

Холостякующий дядя Герман убедил себя, что не ждёт звонка тёти Нинели, и верил в это искренно. Когда же телефон вдруг зазвонил, он неожиданно для себя кинулся из коридора и прищемил дверью палец. Звонили из автомастерской.

– Дурнев Гэ? Вы сдавали нам свой «Мерседес» с жалобой на заедание стеклоподъёмника? – поинтересовался бодрый канцелярский голос.

– Ну, – невнятно сказал Дурнев, держа прихлопнутый палец во рту.

– Стеклоподъёмник мы, к сожалению, сделать не сможем. У нас нет запчастей. Зато мы провели бесплатную диагностику вашего авто и обнаружили, что вам неправильно установили колонки. Их слишком много, и, когда включаешь звук на полную громкость, автомобиль подскакивает и теряет сцепление с дорогой. Кроме того, желательно заменить автоматическую коробку передач. Мы можем заняться этим прямо сейчас. Все двадцать наших механиков случайно оказались свободными.

– У меня на коробку жалоб не было, – удивился Дурнев.

– И не будет! – жизнерадостно заявил голос.

– Хорошо, мальчики! – сказал дядя Герман послушно. – Меняйте что хотите! Машина на гарантии.

Бодрый голос на мгновение сделал траурную запинку, но тотчас выправился и стал ещё убедительнее:

– Мы сожалеем, но ваша гарантия недействительна. Вы ни разу не приехали на ТО. Кроме того, вы расписались в неположенном месте и пробили бумаги дыроколом, чего делать не следует. Подтверждаете заказ и оплату?

– Подтверждаю, – смиренно согласился дядя Герман. – Как, кстати, вас зовут?

– Сергей… Сергей Васильевич.

– Большое спасибо, Сергей Васильевич! Начинайте творить.

Дурнев повесил трубку, посмотрел на телефон и нехорошо ухмыльнулся. Его глазные зубы выдвинулись и тотчас спрятались.

– Думают: обдурили меня… Ах, мальчики, мальчики! За «Мерседесом» я пришлю Бума и Малюту! До старости ни один работник автомастерской не сможет смотреть фильмы ужасов. Кроме того, одну гайку им придётся закручивать втроём, потому что у всех будут дрожать руки, – сказал он с предвкушением.

В комнату, виляя бёдрами, вошёл Халявий и томно остановился возле кресла дяди Германа.

– Дурнев, а Дурнев! Ты никогда не задумывался, что фамилия у тебя говорящая?

– В смысле? – нахмурился дядя Герман.

– Германчик! Я же сто раз тебе говорил: после принятия ванны не забывай вытаскивать пробку!

– С какой стати?

– А с такой, что у нас в джакузи плавает тухлая рыба!

– Ну и что?

– А то, что она не только плавает. Она ещё и хамит! – наябедничал Халявий.

– Кому хамит? – недоумевал дядя Герман.

– Мне, маленькому Халявочке, который один у тебя остался, не считая этой вытянутой пародии на собаку! – плаксиво пожаловался оборотень.

Дурнев пожал плечами и направился в ванную. В чёрной джакузи, изредка от скуки всплывая желтоватым брюхом кверху, плавала и меланхолично шевелила плавниками большая зубастая щука.

Заметив, что в ванной кто-то появился, щука высунула голову из воды и уставилась на Дурнева:

– Нашего полку прибыло! Что мы имеем?.. О, Герман Дурнев! Пол внешне неженский. Год рождения такой-то. Рост 1 метр 88 см. Собственной магической силы не имеет, использует артефакты вампомира… Слушаю вас, Герман Никитич! Что скажете, молодой и красивый?

– Кто ты такая? – хмуро спросил Дурнев.

После того как его дочь оказалась в Тибидохсе, а сам он стал повелителем В.А.М.П.И.Р, дядя Герман уже не удивлялся таким банальным мелочам, как ораторствующие зверушки, птички и рыбки.

– О, зовите меня просто щучка! Щучка-внучка!

– Приятно познакомиться! – влез в разговор Халявий.

Делая вид, что хочет поздороваться, оборотень как бы невзначай потянулся к пробке, чтобы спустить воду, но щука щёлкнула зубами, заставив его поспешно отдёрнуть ладонь.

– Без фокусов! – сказала щучка с угрозой.

Из её глаз брызнуло красное сияние, отбросившее незадачливого Халявия на стену ванной. Халявий пискнул и сполз по стене.

Дурнев предусмотрительно попятился.

– Несколько правил! Зарубите их на хрящевых выступах, которые вы, жалкие млекопитающие, называете носами! – сурово произнесла щука. – Правило первое: воду не спускать! Правило второе: без спросу ко мне в ванную не заходить! Когда купаюсь, я делаюсь нервная, а купаюсь я целый день! К тому же я не одета. А теперь брысь! Я буду отдыхать и вынашивать планы мести!

Халявий с Дурневым переглянулись и разом кинулись из ванной, захлопнув за собой дверь.

– Эй, вы там! Я чувствую, где-то здесь поблизости есть собака! Принесите её сюда! Я проголодалась! – донеслось из-за двери.

Такса Полтора Километра заскулила из-под дивана, точно понимала, что речь идёт о ней. Дурнев глубоко вздохнул и направился в комнату.

– Германчик, что ты собираешься делать? – трусливо спросил Халявий.

– А что тут сделаешь? Избавиться от таксы соблазн, конечно, большой, но что скажет Нинель? Надо сражаться! – произнёс Дурнев.

Он извлёк из шкафа шпагу и задумчиво потрогал пальцем, острая ли она.

– И на всякий случай, просто промежду прочим! Имейте в виду: вампирское холодное оружие на рыб не действует! – поспешно крикнула из ванной щука.

Глава 3
ПАРИК ДЛЯ ЗЛАТОВЛАСКИ

Таня недоумённо смотрела на прядь светлых волос, туго перевязанную тонкой лентой, некогда красной, но теперь выцветшей. Вот и всё. Больше в свёртке не было ничего: ни записки, не объяснений.

– Ого, последний привет из парикмахерской! Ну и чьи это космы? – поинтересовалась Склепова.

– Не знаю.

– И что тебе надо делать с этими магическими патлами? Пустить их на паричок? Или это тонкий намёк, что рыжей Таньке пора краситься? Сколько можно – с первого курса ни разу ничего с собой не учудить! Для меня и неделя с одним цветом волос нереально! Меня бы народ не понял, и человечество осудило! – рассуждала Гробыня.

– Склепова, утихомирься! Разве не ты подарила мне этот ящик? – заметил Ягун.

– Когда я дарила шкатулку, она была пустой, как твоя голова. Через год – я была уверена точно, там появится какая-нибудь гадость. А вот что там обнаружится через два-три года – я и представления не имела. Может, вовсе и не гадость, а нечто совершенно иное, – произнесла Гробыня.

Она ещё некоторое время заинтересованно разглядывала прядь в руках у Тани, а затем, быстро выпалив: «Вшей хотя бы нет? И на том мерси. Дай взглянуть!» – попыталась выхватить у неё волосы.

Однако, как оказалось, это была не самая мудрая затея. Внезапно Гробыня завопила и отдёрнула пальцы. Таня с удивлением обнаружила, что перстень Склеповой дымится. Похоже было, что его магия только что вошла в столкновение с другой магией и была побеждена.

– Если это не для меня, надо было словами сказать! Ненавижу эти хамовитые артефакты! – возмутилась Гробыня, дуя на пальцы.

Пипа посмотрела на часы и демонстративно зевнула.

– Ну всё! Уже три часа! – сказала она решительно. – Кто как хочет, а я баю-бай! Всех лишних попрошу покинуть помещение! Всех нелишних попрошу заглохнуть!

Ягун покосился на Пипу, осторожно подзеркаливая. Пространство вокруг дочки дяди Германа накалялось. Это было верным признаком того, что Пипа раздражена и вот-вот может полыхнуть интуитивной магией. Магия же эта обычно бывала такой силы, что даже Поклёп Поклёпыч предпочитал особенно не доводить её на своих уроках.

– Я как раз собирался сказать всем: спокойной ночи! Пока, Танька! – произнёс Ягун и отчалил.

Пипа заснула почти сразу, Гробыня минут через десять. Посмотрев на неё, Таня подумала, что во сне Склепова имеет мирный вид. Вполне можно было допустить, что когда-то в мире лопухоидов эту брутальную молодую дамочку, которая теперь всерьёз собиралась ставить на место Вия, звали Анечкой и она гладила щекой пушистые варежки.

Таня некоторое время повертела странную прядь в руках, а затем, толком так и не поняв, что с ней делать и чего от неё ждать, сунула её в одно из отделений футляра от контрабаса, предназначенное для мелких предметов. Феофил Гроттер, лично пошивший когда-то футляр из драконьей кожи, был очень деятельный и предусмотрительный старичок, любивший со вкусом устраивать свой быт.

– Felix qui potuit rerum cognoscere causas [2], – скрипучим, но довольным голосом заявил Феофил.

Должно быть, он отслеживал все мысли, которые касались его лично.

Вскоре Таня уже спала. Сон её был прерывистым и беспокойным. Что-то неопределённое, но вязкое и неотступное тревожило её. Во сне она металась по кровати. То казалось ей, что она едет на верхней полке поезда куда-то далеко, спит и боится свалиться. То чудилось, что одеяло не одеяло вовсе, а ковёр-самолёт, который душит её своими кистями. Уже под утро, вконец заблудившись в своих кошмарах, Таня внезапно увидела золотистую нить, похожую на нить Ариадны из магических мастерских на Лысой Горе. Нить пронизывала её сон и куда-то уводила.

Следуя за нитью, Таня во сне села на вагонной полке и тотчас поняла, что сон завершился. Она была на своей кровати, в Тибидохсе. В окно, лишённое Чёрных Штор, била луна.

* * *

Таня провела рукой по лицу и снова хотела лечь, но внезапно увидела, что лучи луны, странным образом сплетаясь в золотистую нить, ныряют под дверь. Это было так непривычно даже для мага, который по определению не должен ничему удивляться, что Таня поспешно встала, быстро оделась и последовала за нитью. Как нередко бывает при пробуждении на рассвете, сознание у неё было очень ясное, лишённое дневных сомнений и страхов. Иначе она, разумеется, задумалась бы, стоит ли идти неизвестно куда, следуя за лунным светом.

Золотистая нить, висевшая в воздухе, вела по коридору мимо пустой в этот час общей гостиной и дальше, в тишину и ночь. Таня решила было, что нить указывает путь к Главной Лестнице, но нет. Миновав лестницу, нить некоторое время попетляла по редко посещаемым коридорам Жилого Этажа, где, по слухам, находились замурованные двери нескольких давным-давно проклятых комнат, а затем Таня увидела, что нить решительно сворачивает к старой каменной вазе и, пройдя сквозь неё, исчезает в стене.

Покрутившись рядом, Таня хотела уже вернуться, ибо, в отличие от нити, у неё были проблемы с прохождением сквозь стены, но внезапно её посетила простая и очевидная мысль.

Она подошла к каменной вазе и попыталась сдвинуть её. Массивная ваза отнеслась к её стараниям с любознательным интересом мамонта, которого пытаются стащить с места и запинать два хомяка. Таня лишь выпачкала ладони липкой пылью.

Антиллум древнидис! Шляпа! – недовольно уронил перстень.

Несколько секунд Таня заторможенно размышляла, что это может означать, а затем сообразила. «Антиллум древнидис!» было заклинание поиска секретных ходов, которое они когда-то давно проходили, но толком она его так никогда и не использовала. Под словом же «шляпа» Феофил имел в виду… хм… ну, будем считать, что всё же головной убор.

Таня на несколько секунд задумалась, отошла на пару шагов, подняла перстень и, начертив руну, ибо одного заклинания в данном случае было недостаточно, произнесла:

Антиллум древнидис!

Ничего не изменилось. Зелёная искра скользнула по перстню, но даже не оторвалась от него и очень скоро погасла. Всмотревшись в пылавшую в воздухе руну, Таня стёрла её ладонью и попыталась ещё раз, добавив резкую горизонтальную черту, о которой прежде не вспомнила. Теперь даже Медузия, некогда полгода терзавшая их курсом рунной каллиграфии, не нашла бы к чему придраться. Она бы только хмыкнула и чуть опустила подбородок – максимальное одобрение, которое можно было у неё получить.

После произнесения заклинания зелёная искра послушно скользнула к руне, повторила все её изгибы, а затем, направившись к вазе, трижды коснулась её в разных местах. Тане осталось лишь повторить всё за искрой.

Каменная ваза крупно задрожала и неохотно отодвинулась с видом сурового стража, вынужденного пропустить в Эдемский сад грешника по бесплатному билету. Сразу за вазой в стене обнаружилась лестница, такая узкая, что Тане приходилось подниматься, выставив вперёд одно плечо. В противном случае она цепляла бы стены. Ступеньки же, напротив, были высокие до невозможности. Таня подумала, что лестница, должно быть, сделана для циклопов-дистрофиков.

Золотая нить уверенно указывала направление. Бьющий от неё тусклый свет разбрызгивался по влажным каменным стенам. После ста сороковой ступени, когда Тане начало казаться, что она уже едва ли не под самой крышей Тибидохса, проход внезапно расширился. Девушка оказалась на площадке размером примерно пять метров на пять с узкой, пробитой в стене бойницей, в которую пробивался свет луны. Значит, бойница выходила на ту же сторону, только теперь она находилась на полсотни метров выше, почти под самой крышей Большой Башни.

В центре площадки на небольшом возвышении, чертя тросточкой по столетней пыли под ногами, сидел юноша. Его кожа в лунном свете казалась голубой. Таня отпрянула. Она была убеждена, что об этом секретном ходе никто, кроме неё, не знает. Лишь пролетит глухой ночью призрак в белом одеянии или, спасаясь от Недолеченной Дамы, резвым потусторонним зайчиком проскочит поручик Ржевский.

Юноша поднял бледное лицо. Таня узнала Глеба Бейбарсова. Вот уж кого она не ожидала тут встретить.

– Здравствуй! – сказал Бейбарсов.

– Откуда ты здесь?

Глеб пожал плечами:

– В общем, ниоткуда. Рад, что ты нашла дорогу.

– Я нашла дорогу? – недоумённо повторила Таня.

– Ты пришла, потому что я звал тебя. Это я посылал тебе сны! Я сомневался, правильно ли сделал, что закрыл секретный ход, – спокойно ответил Бейбарсов.

Он приподнял трость, и Таня увидела вокруг ручки золотистое сияние. Её окутывал клубок невесомых световых нитей.

– Ну да, – сказал Глеб, проследив направление её взгляда. – Моя бамбуковая трость притягивает лунный свет. Она полая.

– Там внутри что-то есть? – спросила Таня, вглядываясь в странные очертания клубка.

Бейбарсов ускользающе усмехнулся.

– Лучше не спрашивай. Чтобы отнестись к тому, что там внутри, правильно и без омерзения, нужно быть некромагом.

– Я не хочу ничего с тобой обсуждать. Вообще это свинство – вытаскивать человека ночью из кровати тёмной магией, – сказала Таня.

– Знаю.

– Ты что, всё знаешь? Ты опоздал. Вакансия занята. По части всезнайства у нас Шурасик, – отрезала Таня.

Бейбарсов отнёсся к этому выпаду с чудовищным спокойствием. Таня даже обиделась. Её упорно не воспринимали всерьёз. Относились к ней хотя и нежно и терпеливо, но как к маленькой, довольно глупой девочке.

– Ты дрожишь. Тебе холодно, – сказал Бейбарсов. Он, как видно, вообще предпочитал не спрашивать, а утверждать.

Таня машинально кивнула, прежде чем задумалась, стоит ли признаваться.

Она думала, что Бейбарсов с видом усаживающейся на гнездо курицы начнёт стаскивать с себя свитер, как это обычно делал Ванька Валялкин, и собиралась гордо отказаться, но Бейбарсов поступил иначе.

Он поднял руку, повернул её ладонью к потолку, и на ладони его внезапно вспыхнуло длинное рыжеватое пламя. От пламени с треском отрывались белые искры, похожие на искры бенгальского огня. В тесной комнате под чердаком сразу стало тепло.

– Тебе не больно? – спросила Таня с изумлением.

Творить заклинания огня могла и она. Для мага пятого года обучения в этом не было ничего особенно сложного. Но не на собственной коже, разумеется. Коже, как правило, не хватало фантазии отнестись к огню с юмором.

– Нет, не больно, – сказал Бейбарсов. – Старуха учила нас и не такому. Дважды она заставляла нас спать в огне, таком жарком, что дверца печки накалялась докрасна. Я почти было сгорел, но меня подстраховала Аббатикова. А потом я и сам разобрался в характере этой магии… Не думаю, однако, что тебе тоже стоит это повторять. Тебя не защищает то, что защищает меня.

– А что защищает тебя?

Бейбарсов высоко поднял руку. Огонь жадно взметнулся к высокому потолку, и Таня увидела переплетённый рисунок из запрещённых рун, переходивший на стены. Голова у неё закружилась от натиска чёрной магии.

– Это необычный зал. Некогда – много лет назад – здесь собирались тёмные ученики Тибидохса. В самую длинную ночь года они приходили сюда с Жилого Этажа для совершения тайного ритуала. Тогда же выбирали короля и королеву тёмного отделения, которые считались полноправными повелителями весь год. Того, кто проговорился бы об этих встречах светлым, ждало отсроченное проклятие и мучительная смерть. Затем, уже при Сарданапале, традиция постепенно забылась, – пояснил Бейбарсов.

– Откуда ты знаешь про ход и ритуал? – спросила Таня. Ни она, ни Ванька, ни Ягун ни о чём таком и не подозревали, хотя проучились здесь не один год и облазили всю школу.

– Мне рассказал ваш библиотечный джинн. Абдулла, кажется, – небрежно пояснил Бейбарсов.

Таня поразилась, как скоро джинн Абдулла признал в Глебе своего и доверил ему тайну, хотя Бейбарсов вёл себя скромно, спокойно, не ходил в перстнях с черепами, не орал, что он темнее ночи, и не смазывал накладные ногти ядом гюрзы, как некогда это делала Попугаева.

Вот он – истинный опасный некромаг, который живёт, даже не задумываясь о том, какую магию творит.

– Не думаю, что даже Шурасику известно об этом секретном ходе. Чем, интересно, ты так быстро добился расположения Абдуллы? – спросила она задумчиво.

Бейбарсов пожал плечами.

– Не знаю даже… Странный старикан. Он почему-то сразу хорошо ко мне отнёсся, когда мы встретились в три часа ночи на старом Тибидохском кладбище у склепа Чумы-дель-Торт, – небрежно сказал Глеб.

У Тани закружилась голова. Ей почудилось, что грозное имя, коснувшись тёмных рун, обрушилось на неё сверху камнепадом. Если бы Бейбарсов не подхватил её, она бы упала. Невероятно, что он вообще может произносить это имя. Прежде она считала, что это в состоянии сделать только Сарданапал, она и, возможно, этот неведомый юнец Мефодий Буслаев, про которого говорят, что ему проще открыть магией врата Тартара, чем заставить сработать простенький Пундус храпундус.

– Старое кладбище? Склеп Чумы? Разве Чума… разве от неё что-то осталось после титанов? Сарданапал никогда ничего нам не говорил, – сказала она охрипшим голосом.

– Малышка, – произнёс Бейбарсов сострадательно. – Ты не обижайся, но у меня такое ощущение, что это не я, а ты только что прилетела сюда из глухой чащи.

Таня кивнула:

– Угу. Пипа тоже говорит, что это смешно, когда москвичи спрашивают у иногородних, как им пройти на какую-нибудь улицу. Но часто это так и происходит. Закон природы. Когда люди боятся отстать, они чаще всего обгоняют.

Бейбарсов наконец перестал водить тросточкой по полу и отставил её в сторону. Одновременно он опустил ладонь с полыхавшим на ней огнём, и Таня случайно увидела, что на пыли, где только что скользил край трости, начерчен чей-то профиль. Прежде чем она успела разглядеть что-либо ещё, Глеб поспешно поставил на него ногу. Таня даже поморщилась, таким безжалостным ей это показалось.

– И зачем ты вытащил меня сюда среди ночи? Ты в курсе, что я встречаюсь с Ванькой? – спросила Таня.

– Да.

– И что ты по этому поводу думаешь?

– Я не обязан ничего думать по этому поводу. Я-то с ним не встречаюсь, – хладнокровно отвечал Бейбарсов.

– Ты всегда такой наглый? По-твоему, я должна терять голову всякий раз, как увижу некромага? – возмутилась Таня.

– Тебе решать. Но если серьёзно, я на это не надеюсь. В меня никто никогда не влюблялся, – улыбнувшись, проговорил Бейбарсов.

– То есть ты хочешь сказать, что никогда никому не нравился? – с сомнением спросила Таня, вспоминая о Гробыне, которая слишком уж часто в последнее время упоминала Глеба в своих разговорах. Разумеется, она перевирала его фамилию, называя его то Купайтазиковым, то Грызисухариковым, то Кусайматрёшкиным, но в варианте Гробыни это-то и было как раз подозрительно. Правда, она могла и ошибаться.

– Скорее всего, никому, – сказал Бейбарсов. – Когда ведьма меня украла, мне было столько лет, что всех девчонок в мире я променял бы на одну машину с радиоуправлением. Ну а далее несколько лет вообще выпали из жизни. Когда повсюду в землянке валяются кости и высушенные человеческие внутренности, а за окном бродят не похороненные в войну солдаты из увязшего в болотах подразделения СС и предлагают купить мундиры и ржавые ордена, как-то совсем не до мартовских настроений… К тому же были и другие причины. Как-нибудь, возможно, я расскажу тебе.

– А Аббатикова и Свеколт?

– У них, я думаю, то же самое. Ленка Свеколт всё время училась. Под конец даже старуха-ведьма от неё спасалась, так Ленке хотелось узнать все тайны некромагии. А Аббатикова… – Глеб задумался. – Знаешь, похоже, Аббатиковой я когда-то нравился. Но не думаю, что это было настоящее чувство. Так, что-то детское, поверхностное, едва ли серьёзное…

Таня спохватилась, поймав себя на мысли, что начинает его жалеть. А от жалости до любви, как известно, один шаг. Разве не так же она когда-то полюбила вихрастого Валялкина?

– И из-за того, что ты жил у ведьмы, ты решил за мной ухаживать? У тебя нет шансов, – заявила Таня решительно.

Всё-таки этот тип, сдёрнувший её ночью с постели и заставивший следовать за золотой нитью, ужасно тревожил её в последнее время, нарушал хрупкую внутреннюю гармонию.

Глеб усмехнулся:

– Ну, нет так нет. Думаю всё же, что я ещё помучаюсь…

Таня повернулась и быстро вышла. Уже шагнув на первую ступень длинной лестницы, она повернулась, опасаясь, что Бейбарсов последует за ней. Однако Глеб этого не сделал. Он вновь чертил что-то тростью на пыльном полу, и, казалось, его занимало теперь только это.

Всю обратную дорогу Таня с раздражением думала о Бейбарсове. Он казался ей самоуверенным и напористым человеком, в котором, однако, было нечто такое, что заставляло её вспоминать о нём куда чаще, чем ей самой того хотелось.

И лишь на Жилом Этаже, подходя к комнате, она спохватилась, что за последний час вспомнила о Ваньке лишь однажды, и то приводя его в качестве аргумента для Бейбарсова. Это показалось ей таким несправедливым, таким обидным для неё и для Ваньки, что она без особого повода запустила Дрыгусом-брыгусом в Инвалидную Коляску, которая терпеливо стояла на пересечении коридоров в надежде испугать какого-нибудь первокурсника.

Коляска дважды перевернулась в воздухе, заскрипела и оскорблённо сгинула, так и не дождавшись первых петухов. Таня решительно открыла дверь своей комнаты и, едва успев сделать шаг, вскрикнула, столкнувшись нос к носу с Сарданапалом.

* * *

Гробыня Склепова проснулась оттого, что Паж настойчиво стягивал с неё шпагой одеяло.

– Ты что, зарезать меня хочешь, ревнивое создание? – возмутилась Склепова, открывая глаза.

Она совсем было собралась запустить в скелет Дырь Тонианно заклинанием и уже подняла руку с перстнем, но внезапно услышала, что кто-то нетерпеливо и, похоже, давно стучит в дверь.

– Кого ещё по ночам носит? Я предупреждала: до десяти утра меня не доставать. Раньше десяти я могу только убивать. Глом, это ты? – крикнула Гробыня.

– К сожалению, нет, милостивая государыня! – вежливо ответили из-за двери.

– Кто у нас ещё такой прихлопнутый культурой? Жикин, что ли? Шурасик? Пнистый Скряга Дыр? Мин херц Супчиков-Бульонский, поклонник Пипы и всяких прочих муз? – спросонья пыталась определить Склепова.

– Снова не угадала.

Перестав играть в угадайку, Склепова сердито дёрнула дверь и тотчас от изумления едва не ввинтилась в пол, как штопор в горлышко бутылки.

– Ой, блин! Сарданапал! Извините, академик! – прохрипела она, бросаясь закутываться в одеяло.

– Жикин, Шурасик, Гломов, Бульонов? Так вот кто ходит по ночам по комнатам девочек? – с вежливым любопытством произнёс академик.

Он прошёл в комнату и остановился в двух шагах от скелета. Воинственный Дырь Тонианно попытался сделать выпад шпагой, но академик, не оборачиваясь, утихомирил его одним щелчком пальцев.

Склепова, закутанная в одеяло, как мумия в погребальные холсты, с любопытством и страхом разглядывала академика. В этот ранний час Сарданапал был одет довольно небрежно: в крылатые сандалии, лениво помахивающие крылышками, в греческую тунику и алый плащ. Его бунтующие усы были скреплены на затылке двойными золотыми зажимами.

– А где Татьяна? Она срочно нужна мне, – спросил он с недоумением, посмотрев на пустую кровать.

– Танька? А куда она делась? – удивилась Склепова.

– Это я у тебя хотел бы спросить.

– Хм… Сейчас подумаем… Контрабас как будто на месте. Ага, я поняла! Она отправилась собирать мак для своего ручного таракана!

– Чего? – переспросил академик с недоумением.

– А вы думали, просто придумывать отговорки спросонья? Дайте мне чашку кофе и минут десять времени – я сочиню вам такую легенду, что сама в неё поверю! – хмыкнула Склепова.

Удивлённый Сарданапал уставился было на свой перстень, явно собираясь прибегнуть к магии для определения того, где проводит ночи ученица Гроттер, но как раз в этот момент дверь открылась, и в комнате появилась Таня.

Последовавшая далее немая сцена была вполне в духе развязки гоголевского «Ревизора». Однако через некоторое время всё устаканилось и актёры успокоились.

– Татьяна, я опасался разбудить тебя… хм… но, как видно, ты сама предпочитаешь вставать рано, – сказал академик растерянно.

Таня уставилась в пол. Ну что тут скажешь? Правду? Но правда в данном контексте не прозвучит, как говаривал Ягун.

– Что ж, здоровый образ жизни – это упоительно и прекрасно! Режим, режим и ещё раз режим, говорю я Медузии, когда вечером она пытается напоить меня глинтвейном… Хм… О, какие у тебя розовые щёки! Бегала вокруг Тибидохса? – выручая её, подсказал академик.

Таня пробурчала нечто, что при наличии воображения можно было принять как за «да», так и за «нет». У Сарданапала требуемое воображение, как видно, было в наличии, потому что он не стал задавать никаких дополнительных вопросов, хотя его маленькие глазки поблёскивали, пожалуй, хитрецой.

– Habita fides ipsam plerumque fidem obligat [3], – одобрительно проскрипел перстень Феофила Гроттера.

Таня села на свою кровать и подвинулась так, чтобы между ней и умиравшей от любопытства Склеповой оказался Сарданапал. В данном конкретном случае академик казался ей безопаснее жаждущей подробностей и нюансов Гробыни.

– А теперь к делу… Два часа назад я получил пакет. Его принёс очень важный купидончик в штанишках с лампасами и с необъятной кожаной сумкой. Его сопровождали две гарпии с мигалками и три патрульных хмыря на гробовых крышках. К счастью, гарпий отсекло защитное заклинание у моего окна, так что я их толком и не разглядел. Так только, пискнуло что-то и мелькнули чьи-то ноги… Скверно, очень скверно! Прежде магические школы не позволяли себе такого откровенного заигрывания с нежитью… – укоризненно произнёс Сарданапал и, видно отвлечённый какой-то неприятной мыслью, надолго задумался.

– И в пакете было… – осторожно подсказала Таня.

– Совершенно верно, – проснулся академик. – Ещё одно приглашение из спорткомитета Магщества. Его можно было бы и проигнорировать, но на нём все визы Лысой Горы. Отвертеться не удастся.

– От чего отвертеться?

– Ты летишь в Магфорд сразу после последнего экзамена. С тобой вместе летит Баб-Ягун и не только он. С того раза, когда мы говорили о поездке, произошли некоторые изменения. Теперь они хотят ещё и кого-нибудь из наших некромагов. При этом гарантируют ему полную безопасность. Не знаю, чем вызвано такое смягчение позиции в отношении некромагии, но, думаю, подвоха тут нет. Я собираюсь послать Бейбарсова… В последний раз он недурно себя показал. Вначале он и Ягун будут играть во втором составе команды невидимок, а там в зависимости от того, как себя проявят…

– Нет, не надо посылать Бе… – начала было Таня, но, внезапно ощутив острое, почти скальпельное любопытство Склеповой, осеклась.

Сарданапал, которого Таня перебила, с укором посмотрел на неё.

– Молчу-молчу… – сказала Таня быстро.

– Я не закончил… – продолжал академик. – Кроме упомянутых бумаг, в пакете была ещё одна, не скрою, неожиданная. Официальное приглашение для всего пятого курса Тибидохса плюс дополнительно для Пипы Дурневой, Генки Бульонова и малютки Клоппика.

– Приглашение куда? – мигом влезла Гробыня.

– Приглашение посетить Магфорд. Оформлено всё чин-чином. Подпись с росчерком, сургучная печать с оттиском зубов декана. Даже висельная ленточка для красоты. Разумеется, мы, преподаватели, тоже отправляемся с вами. Декан Магфорда здравый человек и понимает, что одних мы вас не отпустим.

– А-а-а! – восторженно заорала Пипа, которая, оказывается, уже не спала. – Я еду к Пупперчику! Наконец-то смогу окончательно определиться, кто мне больше нравится: он или Генка. Ой, извините, академик!..

Сарданапал посмотрел на Пипу и вздохнул.

– Ещё кое-какие подробности. Таня, Ягун и Бейбарсов будут жить с игроками команды Магфорда и принимать участие в тренировках. Остальные же – в гостевом корпусе и, разумеется, без тренировок, но с развлекательной программой. Через две недели все пятикурсники возвращаются в Тибидохс. За исключением всё тех же Ягуна, Бейбарсова и Тани, которые остаются ещё на шесть недель до матча со сборной мира. Вот, собственно, всё, что я собирался сказать…

Академик снова посмотрел на Таню. Той почудилось, что Сарданапал хочет добавить ещё что-то, но его останавливает, что в комнате они не одни.

– В общем, я надеюсь, всё будет хорошо. И плевать на дурные предзнаменования! – произнёс наконец академик, словно старался убедить себя, и вышел из комнаты, по рассеянности сделав это сквозь закрытую дверь.

Склепова добежала до двери и, придерживая одеяло, выглянула в коридор. Убедившись, что Сарданапал ушёл, она с радостным воплем принялась кружиться по комнате и кружилась до тех пор, пока не потеряла равновесие и не оказалась в объятиях у верного Пажа.

– Дурные предзнаменования! Ха! С каких это пор они мешали красивым девушкам завоёвывать мир? – выдохнула она, с хохотом изгибаясь в руках у скелета Дырь Тонианно.

Глава 4
БУДЕШЬ МАЛО ЗНАТЬ –
НИКОГДА НЕ СОСТАРИШЬСЯ

– Ну, ветеринарная магия как будто позади! – бодро сообщил Баб-Ягун, когда бабуся подошла, чтобы заговорить ему длинные десятисантиметровые царапины на руках, оставленные когтями гарпий.

– Угу, – созерцая себя в зеркало, мрачно согласилась Таня, у которой точно такая же царапина – разве что гораздо длиннее – тянулась от глаза к подбородку. – Повезло, что хоть не на лбу! – буркнула она, отворачиваясь от стекла.

В магпункте кроме неё, Баб-Ягуна и Ягге находились ещё Ванька и Верка Попугаева. Последняя пребывала в глубоком обмороке после того, как гарпия капнула на неё помётом. Ягге то и дело подносила к Веркиному носу пузырёк с нашатырём. Нашатырь почему-то не действовал, и Попугаева продолжала живописно лежать без чувств. Тане, однако, казалось, что даже в обмороке Верка продолжает сканировать и запоминать всё, что происходит вокруг.

– Во всём надо видеть хорошие стороны. Одним экзаменом меньше. Теперь всего только и остались: основы белой магии, теоретическая магия, практика сглаза, нежитеведение и история магии, – жизнерадостно продолжал Ягун.

– Другими словами, это Сарданапал, Поклёп, Зубодериха, Медузия и Безглазый Ужас. Причём Безглазый Ужас явно оставлен на десерт, – сказал Ванька.

Ран, после многих из которых могли остаться шрамы, у Ваньки было втрое больше, чем у Ягуна и у Таньки, а всё потому, что, помогая Тане поймать вырвавшуюся у неё гарпию, он случайно забыл о своей. При этом, как оказалось, его гарпия о нём не забыла.

Таня посмотрела на Ваньку. Он – исцарапанный и радостный, так мило и наивно улыбался ей и вообще был весь такой Ванька (ну прям слов других не найдёшь – Ванька и Ванька!), что ей захотелось обнять его и взъерошить ему волосы. Но тотчас невольно вспомнился усмехающийся Бейбарсов, чертящий тросточкой на пыльном полу. И хотя Глеба рядом не было, он незримо стоял между ними. Чувство вины захлестнуло Таню как удавка. У неё перехватило дыхание. Она повернулась и выбежала из магпункта.

Ванька бросился было следом, но остановился на пороге и растерянно посмотрел на Ягге. Та только руками развела и, пробурчав что-то про шестнадцать глупых лет, дёрнула Ягуна за рукав.

– А ну не вертись, а то ошибусь! Будет как в прошлый раз, когда у тебя вместо того, чтобы порез затянулся, пальцы на ногах срослись!.. Ничего молодёжь нынче не понимает! Пока сами в Тартар не скакнут, не поймут, что горячо! – сердито прикрикнула она на внука.

Не прерывая обморока, Верка Попугаева свернулась калачиком и, нашарив подушку, набитую душистой одолень-травой, сунула её под голову. Попугаева всё в жизни предпочитала делать с комфортом. Даже находиться в бессознательном состоянии.

* * *

– Никому не хочу навязывать своего мнения, но, поскольку экзамен принимаю всё-таки я у вас, а не вы у меня, вам придётся сделать то, о чём я вас попрошу, – сияя добродушнейшей из всех существующих улыбок, поведал академик Сарданапал. – Каждому я вручу листок с тёмным заклинанием, которое нужно превратить в светлое. Соответственно ученикам тёмного отделения будут розданы светлые заклинания, которые они должны превратить в тёмные.

– А если у нас не получится? – крикнул с места Семь-Пень-Дыр.

Сарданапал вздохнул.

– Заклинания мне помогали записывать Медузия и Великая Зуби, и сдаётся мне, подобрали… м-м-м… весьма своенравные. Так что моё пожелание, чтобы у вас получилось, иначе заклинания могут обидеться.

Он покосился на Ягге, которая стояла наготове около окна. Вид у Ягге был осуждающий. В руках она держала походную аптечку, с которой обычно приходила на драконбольные матчи.

Сарданапал взял со стола пачку белых листов и решительно подбросил её над головой. От перстня академика оторвалась зелёная искра. Подхваченные неосязаемым ветром растрёпанные листы метнулись к партам и легли на столы напротив тех, кому предназначались.

По бумаге пошли волны. Бумага выглядела такой пористой, что, казалось, рука, которая прикоснётся к ней, провалится по локоть неведомо куда.

Зализина, по ошибке сцапавшая лист Кузи Тузикова, сидевшего с ней за одной партой, завизжала. Лист посерел, затем потемнел, начиная с центра. Сухой раскатистый взрыв подбросил парту на полметра вверх и аккуратно вернул на прежнее место. Узкий столб холодного огня взметнулся к потолку.

К закопчённой Зализиной заспешила Ягге с мазью от ожогов. Зализина выла, прерывая вой короткими взвизгами.

– Лиза, соберись и перестань терзать мои барабанные перепонки! Ты не в оркестре!.. Предрекаю, что до конца экзамена ты доживёшь… Покажи ладони! – решительно распорядилась Ягге.

– Ах, Зуби, Меди! Ну зачем все эти свирепости? Девочки, я же просил что-нибудь мягкое, что-нибудь доброе! Например, берёшь чужой вариант, а он превращается в укоризненный такой тюльпанчик, который грозит тебе бутоном! – огорчился академик.

– Тюльпанчик! Нечего сказать! – фыркнула Ягге. – Да не дёргайте вы руками, барышня! У вас далеко ещё не предсмертные конвульсии! Но у вас они обязательно будут, если вы ещё раз попадёте мне по носу!

– Ах, мамочка моя бабуся! Как она её отшила! Теперь ты понимаешь, в кого я такой уродился! – восхищённо шепнул Тане Баб-Ягун.

Сарданапал откашлялся, молодецки провёл рукой по усам и продолжал:

– Тузиков, кгхм… возьмёшь другой лист! Остальные: коснитесь своими перстнями правого нижнего угла бумаги! Советую ничего больше не путать.

Едва магические перстни коснулись листов, на бумаге медленно, точно всплывая из глубины, проявились руны магических заклинаний.

Таня с недоумением смотрела на доставшуюся ей руну, которую ей предстояло превратить в её противоположность. Ей казалось, она видит её впервые. Больше всего руна походила на пару дерущихся богомолов. Значение руны Таня представляла себе очень приблизительно. Кажется, нечто связанное с временной передачей прав. Именно на это указывал характерный росчерк в нижней части руны, общий для всех рун этого класса. Поломав голову ещё некоторое время, она наконец вспомнила, что это была так называемая залоговая руна. Тёмные маги использовали её, когда передавали свой эйдос в залог стражам мрака, получая взамен необходимое умение или артефакт.

Таня честно и мучительно разглядывала руну, пытаясь припомнить, какая светлая руна могла бы быть её противоположностью и как изменить начертание, но прозрение упорно не наступало. У Тани случился особый экзаменационный ступор, известный всем, кто когда-либо сдавал экзамены. Это было ощущение, что ты не знаешь совершенно ничего и с трудом понимаешь даже само значение слова «билет». И знаешь вместе с тем, что хочешь не хочешь, а сдавать экзамен придётся.

В полном отчаянии Таня решила было обратиться к Шурасику, который, давно закончив со своей руной, скучал теперь совсем рядом – просто рукой дотянуться, но именно в этот момент стул Семь-Пень-Дыра резво подпрыгнул, сработав как катапульта, и, проехав животом по полу, Семь-Пень-Дыр уткнулся головой в ботинок прохаживающегося у доски Сарданапала. Из карманов у Дыра посыпались жабьи бородавки, дырки от бубликов и долговые расписки.

– От дополнительных замечаний воздержусь! – добродушно сказал академик, дождавшись, пока смущённый Пень поднимется на ноги. – Возвращайтесь на своё место, уважаемый, и впредь думайте своей головой. Ягге, обработайте нашему другу ссадины!

Таня уныло уткнулась взглядом в свой листок. Она поняла уже, что у Шурасика спрашивать ничего не станет. Слишком унизительно будет, если ей придётся вот так вот, на глазах у всех, пропахать носом пол.

Чувствуя, что время экзамена истекает, Таня сосредоточилась и пером Финиста стала водить по бумаге. Напрягая память, она искала другую руну – руну, которая могла бы перечеркнуть действие первой и отменить её. Это было мучительно. Всё равно что помнить чей-то номер телефона, но без двух цифр где-то в конце или в середине, и лихорадочно набирать все возможные комбинации, слыша недовольные и заспанные голоса.

– Начинаем сдавать работы! – услышала она голос Сарданапала.

Шурасик и Лена Свеколт немедленно встали. Их листы легли на стол Сарданапала почти одновременно. Другие пока медлили. Кто-то ещё надеялся списать, остальные торопливо проверяли. Таня видела, что Ягун и Ванька посматривают на неё сочувственно. Заметно было, что им худо-бедно удалось справиться со своим заданием. Оба хотят и не могут ей помочь, потому что ничего не видят на её листе. Любая же попытка перерисовать руну станет роковой.

Сарданапал нетерпеливо посматривал на песочные часы, когда Таня неожиданно ощутила, что у неё сильно чешется бедро. Казалось, в карман заползло насекомое. Достав из кармана руку, она увидела, что к пальцам пристал длинный светлый волос. Это был один из золотых волос пряди, которую не так давно преподнёс ей загадочный ящик Ягуна и которая лежала теперь в футляре контрабаса. Как этот волос вообще здесь оказался? Должно быть, это случилось вчера вечером, когда она ненадолго положила прядь в карман. Сама не зная зачем, просто повинуясь неведомому импульсу. И вот теперь она, кажется, начинала понимать, к чему всё это было.

Оказавшись на столе, волос странным образом изогнулся и притянулся к залоговой руне, перечеркнув её внешне незатейливым изгибом. Таня хотела было с досадой смахнуть его, как вдруг, следуя внезапному озарению, повторила пером Финиста причудливый рисунок изогнувшегося волоса. Волос стал белым, истончился и растаял, распространив тонкий аромат неведомых древних благовоний.

Едва Таня оторвала перо, руна замерцала и медленно начала втягиваться в белую пористую бумагу. Спустя несколько мгновений она проявилась вновь, однако теперь это была не прежняя кроваво-красная руна, пунцовевшая на листе, точно брызги крови, а светлая, лёгкая, почти воздушная. Таня с изумлением узнала руну верности. Её она знала и прежде и даже сумела бы изобразить, но никогда не подумала бы, что она так близка по написанию к грозной руне, похожей на дерущихся богомолов.

Сарданапал подошёл и заглянул ей через плечо.

– Недурственно! – сказал он ободряюще. – Вероятно, написать можно было и аккуратнее, но общее направление мысли мне нравится…

Он взял её листок и пошёл дальше по ряду, собирая оставшиеся работы.

«Не догадался!» – поняла Таня. Она сидела не шевелясь, неотрывно глядя на перо Финиста. Волос помог ей, причём сделал это так, что не сработали даже защитные заклинания. Что же это был за волос? Чья прядь материализовалась в загадочном ящике Ягуна? И чего стоило ждать от неё впредь: беды или помощи?

Ощутив лёгкий укол в ауру – укол, который может почувствовать любой, даже средней опытности маг, Таня обернулась. С последней парты, где пристроились некромаги, на неё внимательно смотрела Жанна Аббатикова.

Едва Таня встретилась с ней взглядом, Аббатикова слегка пожала плечами и отвела глаза. «Я нравился ей когда-то. Но не думаю, что это было настоящее чувство. Так, что-то детское, едва ли серьёзное», – вспомнила она слова Бейбарсова. Возможно, он говорил это как-то иначе, но суть была такой.

А что, если Глеб ошибался?

* * *

– Гроттерша, а Гроттерша! – сладко окликнула Склепова, когда после обеда Таня вошла в комнату, собираясь взять прядь волос и показать её джинну Абдулле.

По тонким губам Гробыни бродила коварная улыбка. Разные по величине глаза смотрели с внимательным вызовом и задором.

«Ну вот, – подумала Таня, – сколько раз я это слышала! Начинается».

– Гроттерша, а Гроттерша! Пробочки серные из ушей вынь, а? – продолжала Склепова.

– А ты язычок спрячь! А то серная кислота капает.

– О, есть контакт! А я опасалась, что связисты линию не протянули! – обрадовалась Склепова. – Лютик, Лютик, это Подорожник! Как слышите меня?

– Подорожник, слышу вас нормально! Уберите ноги с моей кровати и не воняйте, пожалуйста, лаком. Приём!

Гробыня с неохотой переложила ноги на собственное покрывало и улеглась на спину. Кисточка продолжала заботливо порхать у её ногтей.

– Гроттерша, а ты знаешь, что ты хорошая девочка? – промурлыкала она.

– Не поняла, это что, наезд? – спросила Таня.

– Не-а, не наезд. И даже не повод для драки. Это ярлычок такой на тебе висит. И теперь ты хоть Сарданапала из базуки убей или в грязи выкупайся, всё равно ты так навсегда и останешься «хорошей светлой девочкой».

– И что, это плохо?

– Хорошо, плохо – какая разница? Просто хорошие девочки в сто раз чаще попадают в неприятные истории, чем плохие девочки. Причём не потому даже, что ходят по тёмным улицам, а потому, что в голове у них синий туман и сплошная эйфория. Идеализм… хе-хе… такой высокой пробы, что клейма некуда ставить.

– Ты это о чём?

– Всё о том же, о птичках! Вот сейчас ты Крушитележкиным слегка увлеклась.

– Я? Да чихать я хотела на твоего Потрошислонищева!

Гробыня зашевелила губами, пробуя слово на вкус.

– Не, Потрошислонищев не катит. Это для Глеба слишком брутально. Ему больше подходит: Догоняйжирафчиков… Так вот, Гроттерша, Кусайпёсиков тебе совсем не пара. Я, конечно, понимаю, что неопытной девочке легко потерять голову. Все эти руки скелетов, превращённые в букеты чёрных роз, гробы с фиалками и прочие канцелярские нежности. Будет писать своей кровью записки и целовать кончики пальцев. В общем, роковой мужчина для дам с высшим и незаконченным высшим образованием.

– Типа Жикина, что ли?

– Ну, ты загнула, подруга! Жорик-то у нас известный ломака! Он – для девочек младшего школьного и среднего дошкольного возраста. Если Жорика спросить: «Хочешь чаю?» – он знаешь как ответит?

– Ну и как?

– Не «Да», а «Не буду говорить: нет». Хи-хи!.. Я тут вчера забавлялась. Говорю: «Жорик, ты меня любишь?» А он: «Не рискну утверждать обратное». Я: «Скажи, ты встречаешься с этой обезьяной Попугаевой?» Жорик: «Не стану противоречить. Каждый имеет право на дружеское общение». Клоун из детсада! Выучил тридцать фраз и гоняет их по кругу! Лягайосликов, надо отдать ему должное, гораздо разнообразнее. Если он и повторяется, то так редко, что я этого пока не замечала.

– Я тоже… – удручённо согласилась Таня. – Но хватит о Глебе. Поговори о ком-нибудь другом. Ну хоть о Пипе!

– А что о ней говорить? – отмахнулась Гробыня. – С ней-то как раз всё ясно. Пипенция чудовищно верная. Лучше нас с тобой в десять раз. Будет как тётя Нинель и её… ну, муж, короче, который вампирами рулит! Она стопудово останется с Бульоновым. Пуппер для неё так, психоз юности. Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой.

– А Пуппер с кем останется?

– Чего не знаю, того не знаю. Может, со своей тётей. Будет сидеть с ней у камина, вязать шерстяные носки и сверлить чайные ложки для голодающих Африки. Ладно, ладно, вру! Пуппер достанется Джейн Петушкофф. У них будет три девочки, и всех они назовут Танями. Самой Джейн будет плевать на девчонок, а Пуппер никакого другого женского имени попросту не знает.

Таня расхохоталась.

– А как же их будут отличать, с одинаковыми именами?

– Одну будут звать Таня, вторую Тата, а третью Таташа. Вообрази: три Тани Пуппер с характером их маменьки Петушкофф. В общем, три Джен Эйр из пулемётного расчёта.

– А Ванька что? Как он тебе? – спросила Таня, внутренне надеясь на поддержку. И она её получила.

– Ну, Ванька твой – он внутренне гораздо лучше Боксируймышкина. Не такой броский, без всех этих заманчивых изломов, но очень надёжный. Вот смотри, сколько у нас в Тибидохсе всяких недорослей, и один Валялкин ещё туда-сюда тянет на хорошего человека. Ну хотя бы в общих чертах! О прочих Сарданапалах и Медузиях я не говорю, они за скобками.

Склепова с беспокойством зашарила взглядом по потолку, не исключая, что оттуда прямо ей в нос ударит молния. Хороший человек и замечательная женщина Медузия Горгонова не переносила, когда её имя треплют почём зря, особенно в контексте бытовых сплетен.

– Да, Ванька хороший. Очень хороший. Может, именно в этом его беда. Возможно, если бы он один раз взял контрабас и огрел им меня по голове, было бы гораздо лучше! – грустно сказала Таня.

Незаметно сунув в карман локон, Таня захлопнула футляр и, задвинув его под кровать, отправилась в библиотеку к джинну Абдулле.

– Эй, подруга, будь осторожнее с Пинайпёсиковым! – крикнула ей вслед Склепова. – Он хоть и неплохой, а всё-таки некромаг. А про них недаром говорят: когда просишь некромага подарить тебе котёнка, всегда уточняй, какого котёнка, живого или мёртвого, имеешь в виду. Для истинного некромага отличие видится весьма зыбким.

* * *

Джинн Абдулла был традиционно похож на облако в штанах. Штаны дополняла феска, увенчивающая рыхлую голову. По широкому плоскому лицу плавали крупные бородавки. В минуту, когда Таня вошла в библиотеку, туда пулей влетел перепуганный первокурсник и поспешно выгрузил на конторку стопку книг.

Абдулла недовольно покосился сперва на мальчишку, а затем на большие песочные часы, в которых оставалось ещё с полногтя песка.

– А-а, Пухов! Успел-таки! – разочарованно сказал Абдулла, поигрывая формуляром. – А я уже было сглазить тебя собрался! Такой прекрасный новый сглаз! Короста с палец, глаза, выпученные, как у лягушки! Грустно, друг мой, огорчил ты меня! Я так надеялся наконец испытать его на ком-нибудь!

Запыхавшийся мальчишка-первокурсник, мчавшийся, как видно, со всех ног, неуверенно улыбнулся. Он не смел ещё верить своему счастью.

– Постой-ка, дружок! Учебник по снятию сглаза ты принёс, а где противозапуковая закладка? – безжалостно продолжал Абдулла, мельком просматривая принесённые книги.

Первокурсник вцепился в книгу и торопливо принялся её перелистывать.

– Неужели ты хочешь сказать, что забыл её или, того хуже, потерял? Скверно, юноша, скверно! Ну и что теперь с тобой делать? – произнёс Абдулла голосом, безжалостным, как нож гильотины.

Мальчишка вспотел. Он пугливо покосился на песочные часы, в которых оставалось не больше дюжины песчинок, рванулся к дверям, чтобы бежать в комнату, и, поняв, что не успевает, в изнеможении рухнул на пол.

Абдулла подождал, пока в песочных часах упадёт последняя песчинка, а затем спокойно убрал часы в ящик конторки.

– Не было никакой закладки! Я пошутил. Ступай, друг мой Пухов, развивай память и впредь будь внимательнее! – великодушно сказал он.

Полуживой первокурсник с трудом поднялся на ноги, спотыкаясь, точно слепой, налетел на стену, столкнулся с Таней и лишь затем покинул библиотеку.

Джинн Абдулла идиллически завис над стульчиком и задумался. Его плоское лицо приобрело мечтательное выражение. Джинн настраивался, отлавливая в астрале свою загулявшую музу. Через некоторое время он извлёк из-за уха перо и придвинул тетрадь, собираясь продолжить бесконечно переделываемую «Поэму тысячи проклятий». И именно в этот момент Таня кашлянула, напоминая о себе.

Абдулла не стал поднимать голову, однако один его глаз предупредительно переплыл на лоб и изучающе уставился на того, кто его побеспокоил.

– А-а, это ты! – сказал джинн без особого восторга. – Рад, рад… Чему обязан? Если я правильно понимаю, задолженностей у тебя нет. Иначе почему я забыл тебя сглазить?

– Задолженностей у меня нет. Просто я хотела показать кое-что.

– В самом деле? И что же ты хочешь показать бедному глупому старику?

Таня протянула руку и, разжав ладонь, протянула Абдулле прядь волос:

– Вот!

– А-а! Ну-ну… Ну и что?

Джинн посмотрел на волосы без интереса. Он вновь уткнулся в тетрадь и продолжал писать. Таня, которую обидело такое пренебрежение, убрала руку и хотела было уйти, но внезапно заметила, что перо джинна скользит по бумаге, не касаясь её, а две бородавки на переносице столкнулись и закружились в водовороте.

«Ага, а ведь тебя проняло!» – подумала она, торжествуя. Таня быстро пошла к двери, уже зная, что джинн остановит её. Так и случилось.

– Постой! – сказал Абдулла. – Э-э… Откуда у тебя этот… м-м-м… фрагмент паричка?

– Долгая история, – проговорила Таня, поспешно ставя блок от подзеркаливания. Подозрительное щекочущее ощущение в волосах исчезло. Абдулла разочарованно вздохнул.

– Долгие истории – моя слабость. Я их обожаю. Итак, девочка, я тебя слушаю! Ты хочешь знать всё, не поведав мне при этом ничего? Так нечестно, – сказал джинн.

– Договорились. Я расскажу, откуда эта прядь у меня, а ты поклянись смертельной клятвой, что сообщишь мне всё, что знаешь об этой пряди, – отвечала Таня.

– Хочешь сказать, я способен утаить что-то и даже соврать? Хорошенького же ты обо мне мнения! – возмутился джинн.

Таня тактично промолчала.

– Хорошо. Разрази громус, хотя твоё предположение меня и оскорбляет! Ну-с! Откуда у тебя это? – буркнул Абдулла.

Таня в общих чертах рассказала ему о ларце и о том, что Ягун обнаружил там. Умолчала она только об экзамене, и то потому, что в отличие от Абдуллы не клялась Разрази громусом.

– Ох уж эти ящики для мелких телепортаций, вечно от них приходится ожидать сюрпризов! – хмыкнул Абдулла. – И ты, конечно, хочешь знать, почему на листке было твоё имя?

– Да.

– Ответ очевиден. Потому что кто-то очень этого пожелал. Кто-то магически весьма подкованный начертил несколько рун и привёл в действие сильное волшебство. Учитывая, что ящик для телепортаций долгое время стоял без дела и в нём скопилось много магии, именно он притянул то, что тебе пожелали. Вот и ответ.

– А если бы Ягун не открыл этот ящик, тогда что?

– Тогда ты получила бы локон каким-то другим образом. Неужели ты думаешь, что артефакт, который должен попасть к определённому человеку, не найдёт к нему дороги? Ты ошибаешься, милочка! Артефакты мудрее большинства магов, а если и не мудрее, то гораздо лучше знают, чего хотят.

– Ты сказал «локон»?

– Именно. Дай-ка взглянуть ещё раз! Кто знает, я мог ошибиться…

Таня протянула прядь Абдулле, но джинн поспешно отдёрнул руку и спрятал её за спину.

– Э-э, нет! Предпочитаю разглядывать артефакты на расстоянии. Дистанция, милочка, нужна даже с близкими родственниками, не говоря уже о моментах, когда имеешь дело со своенравнейшими из магических созданий! – сказал он назидательно.

Прищурившись, Абдулла всмотрелся в прядь. Его лицо пошло рябью. Глаза столкнулись и расползлись в разные стороны. Рот, оказавшийся на лбу, криво улыбнулся.

– Точно. Это локон Афродиты, богини любви, которую римляне называли Венерой. Однажды Афродита полюбила молодого красивого пастуха и, отрезав прядь своих волос, подарила их ему. Это был знак любви – величайший дар богини. Вскоре, когда Афродита вернулась на Олимп, пастуха убили пираты. Это была обычная для тех лет история. Пираты высаживались, грабили прибрежные деревни, грузили на корабли награбленные вещи, скот, рабов и поспешно отплывали, прежде чем города успевали прислать войско. Пастуха тоже хотели схватить. За красивого раба могли дать немалую сумму. Но он стал сопротивляться, бросился на пиратов, и копьё, войдя ему в грудь, вышло из спины. При этом случилось так, что наконечник копья пронзил мешочек с волосами Афродиты, висевший у него на шее, и оросил их кровью. Убивший его пират сорвал с шеи у мёртвого пастуха мешочек с волосами – он решил, что волосы из чистого золота, так они сияли – и принёс на корабль. Вернувшаяся к вечеру богиня зарыдала, увидев тело своего возлюбленного. Воскресить его она не могла, ибо даже боги не всесильны. Поняв, что её подарок оказался у убийц, она прокляла всех людей, которые когда-либо будут владеть её волосами, за исключением тех из них, кто достоин лучшей участи. Ночью пиратская триера дала течь и за считаные минуты ушла на дно вместе со всем экипажем. Кто-то из пиратов пытался спастись вплавь, ибо берег был недалеко, но вода почему-то не держала их, хотя многие плавали как рыба. Прядь же волос Афродиты выбросило на берег. С тех пор началось странствие артефакта по миру. Кому-то он принёс скорбь, кому-то счастье, но скорбь, увы, была всё же чаще.

– Так вот почему ты отдёрнул руку?

Абдулла хихикнул. Смех у него был неприятнейший, словно кто-то гремел в банке сухим горохом.

– Точно, моя маленькая! Я сделал это на всякий случай. Скорее всего, прядь попросту не далась бы мне, потому что по воле Афродиты её локон может принадлежать только одному магу или обычному человеку.

– Афродита – богиня любви. Значит, магия этой пряди любовная?

Джинн скрестил руки. Сквозь его прозрачные ладони проглядывали ящики с формулярами.

– Мудрое замечание. Поскольку Афородита заведовала не выпечкой пончиков, то и магия у неё известного рода… Правда, магию пряди слегка подпортило проклятье, которое богиня наложила на всех людей с дурными помыслами, в чьих руках прядь окажется. Но, предположим, дурных помыслов у тебя нет. Тогда на один конец локона ты наговариваешь своё имя, а на другой – имя того, кого ты хочешь любить всю жизнь. И можешь не сомневаться, любовь эта будет взаимной. Самой прекрасной любовью из всех, что знал мир… – произнёс он с усмешкой.

– Но это же чудесно! – с недоумением сказала Таня, спотыкаясь о его усмешку.

– Так-то оно так. А вдруг ты ошибёшься и произнесёшь не то имя? Не то, которое надо было произнести? Магия Афродиты не может быть отведена никем и ничем. Всю жизнь ты будешь прикована к человеку, который, возможно, совсем тебе не нужен. И всё это будет цена одной-единственной ошибки! – с ехидством сказал джинн. – Если же забыть об этом, то у тебя в руках ключ от самой яркой в мире любви, малютка Гроттер… Правда, я тебе совсем не завидую.

– Потому что ты старый и дряхлый? – спросила Таня.

На правах давней знакомой она многое себе могла позволить. Однако забыть сдать книгу она не рискнула бы и сейчас. В конце концов дружба дружбой, а служба службой. Древний джинн всегда придерживался этого правила.

Рот Абдуллы, плавающий у него на лбу, изобразил ироническую улыбку.

– К разговору, кто из нас старый и дряхлый, мы с тобой вернёмся лет через… э-э… семьдесят. Лет же через восемьдесят этот разговор вообще не состоится, и я останусь дряхлеть в одиночестве. Три-четыре тысячи лет в запасе у меня ещё есть… – заметил он.

– Тогда почему ты мне не завидуешь?

– Локон Афродиты – артефакт своенравный и нетерпеливый. Он много даёт, но многого и требует. Нужно воспользоваться им до определённого момента, иначе ты никогда не узнаешь настоящей любви. Проклятие обратится против тебя. Любовь не переносит тех, кто слишком долго демонстративно поворачивался к ней спиной. Любовь любит решительных и смелых, которые именно потому и не делают ошибок, что не боятся их совершить, – с пафосом произнёс Абдулла.

Таня подумала, что в былые времена и джинном владели страсти, хотя представить себе бурлящий от любви пар было сложновато.

– А как я узнаю, что время выбора истекло? – спросила она.

– Прядь будет постепенно менять цвет. Точнее, терять его… Из золотистой станет бронзовой, затем цвета старой ржавчины. И наконец, попросту исчезнет, чтобы через пару десятилетий, возможно, появиться у кого-нибудь другого. В запасе у тебя самое большее месяц. Реально я начинал бы беспокоиться недели через две-три.

– А если я так и не решусь и за это время не произнесу имени? – спросила Таня.

– Тогда ты никогда в жизни не узнаешь любви. НИКОГДА. Как и все древние боги, Афродита была склонна к максимализму, – заметил джинн. – А теперь извини. Аудиенция закончена! У меня сеанс чёрной магии. Один из второкурсников сдал учебник по нежитеведению с вырванными схемами. Он надеялся, что я не замечу. Бедный наивный второкурсник. Возможно, он никогда в жизни не перейдёт на третий курс!.. Как мне жаль, как мне жаль! Но начнём, пожалуй, с проклятия номер 704, пункт второй. А там… там можно и поимпровизировать! Покиньте библиотеку, ученица Гроттер, если не хотите, чтобы проклятие перепутало адресата.

Библиотечный джинн оглушительно высморкался в платок с черепушками, на котором Таня заметила вытканные буквы:

«Моему старому другу Абдулле в память о приятных минутах и бурно проведённой молодости. Аида М.»

«Интересно, чем сейчас занимается эта Аида?

Небось, это тихая и сентиментальная старушка, увлечённая его стихами! Сидит у камина с толстой книгой в руках и гладит кота», – подумала Таня.

Спрятав платок, Абдулла уже не обращал на Таню внимания. Она попрощалась, но в ответ услышала лишь невежливое мычание. Подождав немного, Таня пошла к дверям, как вдруг джинн, не отрывая взгляда от тетради, сказал в пространство:

– Влюблённые бесстрашны и отважны. Они как птицы пролетают самый яростный огонь, не опалив крыльев. Но, едва любовь умирает, силы оставляют птицу, и она сгорает.

Глава 5
ГОП-СТОП ДЛЯ ЩУКИ

– Ну и что будем делать? – пискляво спросил Халявий.

– А что тут сделаешь? Мы в осаде! – мрачно ответил дядя Герман.

В короне графа Дракулы, в его ботфортах и со шпагой в руках он сидел за превращённым в баррикаду диваном. Но даже это не помогало. Магия щуки пока была гораздо сильнее. Или, возможно, Дурневу не хватало способностей, чтобы воспользоваться возможностями своих артефактов.

Халявий осторожно высунулся из-за кресла. Над его головой ударила синеватая магическая молния, мгновенно заставившая его скрыться.

– Ничтожные! Собаку жажду! Принесите её мне! – театрально загрохотало из ванной.

Такса Полтора Километра завыла тоскливо, с надрывом. Дядя Герман снисходительно погладил её по жирной спине.

– Ну что, псина, из-за кого страдаем? Скормим тебя щуке, а? – предложил он.

– А что, славная идея! Давай, Германчик, а-а? Я её за лапку и того… сбегаю? – умоляюще предложил Халявий.

Такса заскулила ещё трагичнее. Дядя Герман посмотрел на неё и покачал головой.

– Нинель этого не поймёт! – заметил он.

Халявию показалось, что на краткий миг сутяжный профиль его дорогого братика принял героические римские очертания.

– А если постучаться в стенку и попросить генерала Котлеткина вызвать спецназ? – с надеждой спросил он.

– Тогда уж лучше сразу авиацию. Нет дома – нет проблемы, – сказал Дурнев.

Щука захохотала с мефистофельскими интонациями. Очередная синеватая молния, скользнув над диваном, прожгла штору. В комнате стало дымно.

– Эх, если б шпагой её ткнуть! Или хотя бы пробку вытащить! Да только разве к ней прорвёшься под таким-то огнём? – с досадой произнёс дядя Герман. В его голосе прозвучала боль фронтового разведчика, которому артиллерийский обстрел мешает взять языка.

– Постой! – сказал Халявий с воодушевлением. – Германчик, я знаю, что нам делать! Когда в меня вселяется полуденный бес, на меня не влияет ничья магия. Так что, если ты возьмёшь телефонный справочник и несильно ударишь меня по макушке – может сработать… Только имей в виду – максимальной силы я достигну, когда заявлю, что я император Коммод! Всякие там Калигулы и машинки для наклеивания этикеток – это не то, не тот уровень. Понимаешь, братик? Но эта стихия находит на меня редко, очень редко! Кроме того, запомни, братик, что…

Не дожидаясь окончания фразы, дядя Герман по-пластунски кинулся к тумбочке, схватил телефонный справочник и, чудом увернувшись от очередной синей молнии, огрел Халявия по макушке.

Глазки оборотня встретились у переносицы. На лицо снизошло тихое блаженство.

– А вот и я! Твоя воспалённая совесть! – сказал Халявий и полез целоваться.

Справочник описал новую дугу.

– Я Марк Ульпий Траян! Как ты смеешь смотреть на меня, жалкий раб? – взревел оборотень.

«Того вроде иначе звали… Шкаф, что ль, какой-то…» – задумался дядя Герман и, воспользовавшись тем, что такса Полтора Километра повисла у грозного императора на пятке, отвлекая его внимание, вновь взмахнул телефонной книгой.

– Я Вацлав Нижинский, знаменитый балерон! Ах, Дягилев, Дягилев, как ты похудел, бедный! – пропищал Халявий и тотчас вновь схлопотал по макушке.

Удар случайно пришёлся вскользь, и Дурневу пришлось гоняться за перепуганным Нижинским по всей комнате, рискуя попасть под очередную молнию.

– Я Марк Сальвий Отон!.. – возопил наконец метко прихлопнутый Халявий.

Дядя Герман легонько ударил его по макушке телефонным справочником.

– Я летающая соковыжималка с вертикальным взлётом!

Бац! Бац! Бац!

– Я Луций Элий Аврелий Коммод!

Справочник замер в руках у дяди Германа.

– О, вот и мебель пошла! Кажется, сработало! – произнёс он задумчиво.

Подозрительные глазки императора Коммода скользнули по лицу дяди Германа, без восторга приняли во внимание его обруч-корону и, наконец, параноидально остановились на шпаге.

– Во дворце убийца! Стража! Ко мне! – взвыл император и кинулся к висевшему на стене ятагану. Это был уже третий ятаган дяди Германа. Первые два вытребовала в Тибидохс Пипа, заявившая, что ей нечем точить карандашики и воспитывать Бульонова.

Сорвав со стены ятаган, воинственный император осыпал дядю Германа градом ударов. Тот кое-как отразил их, едва удержав взбешённую шпагу от рокового ответа, и, споткнувшись о диван, растянулся во весь рост.

Торжествующе взревев, Луций Элий Аврелий Коммод ибн Халявий занёс ятаган для добивающего удара.

– Не надо! – пискнул дядя Герман. – Это не я! Я ваш верный слуга! Ваш убийца в ванной.

Ятаган замер в руках у императора.

– Ага, значит, есть и другие заговорщики? Кто они? Назови имена, раб, если хочешь, чтобы твоя смерть была быстрой!

– Они там… по коридору прямо… А я друг!

Коммод ибн Халявий ухмыльнулся.

– Раз ты действительно мой друг, то должен знать мои принципы. Лучше по ошибке прикончить друга, чем оставить за спиной тайного врага! – сказал он, вновь занося ятаган.

Спасительная для Дурнева магическая молния ударила Коммода в грудь. Особого вреда она ему не причинила, но Коммод ибн Халявий пошатнулся.

– Они пускают стрелы! Я смертельно ранен! Лучше умереть от меча, чем от стрел! За Рим! За меня! – крикнул он и, воинственно размахивая ятаганом, помчался в ванную.

Дядя Герман, крадучись, пошёл за ним, держа наготове телефонный справочник. Он особенно не торопился. В ванной полыхали молнии. Слышался демонический хохот щуки, вопли императора и звон ятагана о край джакузи.

Через пару минут всё наконец стихло. Осторожно заглянув в ванную, дядя Герман обнаружил, что Халявий держит обессилевшую щуку за хвост, другой рукой примеряясь, чтобы рубануть её ятаганом.

– Не надо! Я сдаюсь! – взмолилась щука. – Отпусти ты меня, старче, в море! Дорогой за себя дам выкуп! Тьфу ты, не та пластинка! Да сдаюсь я, сдаюсь! Отбой, мальчики!

Дядя Герман смилостивился и взмахнул справочником. Луций Элий Аврелий Коммод отправился в небытие с первым же потусторонним поездом.

– О! Значит, наша взяла? – сказал Халявий, разглядывая щуку. Затем он разжал руку и бросил щуку в ванную.

– Ваша, ваша! – недовольно сказала щука, со всплеском падая в воду. – Можете загадывать желания, Тартар бы вас взял! По правилам магических поединков всякий, кто победит врага и подарит ему жизнь, имеет право на одно желание! Ну-с, я вас слушаю, мальчики!

– А подумать можно?

– Чего низзя – того низзя! – сказала щука. – Истинное желание – это то желание, которое ты, не размышляя, можешь озвучить в любое время дня или ночи. То, которое, точно раскалённый гвоздь, сидит у тебя в мозгу. Если не так – значит, у человека нет истинных желаний, а в голове у него салат оливье. Ну же! Не истощайте моё терпение, старенькие юноши! Раз, два…

– Я хочу, чтобы Нинель меня любила и перестала валять дурака! И немедленно оказалась здесь! – крикнул дядя Герман.

Щука задумалась.

– Хм… Вообще телепортация лопухоидных тел такой чудовищной массы затруднительна, однако желание клиента есть желание клиента. По поводу же первой части желания – стакан терпения, кило нравственных мук!.. Сейчас сделаем!

Щука нырнула. Когда она вынырнула, в зубастом рту у неё был тонкий длинный прут.

– Возьми эту хворостину! Ударишь жену по спине – будет любить тебя всю жизнь. Сильно ударишь – сильно будет любить. Слабо ударишь – ну, я предупредила… Хозяин, как грится, барин! – пообещала щука. – Теперь твоё желание, Халявий!

Оборотень подпрыгнул, прищёлкнул в воздухе ножками и крикнул:

– Эх, если б блохи так не кусались!.. Ещё я хочу стать повелителем мира! И чтоб братик Герман был у меня на побегушках типа лакея! Принеси то, принеси сё!

– Что?! – взревел Дурнев, занося телефонный справочник. – Да я сейчас тебя Нижинским сделаю!

– Поздно, поздно, поздно! Я уже успел! – пропищал Халявий.

– Спокойно, древние мальчики, без сцен у фонтана! – лениво сказала щука. – Дорогой Халявий! Блохи кусаться не будут! А вот второе и третье желание исполнять я не обещала. Учись считать, дружок!.. А сейчас я попросила бы меня не беспокоить! Я должна подготовить отчёт золотой рыбке на предмет перерасхода магии во втором квартале. В конце концов, пока я до неё не добралась, она у нас владычица морская…

Щука раздражённо плеснула хвостом и, окатив Дурнева с Халявием водой, скрылась в джакузи. Дядя Герман мрачно посмотрел на Халявия и шагнул к нему. Оборотень выронил ятаган и грохнулся на колени:

– Братик, прости меня! Хочешь, я тебе ботфортик поцелую?

– Да иди ты! – огрызнулся Дурнев. – Хотя ладно, шут с тобой, целуй!

Такса Полтора Километра в коридоре задребезжала ябедническим лаем. В замке зазвенели ключи.

– А вот и моя подопечная! Прошу любить и жаловать! Прут не потеряй, Герман! – пробулькала из ванны щука.

– Нинель! – воскликнул дядя Герман и, спотыкаясь, ринулся в коридор. Шпага графа Дракулы выпала из его пальцев, хворостину же он, однако, оставил.

Спрятавшись за дверью, он занёс хворостину и стал дожидаться, пока супруга войдёт в квартиру. По его желтоватому лицу бродила торжествующая улыбка среднестатистического деспота квартирного разлива.

Халявий встал с колен и потянулся было чесаться под мышкой, но рука его замерла на полпути. Поняв, что блох у него больше нет, он с чувством плюнул в раковину и, вихляя бёдрами, отправился в коридор. Под шумок супружеской встречи он надеялся позвонить знакомым манекенщицам и слинять. В коридоре под обувной полкой у него была заблаговременно припасена золотая крышка от бачка в туалете, которую он успел спрятать туда прежде, чем её обнаружил подозрительный братик.

Как ни крути, а это было уже кое-что и гарантировало приятно проведённую неделю. Правда, потом будет трещать голова и братик станет ругаться, но это всё потом… Пока же жизнь прекрасна и удивительна.

* * *

Вечером, когда мир в семействе Дурневых был худо-бедно восстановлен, а успешно слинявший Халявий, по-волчьи поскуливая, гонялся за хохочущими манекенщицами в одном из московских клубов, в квартире на Рублёвском шоссе стал подпрыгивать и завывать зудильник.

Тётя Нинель ринулась к нему, едва не споткнувшись по пути о любимую таксу. Звонила, разумеется, любимая дочурка из Тибидохса.

– Привет, мамуль! Как ваше ничего? – спросила она.

– Лучше не бывает! – бодро сказала тётя Нинель.

– Как у вас с папулей? Вижу, вы не разлей вода, не разнеси динамит? – поинтересовалась Пипа.

– Так и есть!

Тётя Нинель, успевшая отведать магической хворостины, обняла супруга так крепко, что у него перехватило дыхание, а лицо из жёлтого стало багровым.

– Ах, какая она хорошенькая! Правда, Герман? – шепнула она мужу, любуясь румяным лицом дочери, которое едва помещалось на миске зудильника.

– А то! Согласись, цвет лица у неё мой! И нос тоже! И глаза! – самодовольно сказал Дурнев.

Супруга покосилась на своего зеленоватого и тощего мужа с большим сомнением, однако возражать не стала. Стимуляция отеческих чувств, как известно, первое правило дальновидного материнства.

– Она вылитая ты, дорогой! Я всегда это говорила! – проворковала она.

– Мамуль, алло! Ты меня слышишь? А я в Магфорд еду, к Пупперчику!.. – сообщила Пипа. – Скоро уже! И Бульон со мной! И Гроттерша, кстати, для ровного счёта!

Дядя Герман заметался:

– А виза? А разрешение родителей? Магфорд – это Англия всё-таки! – возмутился он.

Пипа хихикнула:

– Да какая, пап, виза? Ты чего, опух? Лопухоиды со своими бумажонками пусть почешутся!.. С нами Гоярын. Гробулька говорит: горе тому истребителю, который попытается нас истребить.

– Хм, этот гражданин Гробулько порет чушь. Так ему и передайте! Я наведу справки! Гробулько – это фамилия? – спросил Дурнев.

Пипа с сочувствием посмотрела на него. Всё-таки старость не радость, а сплошной восторг.

– Пап, не зуди в зудильник! Дай мамулю! Я ей буду всякие вещи заказывать! Магфорд должен увидеть меня во всей красе! А ты, папуля, иди в другую комнату! Я буду всякие секретики женские говорить, которые тебе слышать нельзя!

Дядя Герман убито вздохнул и передал зудильник тёте Нинели. Он успел уже убедиться, что дочь выросла и перечить ей теперь так же сложно, как играть в «Кыш с дороги, противный!» с паровозом.

Примерно с неделю щучка-внучка плескалась в ванне у Дурневых, угрожая, ругаясь и мешая осуществлению процедур личной гигиены. Нельзя было ни душ принять, ни побриться, ни просто даже почистить зубы. Характер у щуки окончательно испортился. Исполнять новые желания она наотрез отказывалась и согласна была только сделать секир-башку, причём всем сразу и бесплатно. Телепортировать себя самостоятельно щука была не способна, несмотря на более чем внушительный магический потенциал. Вода в ванне застоялась и пованивала болотом.

Под конец щука совсем было от тоски всплыла брюхом кверху. И вот однажды поздним вечером Дурнев осторожно зачерпнул её в пластмассовое ведро и, трусцой пробежав с полкилометра, выпустил в Москву-реку в районе Крылатского.

О дальнейшей судьбе щуки мне лично ничего не известно, разве что в тех краях стали происходить более чем странные вещи. К примеру, один туповатый охранник бензоколонки, чем-то смахивающий на Гуню, внезапно женился на дочери нефтяного магната. Разумеется, это могло произойти и само собой, но многие знающие люди утверждали, что незадолго до начала свадебной церемонии в лимузин жениха и невесты был погружен громоздкий, странной формы предмет, весьма похожий на огромный, заключённый в ящик аквариум.

Глава 6
ЧЕМОДАН ДОЦЕНТА ГОРГОНОВОЙ

– Добрый день, господа студенты! Рада, что все пришли на экзамен. Буду также рада, если все с него уйдут, причём не ногами вперёд… Спокойно, Тузиков! Нашатырь у меня на столе!.. – сурово сказала доцент Горгонова, обводя взглядом класс. – Сегодняшний экзамен будет необычным. Вам не придётся тянуть билеты, равно как и не придётся отвечать. Шпорами и другими заготовками вы также не сумеете воспользоваться… Напрасно ты надел под рубашку панцирь, Гломов. Нет, нет, пускай остаётся! Не устраивай здесь стриптиз! Ягун тоже может остаться в своей жилетке против сглазов… Всё равно не поможет!

Медузия Горгонова достала из-под стола чёрный чемодан и водрузила его на стол. Все уставились на металлические полосы с рунами. Полосы, выкованные в кузнях титанов из отличной стали, были промяты внутрь, так что казалось – внутри чемодана абсолютная сосущая пустота.

– Начнём прямо сейчас! В этом чемодане находится редкое потустороннее существо! Нечто такое, о чём большинство из вас едва ли слышало. Да-да, Шурасик, не надо улыбок! Поверь, в чемодане совсем не то, о чём ты подумал. Не призрак пустот египетских пирамид, который высасывает тела грабителей и превращает их в охранные мумии. Ведь у тебя возникла именно эта мысль, когда ты увидел руны и согнутые полосы? – усмехнулась Медузия.

Шурасик, помедлив, кивнул. Волосы доцента Горгоновой насмешливо зашипели.

– Итак, пятикурсники! – продолжала Медузия. – Сейчас я уйду, закрыв за собой дверь, и сяду в коридоре на стуле. Со мной любезно согласился поскучать Поклёп Поклёпыч. Ровно через три минуты после моего ухода чемодан откроется… Аудиторию покидать нельзя. Тот из вас, кто слабовольно выскочит в коридор ко мне и Поклёпу Поклёпычу – а дверь заговаривать я не стану,– будет считаться провалившим экзамен. Ваша задача – суметь продержаться в аудитории шестьдесят минут. Узнать о том, что они истекли, вы сможете по песочным часам. Вопросы есть?

– Есть! А на помощь нам с Ванечкой звать можно? – деловито поинтересовалась Лиза Зализина.

– Вам с Ванечкой всё можно. Боюсь, однако, что я всё равно не встану со стула! Если будет совсем страшно, возьмётесь за ручки и выйдете в коридор! – любезно ответила Медузия.

Зализина язвительно заулыбалась. Это была та самая улыбка, после которой Лизку всегда начинало колбасить.

– Вот видишь, Ванечка! Нам никто тут не желает добра! Я это всегда подозревала! – сказала она звенящим голосом.

– Зализина! Уймись, а? И без тебя тошно! – тихо сказал Валялкин, ловя на себе издевательские взгляды с последних парт, за которыми сидели некромаги.

Доцент Горгонова сухо кивнула, коснулась перстнем руны на ручке чемодана и вышла из аудитории. Дверь за ней плотно закрылась.

– Три минуты! Баррикады, быстро! – заорал Ягун.

Опрокинув свою парту, он потащил её в угол. Сообразив, что он собирается делать, к нему присоединились Ванька, Семь-Пень-Дыр, Тузиков, Гломов, Глеб Бейбарсов и Жикин. Они хватали парты и громоздили их одна на другую. Баррикада росла быстро, и минуту спустя была уже в полтора человеческих роста. Слабые места баррикады – сочленения парт – укреплялись досками из шкафа и стягивались брючными ремнями. Перед партами, точно противотанковые ежи, были разбросаны скамьи и стулья. Часть скамей была перенесена за баррикаду, чтобы в случае необходимости использовать их для метания. Разумеется, против нежити это слабая защита, но всё же лучше, чем ничего. К тому же получить по голове скамьёй, запущенной с помощью Пращус катапультус, никакой нежити не будет приятно. Всем известно, что даже крошечный камешек, заговорённый перед броском катапультусом, пробивает танковую броню.

Чемодан продолжал стоять на столе у Медузии. Таня, находившаяся к нему ближе остальных, видела, как одна за другой погасают его защитные руны. Змейка затухающих рун бежала по стальным полосам, начиная с крайней.

– Время истекает! Прячьтесь! – крикнула она.

Все кинулись к баррикаде.

– Ванечка, любимый! Спаси меня! У меня кружится голова! Ах! – воскликнула Зализина и, картинно взмахнув руками, стала падать.

Ванька был поставлен в двусмысленное положение. Или позволить Лизе удариться затылком об пол, или подхватить её. Разумеется, как вечный идеалист, он выбрал второй вариант.

– Зализина! Вечно ты… Ну сколько можно! – сказал он.

– Ах! Ты мой герой! Если ты бросишь меня – я умру! – произнесла страдальчески Зализина, обхватывая руками его шею.

Ванька, виновато поглядывая на Таню, потащил страдающее бревно за баррикаду.

– Лучше бы за ногу, бумкая головой об ступеньки! Именно так Кристофер Робин обычно таскал Пуха, – сказала Таня.

К Зализиной в последнее время она относилась гораздо терпеливее. На больных не обижаются. Над контужеными не смеются. К тому же Лизка действительно была из тех, кто любит пострадать в своё удовольствие. Фантазия, что чудовище разрывает её на глазах у Ванечки, а она успевает бросить ему свой перстень на память, была одной из её коронных. Именно её она прокручивала в воображении, засыпая вечером.

Обогнув баррикаду, Ванька посадил Зализину на скамью. Стоявшая рядом со скамьёй Лоткова посмотрела на неё так кисло, что Лиза сразу взвилась:

– Отвернись, хорошенькая ты наша! Не для тебя страдаю!

Лоткова покрутила пальцем у виска и отвернулась.

С большим трудом вырвавшись из борцовского захвата Зализиной, Ванька вновь покинул баррикаду и остановился у входа, снаружи, где, кроме него, находились ещё Ягун, Танька и Шурасик. Теперь от чемодана их отделяло метра три. Это были три метра смерти, на которые никто не решился бы приблизиться.

Шурасик пристально разглядывал чемодан, держал наготове перстень и бормотал себе под нос, просчитывая варианты:

– Тень божества инков, пожирателя плоти? Мертвяк-ногтевик? Дух взбешённой домохозяйки? Обманутый джинн? Оборотень-убийца, сброшенный с Тарпейской скалы, вырастающий всякий раз из сухой берцовой кости? О небо, что она туда засунула?

– Тань, не стой здесь! Брысь за баррикаду! – предложил Ванька, пытаясь загородить её.

– Ну уж нет! Вы-то с Ягуном почему не прячетесь?

– Мы это мы. Мы хотим понять, что там в чемодане. С другой стороны баррикады не видно, – пояснил Ванька.

– Если вы это вы, то я это я, – сказала Таня и, отстранив Ваньку, осталась рядом.

Последняя руна погасла. Чемодан дрогнул и открылся с сухим щелчком, похожим на звук сломавшейся кости. И это всё. Пока ничего больше не происходило. Нервы у всех были натянуты, как леска у египетского рыбака, который вместо рыбы случайно подцепил крокодила.

Повисла тишина, в которой слышны были лишь всхлипывания Дуси Пупсиковой и визг Верки Попугаевой.

Первым вскинул руку с кольцом Шурасик, за ним и остальные. Теперь на чемодан было нацелено около трёх десятков перстней. Руки у многих дрожали, рискуя послать искру не в чемодан, а в лоб рядом стоящего. Только некромаги сохраняли внешнее спокойствие. Глеб Бейбарсов по-прежнему поигрывал тросточкой, хотя Тане казалось, что он делает это не так непринуждённо, как обычно.

– Спокойно! – сипло, точно горло ему перехватили удавкой, сказал Шурасик. – Никаких лишних заклинаний! Не надо паники! Умоляю: ни одной искры без приказа!

– Почему? Может, шарахнуть на всякий случай Гломусом вломусом? Чего ж он не вылазит-то? – кровожадно предложил Гуня.

– Никакой магии! Только после меня! – сухо сказал Шурасик.

В обычное время к нему не слишком прислушивались. Теперь же, когда запахло реальной опасностью, авторитет Шурасика вырос до небес.

Гломов с сожалением пожал плечами:

– Ну как хочешь! А то я бы этот чемоданчик мигом сплющил!

– А потом то, что внутри, сплющило бы тебя! – заметил Шурасик.

Чемодан едва заметно шевельнулся. Послышался неясный звук. Наружу побежала тонкая струйка дыма. Сплетаясь в таинственные знаки, кольца дыма повисали в воздухе. Одна из рун приблизилась к Тане.

Она осторожно втянула носом воздух и ощутила нечто дурманящее, горьковатое. Голова у неё закружилась. Ей почудилось, что она увидела коленопреклонённого Ваньку. Голова его лежала на плахе, а над ним с топором в руках в красной рубахе застыл зловещий человек – жуткое существо с лицом, покрытым гробовыми холстами. Холсты стали прозрачными, и Таня увидела, что у существа лицо прошито чёрными нитками: одна половина – Пуппера, а другая – Глеба Бейбарсова. Топор медленно поднялся, и вот уже выщербленное лезвие несётся к шее.

Таня вскинула перстень, чтобы пустить Искрис фронтис, но Ягун схватил её за плечи и дёрнул назад.

– Отпусти меня! Там Ванька! Ты что, не ви…

– Ванька здесь!.. Я здесь! Со мной всё хорошо! Успокойся! – услышала она голос.

Таня рванулась и поняла, что наваждение рассеялось. Человек со сшитым лицом исчез. Последней растаяла плаха. Мир постепенно возвращался в прежние границы и пределы.

– Не вдыхайте этот дым! Это всё из-за дымной руны, которую я вдохнула, – сказала она, опуская кольцо.

– На что это похоже? – деятельно спросил Шурасик.

– На руну… Ты что, не видел?

Шурасик поморщился.

– Я не о том. Я имел в виду: на что похож запах?

– На восточные ароматические палочки и масла.

Шурасик помрачнел.

– Это скверно! Держите кольца наготове! – приказал он.

На короткое время Шурасик задумался и распорядился:

– Позовите кто-нибудь Попугаеву! Эй, Жикин, ты меня слышишь? Займись!

– Попугаева в истерике! – донёсся из-за парт голос Жикина.

– Пусть прервётся на пять минут! После допаникует! Скорее тащи её сюда!

Некоторое время спустя всхлипывания прекратились, и из-за баррикады деловито вышла Попугаева. По её перстню скользила красная искра.

– Ну, чего ещё? – спросила она.

– Спокойно, Попугаева! Посмотри на чемодан и скажи: что там? Ты же видишь сквозь предметы!

– Я?

– Попугаева! Не тормози! Смотри на чемодан!

Верка осторожно шагнула вперёд и вгляделась.

– Видишь что-нибудь?

– Только дым.

– Дым и мы видим. Ещё что-нибудь? Что в чемодане?

– Да не знаю я. Чемодан меня не пускает! Стены пускают, а он нет! Я даже смотреть на него не могу, у меня зрачки с него соскальзывают.

– Ясно. Руна отведения взгляда… Я всё понял. Возвращайся, Верка! Твой дар нам не поможет! – отрезал Шурасик.

Но Попугаева его не послушалась. Неосторожно сделав ещё полшага, она застыла, посинела, побагровела и, отскочив, завизжала:

Мортаниус! Мортаниус! А-а-а! Вон отсюда!

Шурасик схватил её за руку, но было уже поздно. Красная искра от её перстня скользнула к чемодану. Поняв, что она наделала, Шурасик схватил Верку за плечи:

– Попугаева, ты что? Зачем? Ты видела мертвяка?

– Д-да. Но не в чемодане, а у дверей. Он ел червей, которых доставал из ушей.

– Это всё проклятые одуряющие ароматы! Она вдохнула их, – сказал Ванька.

– Кто-нибудь, оттащите её обратно! Продолжайте панику, девушка! Теперь у вас есть для неё повод! – заявил Шурасик.

– Почему? – спросил Ягун.

– Я же говорил: никаких заклинаний без приказа! Вы что, забыли, что магия не терпит пустоты? При произнесении ошибочного заклинания против нежити заклинание приобретает обратное действие!

– Мамочка моя бабуся! Вспомнил! Если скажешь: Мотис-ботис-обормотис, когда рядом не будет хмырей, хмыри появятся и заклинание не будет срабатывать в течение часа! И так же и остальные заклинания против нежити! Ошибочное заклинание вызывает того, против кого направлено! – простонал Ягун.

– Так вот почему Медузия дала нам именно этот срок – час, – сказала Таня. Она поняла.

Красная искра Попугаевой, скользнувшая в чемодан, внезапно вернулась, завертелась, как запущенная шутиха, и оглушительно взорвалась. В аудитории возник высохший мертвяк. У него были белые глаза без зрачков, с вылезшими ресницами и сгнившими веками. Ко лбу прилипли редкие пепельные волосы. На пиджаке и на лице кое-где видна была сухая земля.

Заметно было, что ошибочная магия только что телепортировала его из могилы. Мертвяк деловито осмотрелся, равнодушно покосился на Шурасика, на Таню, на Ваньку и деловито направился к Баб-Ягуну.

Мортаниус! – выпалил Ягун.

Ничего не произошло. Ягун безнадёжно встряхнул кольцо.

– Я предупреждал Попугаеву! Все базовые заклинания против мертвяков в течение часа бесполезны! Ну мы попали! – сказал Шурасик.

Мертвяк подошёл к Баб-Ягуну и ледяными пальцами взял его за нос. Ягун попытался вырваться: бесполезно.

– Больно? – сочувственно спросил мертвяк и сдавил сильнее.

На глазах Ягуна выступили слёзы. Он замычал было, но Таня, напоминая, торопливо зашептала ему:

– Не говори с мертвяком! Ничего не бери у мертвяка! Никогда не следуй советам мертвяка! Не спрашивай совета у мертвяка! И тогда он не причинит тебе вреда!

Мертвяк отпустил нос Ягуна и легко, без всякой, казалось бы, силы ударил его тыльной частью руки в грудь. Ноги играющего комментатора оторвались от пола, и он врезался спиной в баррикаду.

– О, вижу, девушка всё знает! Самая умная, да? – прохрипел мертвяк. Голос у него звучал сипло и едва различимо. Должно быть, горло было забито землёй.

Прежде чем Таня успела опомниться, мертвяк схватил её за кисть и потянул к себе. Таня почувствовала тошнотворный запах тления.

– Девушка не хочет поцеловать меня? Всего один поцелуй! Ну, отвечай: «да» или «нет»? – продолжал мертвяк.

Тонкие потрескавшиеся губы потянулись к ней. Желудок сдавило. Таня поняла, что её сейчас вывернет.

– Молчание – знак согласия, не так ли? Значит, целую! – заявил мертвяк.

Искрис фронтис! – крикнул Ванька, вскидывая перстень.

– Не поможет! Теперь мы остались и без Искриса фронтиса! – уныло отметил Шурасик.

Зелёная искра от Ванькиного кольца скользнула к мертвяку, прожгла пиджак и, скользнув между рёбрами, вышла из спины. Мертвяк с интересом наклонил голову и пальцем потрогал дыру. Палец на всю длину вошёл в плоть.

– Хороший был пиджачок. Сердце давно выгнило – а он как новый!.. Не отпущу теперь без поцелуя! Ты мне должна! – просипел он, притягивая Таню к себе.

Она рванулась, но из мёртвых рук не вырвешься. Таня откинулась назад, боясь даже подумать о том, что будет, если к ней прикоснутся мёртвые губы.

Сзади на голову мертвяка опустился стул. Голова мотнулась. Таня увидела пылающее лицо Ваньки.

– Эй ты, тухляк, отпусти её! Живо! Лучше я, чем она! – закричал Ванька, снова занося стул.

Мертвяк ухмыльнулся. Он разжал руки и, забыв о Тане, повернулся к Валялкину. Таня поняла, что ему не нужен был никакой поцелуй. Да и зачем? Ему нужно было сделать так, чтобы кто-то заговорил с ним. И он добился своего.

– О, юноша! Меня заметили? Со мной заговорили? Будет с кем перекинуться в могиле в карты. Я забираю тебя с собой, – сказал он и властно протянул руку.

Стул выпал из Ванькиных рук. Таня с ужасом увидела, как Ванька, её Ванька, опустил голову. Его руки повисли вдоль туловища. Мертвяк сделал лёгкое движение ладонью, и, повинуясь ему, Ванька начал крениться вперёд.

– Нет! Кто-нибудь, сделайте что-нибудь! Ну сделайте же! Я прошу! – закричала Таня.

– Бесполезно! Заклинания не подействуют! – безнадёжно сказал Шурасик.

Таня рванулась к Ваньке, схватилась за него, потянула и поняла, что всё напрасно. Ванька не сопротивлялся, был послушен, но уже принадлежал не ей. Его тело было точно деревянное.

– Да помогите же ему! Вы что, не видите? Люди вы или нет! Помогите! Всё, что угодно, сделаю! – закричала она.

Мертвяк ухмыльнулся. Ему пришло в голову, что вместо одного он может получить двоих. Он бы так и сделал, но тут между ним и Ванькой шагнул Глеб Бейбарсов. Шагнул так легко и спокойно, будто просто прохаживался вечером по бульвару.

– Что тебе нужно, человек?

– Тот, кто слышит меня, иди за своим дыханием! – сказал Бейбарсов и концом трости толкнул мертвяка в грудь.

Это был лёгкий толчок, но мертвяк пошатнулся. Ноги его подломились, и он то ли упал, то ли нарочно встал на колени.

– Слушаюсь, повелитель!.. Я давно ждал свободы от плоти, и ты подарил её мне! – сказал он сипло.

Не вставая с колен, незваный гость склонился ещё ниже, коснулся головой пола и рассыпался. На полу осталось несколько костей и горсть праха, в котором что-то поблёскивало. Бейбарсов наклонился и поднял старинную серебряную пулю.

– Он был ещё и вурдалак… Что ж, две профессии всегда лучше, чем одна! – заметил он.

Ванька очнулся. Провёл рукой по лицу. Оглянулся на Таню, на Бейбарсова.

– Я даже не знаю… Спасибо! – выдохнул он.

Бейбарсов равнодушно посмотрел на него и сунул пулю в карман.

– Благодари Таню! Я сделал это ради неё, – сказал он.

Глеб взглянул на Таню, улыбнулся ей одними глазами и отошёл к окну.

– Ишь ты! – сказал Шурасик. – Тот, кто слышит меня, иди за своим дыханием! Вроде как и не к мертвяку обратился!.. Слышат-то его многие! Хитро, хитро! Ну, некромагия, одним словом! Нет ничего вудее вуду!

Он резко повернул голову и посмотрел на чемодан, о котором последние несколько минут они и не вспоминали. Тот по-прежнему стоял на столе, и из него тонкой струйкой поднимался ароматный дым.

– Странно, – продолжал Шурасик. – Оно всё ещё таится. Очень странно!.. Гроттер, что ты делаешь? Немедленно остановись!

Таня сделала шаг к чемодану. Затем ещё один. Она решилась. Мысль, пока ещё неоформленная, неопределённая, пришла вдруг. Сама. Пока это было только нелепое предположение, которое, однако, начинало перерастать в уверенность.

Таня втянула носом воздух. После омерзительного мертвяка запах благовоний был приятен. Однако, опасаясь, что ей вновь начнёт мерещиться всякая чушь, Таня предпочла поднести к ноздрям платок.

– Приготовились! Цельсь! Без команды искры не пускать! – услышала она за спиной голос Шурасика, однако оглядываться не стала. Голос пробивался к ней словно сквозь туман.

Таня подошла к чемодану и, не отнимая от ноздрей платка, осторожно заглянула в него, готовясь, если потребуется, отдёрнуть голову и броситься на пол. Однако это было излишним. На дне чемодана сидел маленький седой домовой и дешёвой зажигалкой лопухоидного производства зажигал индийские пирамидки. Когда на него упала тень, домовой испуганно вжал голову в колени и прикинулся старой соломенной шляпой.

Это было так нелепо, что Таня расхохоталась.

– Что там? – крикнул Шурасик.

Таня повернулась и увидела, что все тридцать колец всё ещё направлены на чемодан.

– Да ничего, – сказала она.

– Как ничего?

– Личный домовой Медузии. Лысенький такой, с бородкой.

– А дым?

– Ароматные дурманящие пирамидки с рунами!..

– Здесь что-то не так! – недоверчиво крикнул Семь-Пень-Дыр. – Это оборотень! Гроттер, прочь! Воркалакус эндус чёрного… М-м-м… Эй ты, отвали! Воркалакус энду…

Ванька, окончательно опомнившийся, притянул Дыра к себе и заткнул ему ладонью рот, пока он не закончил заклинание.

– Тшшш! Никакой лишней магии! Говорят же тебе! Гломов, подержи этого оратора!.. Он вырывается!

– У меня не вырвется, – нежно сказал Гуня, принимая у Ваньки мгновенно притихшего Семь-Пень-Дыра.

Шурасик подошёл и уставился на шляпу, моргавшую маленькими напуганными глазками. Он протянул руку, коснулся её перстнем, и шляпа поспешно уползла в угол чемодана.

– Да, домовой, сомнений нет… – произнёс он задумчиво, трогая не остывшие ещё пирамидки. – Теперь ясно, на что надеялась Медузия! Что мы запаникуем, потеряем голову, станем выкрикивать все заклинания подряд, и тогда весь класс будет забит нежитью, которую невозможно будет прогнать. Нежитью, которую мы сами же и призовём на свою голову! Готфрида же она никуда не посылала. Небось, просто подговорила его, чтобы он пару дней прятался, а сама тем временем отыскала подходящий старый чемодан с рунами, – с возмущением сказал Шурасик.

– Неужели в чемодане ничего больше не было? – недоверчиво спросила Дуся Пупсикова.

– Ничего, Пупсикова, говорят тебе. Обычный безобидный домовой и несколько индийских пирамидок. Глупо всё это.

– Почему глупо? В сущности, Меди права. Универсальной магии не существует. Избежать паники, ничего не бояться и трезво принимать решение – вот что главное, когда имеешь дело с нежитью. Это Медузия и пыталась нам сказать, мамочка моя бабуся! – заметил Ягун.

Глава 7
КРЫША В СВОБОДНОМ ПАРЕНИИ

– Чья это безрадостная могилка?

– Человека, который первым перестал говорить «до свидания» и изобрёл слово «прощай!»

У самого хорошего и самого плохого в жизни есть одна общая черта. И то и другое рано или поздно кончается. Экзамены не стали исключением. Когда прошёл последний, ни один ученик Тибидохса не смог бы наверняка сказать, были ли это самые тяжёлые или самые яркие экзамены в жизни. Так или иначе сразу после последнего экзамена в Тибидохсе сильно запахло разлукой. Казалось, разлука разлита всюду – в улыбках, в лицах, в словах. Хотя само это слово старались не произносить. Ежели кто-то всё-таки отваживался, то остальные быстро заминали разговор и отшатывались от него как от прокажённого.

Ясно было, что в том же составе курс никогда больше не соберётся вместе, хотя, возможно, кто-то останется в магспирантуре и вообще жизнь так или иначе продолжится.

Правда, впереди была ещё поездка в Магфорд, и это откладывало разлуку как минимум ещё на две недели. А там… там время покажет.

Накануне отлёта в Магфорд народ задумал устроить выпускной. Преподаватели были не слишком довольны. Поклёп скрипел, что это подражание лопухоидным обычаям и что во времена Древнира выпускных в школе магии не было по определению. «Всё было сурово! В готических красках. Все брали перстни и под звуки трубной музыки дружным строем шли на войну с нежитью!» – с пафосом заканчивал он.

Другие преподаватели были настроены менее категорично. Хотя они и ворчали, что перед полётом нужно выспаться и что они не будут ловить остолопов, которые посыплются с пылесосов в океан, однако недовольство их имело скорее профилактический характер. Всем ясно было, что выпускной состоится при любом раскладе. Просто в одном случае тайно, а в другом явно. А раз так, то, ставя палки в колеса, можно остаться и без палки. «Тем более что в данном случае это колеса паровоза! Детки-то выросли!» – улыбаясь, говорил академик Сарданапал.

Что да, то да. Детки выросли, и это было неоспоримо. В ботинке Генки Бульонова могла бы переправиться через реку небольшая собака. Что касается Гуни Гломова, то в большинство тибидохских дверей он входил боком.

* * *

Пипа уже с утра стояла на ушах. Её интуитивная магия кипела и бурлила. По Жилому Этажу прокатывались захлёстывающие волны недовольства. Пипенция хотела такое платье, которое сделало бы её на десять сантиметров выше и на десять килограммов легче. Платья, однако, упрямились. Даже самое послушное из них скидывало всего пять килограммов и добавляло всего три сантиметра. Дочке же повелителя В.А.М.П.И.Р этого было явно недостаточно.

На экране зудильника Пипы постоянно маячила тётя Нинель. По щукиному велению и её собственному хотению она была телепортирована в бутик на Лысой Горе и там, дистанционно руководимая дочерью, подыскивала ей платье. Три ведьмы и один худосочный вурдалак – сотрудники бутика – были загнаты вусмерть. Платья посылались привычной в магическом мире почтой. Окно в комнате то и дело хлопало, и влетали купидончики с вешалками в руках.

Купидончику вручался кулёк с конфетами (с полдюжины заранее приготовленных пакетов лежали на кровати), после чего его бесцеремонно просили сгинуть и не пускать стрелы во что попало. «Мы девушки независимые! Нам случайных влюблённостей не надо!» – говорила Склепова.

Часть вещей Пипа оставляла, другую отсылала назад с теми же крылатыми почтальонами.

Был момент, когда Пипе наконец понравилось одно закрытое тёмное платье. Возможно, оно было строговато для выпускного, зато Пипа показалась себе в нём необычайно стройной.

– Кажется, то, что надо? А, Склеп? – спросила она с надеждой.

Гробыня подняла на неё свои разновеликие глаза.

– Угу! Ты в курсе, чем двухмерная графика отличается от трёхмерной? – поинтересовалась она.

– Ну, одна такая плоская, а другая объёмная, – осторожно предположила Пипа.

– Точно. А теперь посмотри в зеркало.

– Я только что смотрела.

– А ты боком встань!

Пипа послушно повернулась.

– Ой, блин! Блин! Блин! – завизжала она в ужасе и поспешно принялась стягивать платье.

– Напомни своей мамуле, что, когда покупаешь платья в магических бутиках, надо всегда смотреть на ярлычок, – нравоучительно сказала Склепова. – Это у вас, лопухоидов, на ярлычках пишут, из чего сделано, при какой температуре стирать и как гладить. У нас же там совсем другая информация. Дымок с искрами означает, что платье исчезает в самый неподходящий – или, напротив, подходящий – момент. Если под огнём число 12, значит, оно исчезает в 12 ночи. Эффект Золушки. Обычно такие платья приобретаются в комплекте с теряющимися хрустальными калошами, которые привлекают принцев. Нога 43-го размера смотрится в них как нога 36-го. Кроме того, в калоши встроено заклинание узнавания. Они изначально могут подойти только одному человеку. Именно поэтому их и не дают примерять в магазинах… Если на ярлычке большой дядя с глупым лицом и дубиной, то это платье для охмурения великанов. Если такой волнистый человечек, – а ты на него сейчас нарвалась! – то в этом платье ты будешь выглядеть двухмерно, как лист бумаги. Ну и так далее…

– А мне какое нужно? – спросила Пипа.

Гробыня виновато пожала плечами.

– Ты уверена, что мне стоит это озвучивать?.. Ну как хочешь. Тебе нужно платье, на ярлычке которого нарисована свинья в беретке.

– ЧТО?! – взревела Пипа.

– Ай! Я пошутила, Пипенция! Не морщи лоб, тебе не идёт! – спохватилась Склепова, заметив, что на столе разом запрыгали все чашки. – Пусть твоя мамуля найдёт платье с эффектом «отведиглаз». Там на ярлычке перечёркнутый глаз, а в глазу цифры. Первая вес, вторая рост. А перед цифрами или плюс или минус. Они сообщают, прибавляет платье вес и рост или уменьшает их. И на сколько. Пусть твоя мамуля не перепутает. А то вместо минус десять – плюс десять возьмёт, хи-хи. Все будут принимать тебя за кубышку с ушами.

– Ты слышала, мамуля? Ищи перечёркнутый глаз! – закричала Пипа, кидаясь к зудильнику, на котором продолжала маячить тётя Нинель.

Мамуля сурово кивнула. В зудильнике видно было, как она отловила вурдалака за ухо и потащила его к полкам.

– Ничтожный, почему ты не сказал мне этого сам? Ты смоешь своё преступление слезами! А если потребуется, то и кровью! – кипела тётя Нинель.

Вурдалак стыдливо попискивал. Он явно раскаивался, что до сих пор утаивал от своей покупательницы некоторые важные детали.

Оставив Пипу в покое, Склепова, давно надевшая один из самых экстремальных своих нарядов, подозрительно посмотрела на Таню. Таня как раз заканчивала настраивать струны контрабаса, готовя его к полёту.

– А ты, Гроттерша, почему не одеваешься? Только не говори, что снова хочешь отделаться джинсами! На худой конец есть такая женская одежда, называется «юбка»! Захочешь знать, как она выглядит, я тебе набросаю рисуночек.

– Я знаю, как выглядит юбка. Просто не люблю.

– Вот и хорошо, что знаешь. А то на твои свитера у меня уже аллергия. Я как только их вижу, мне их хочется ножницами изрезать!.. Нет, и что все эти Пупперы Глебычи Валялкины в тебе находят? Ни кожи ни рожи – одни только волосы и контрабас!.. Опс, а это ещё кто?

В комнату стремительно впорхнул купидон с большим пакетом. Пипа привычно бросила ему кулёк с конфетами и, получив пакет, бесцеремонно катапультировала купидончика за окно. Сорвав с вешалки пакет, она с недоумением уставилась на платье.

– Это что, мне? Да оно мне и на нос не налезет! Я такого не заказывала! Они там что, совсем оборзели? Мамуля, ты чего купила!!! – возмутилась она, кидаясь у зудильнику.

– Постой-ка! – сказала Гробыня, поднимая с полу отброшенный Пипой пакет. – Ты читать не пыталась учиться? «Татьяне Гроттер. О. Буян. Тибидохс».

– Гроттер? Они там что, с ума посходили? Танька, ты что, заказывала платье? – изумилась Пипа.

– Нет, – сказала Таня.

Она была так удивлена, что, захлопывая футляр контрабаса, едва не сломала себе ноготь.

Гробыня решительно отобрала у Пипы платье.

– Хм… Выглядит недешёвым. Кому-то пришлось долго простоять на паперти с протянутой рукой, чтобы такое купить. Кто-то прислал тебе, Гроттерша, очень приличное платье! Причём такое приличное, что даже у меня слюнки текут! Ну-ка, примерь!

– Кто это мог сделать? Может, спросим купидона? Пара шоколадок – и он с удовольствием проболтается, – спросила Таня.

– Поздно. Купидон улетел. Пипа с ним по ошибке расплатилась.

– Тьфу ты ну ты!.. Теперь этого купидона две недели не увидишь! Надеюсь, это сделала не самая добрая тётя, иначе после этого платья у тебя на спине вырастет собачья шерсть, – язвительно заявила Пипа.

– Вряд ли. Она не знала про выпускной. А по почерку на обёрточной бумаге можно узнать отправителя? – спросила Таня с беспокойством.

– Ага, сто раз. Почерк уже трижды поменялся. Буквы заговорённые, – хмыкнула Гробыня. – Гроттерша, на, примерь! Не прокручивай в мясорубке моё любопытство!

– Не стану я ничего примерять. Носить платье, которое непонятно кто прислал, – это неправильно! – сказала Таня.

Одновременно она невольно поймала себя на мысли, что негодование, которое она испытывает, не слишком уж и велико. Гораздо меньше, во всяком случае, чем желание надеть платье.

– Погоди, не гони волну! Дай взглянуть!.. – Склепова кинулась к своей кровати, откинула матрац и извлекла простенькую заговорённую рамку из трёх вязальных спиц, принадлежавших в разное время разным ведьмам.

– Нет, никакой чёрной магии я здесь не вижу. Более того, нельзя даже определить, тёмный или светлый маг его послал, – с досадой сказала Склепова, проводя рамкой.

– Как же такое может быть? – не поверила Таня.

– А так. У того, кто дарил тебе платье, хватило ума произнести заклинание нейтрализации магии, в противном случае хотя бы частицу его ауры я бы уловила.

– Так, значит, ты думаешь, что?..

– Точно, Гроттерша! Жабой, змеёй или черепахой ты не станешь. А если и станешь, то не благодаря платью. Гробздрав имени Гробульки Склеповой тебе это гарантирует. Переодевайся!

– Склеп, я не буду!

– Будешь! А если откажешься, то это платье надену я. У нас с тобой один размер. Ну же!

Таня неохотно послушалась. Отчасти потому, что поняла, что Склепова так и поступит. Она взяла платье и пошла переодеваться. Когда она нерешительно показалась из-за ширмы, Гробыня и Пипа одновременно уставились на неё. Таня со страхом ждала приговора.

– Терпимо… Даже можно сказать: ничего, – уронила Пипа.

Учитывая, что обычно Пипенция отзывалась о Таниной одежде как о перекроенных вариациях лошадиных попон, это была максимальная похвала, которую вообще можно было заслужить.

Гробыня пока молчала, с непроницаемым лицом разглядывая Таню со всех сторон.

– Ну и как тебе? – не выдержала наконец Таня.

– А тебе как? – отозвалась Гробыня.

– Вроде ничего. Но оно какое-то… ну слишком открытое… – осторожно сказала Таня.

Склепова рассмеялась:

– На ладонь выше колена и с небольшим вырезом на спине – это теперь называется слишком открытое? Тогда большинство моих шмоток просто вещи-невидимки!.. Класс, Гроттерша, просто класс! Ты рождена для этого платья, а оно для тебя. Ты и эта тряпка нашли друг друга!

– Ты правда так думаешь? – спросила Таня, с сомнением разглядывая себя в зеркале.

Ей чудилось, что из зеркала на неё смотрит уверенная в себе, довольно красивая, но совершенно незнакомая ей особа. Нет, это была не она, Таня Гроттер, а кто-то другой, возможно, отдалённо на неё похожий.

– У кого-то есть вкус. Теперь бы только понять, у кого! Пуппер? Что-то не верится. Будь это платье от Гурика, мы нашли бы приколотую к подкладке визитную карточку со скромненькими буковками «Гу-Пу». И сто вагонов роз. Причём на каждом вагоне было бы написано: «Это последний букет тебе, Tanja!» За последним шёл бы самый последний, самый-самый последний, последний в третьей степени и так далее до бесконечности. А в конце цветочного состава ехала бы цистерна с кислотными слезами тёти Настурции.

Таня невольно улыбнулась, оценив, как верно подметила Гробыня. Да, Гурик это Гурик, вечно в своём репертуаре. Каждая разлука у него была окончательной и каждая заканчивалась трагической сценой, даже если он просто уходил в драконбольную раздевалку. Когда ко всему подходишь с тяжеловесной серьёзностью, через очень короткое время люди вообще перестают воспринимать тебя всерьёз.

– Нет, платье прислал не Гурик. Тот, кто это сделал, очень хорошо тебя чувствует… Внутренне чувствует, в мельчайших нюансах. Любит тебя не только за достоинства, но и за недостатки. В общем, Пуппер тут отдыхает. Но тогда кто? Кто? – никак не могла успокоиться Гробыня.

Таня в свою очередь тоже недоумевала. У неё мелькнула одна мысль, но она поспешно её отогнала. Так невесть до чего можно додуматься. Если это действительно сделал тот, о ком она подумала, то платье лучше вернуть. С другой стороны, сделать это не поздно и после выпускного. Так или не так? К тому же теперь, показавшись Гробыне и Пипе, нелепо было бы притаскиваться на выпускной вечер в свитере и джинсах.

– Malum consilium est, quod mutari non potest! [4] – недовольно сказал перстень Феофила Гроттера.

Вскоре Пипа и Гробыня отправились к Дусе Пупсиковой, пригласившей всех девчонок курса на маленький междусобойчик перед выпускным, до которого оставалось ещё часа два. Таня немного задержалась. Ей надо было ещё кое-что сделать.

Задвигая футляр с контрабасом под кровать, она заметила, что в щель футляра пробивается свет. Таня открыла его и увидела, что локон Афродиты сияет так, словно отлит из чистого золота.

Не зная, правильно ли поступает, действуя просто по наитию, Таня зажала его в ладони и возвращать в футляр пока не стала…

* * *

В коридорах Жилого Этажа было людно как в муравейнике. Хлопали двери. Взбалмошно сновали купидончики. Таня даже подумала вначале, что где-то пожар, но затем сообразила, что это просто школа готовится к выпускному.

Скользнув в боковой коридор, она оказалась у комнаты Дуси Пупсиковой. Дверь снаружи была украшена блёстками и серебристыми гирляндами. Среди гирлянд попадались живые змеи. Они поднимали головы и шипели на Таню. На самой двери висел большой лист ватмана, на котором живыми тарантулами была выложена надпись:

«ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ ДЕВЧОНОК!

МОЛЧЕЛЫ МОГУТ ГУЛЯТЬ!»

Вместо последнего восклицательного знака был использован метательный нож, ушедший в дверь на треть длины лезвия.

– Спорю на корову, вход украшала Ритка Шито-Крыто. Это всё её штучки. У Пупсиковой хватило бы воображения только на ромашки! – пробурчала себе под нос Таня.

На всякий случай подстраховавшись защитным заклинанием, она осторожно просунула между змеями ладонь, повернула дверную ручку и вошла. В комнате было тесно до невозможности. На двух кроватях сидело девчонок восемь. Примерно столько же стояло. Запахи их духов смешивались и образовывали нечто такое невероятное, что Тане показалось, будто она вошла в парфюмерный магазин. На подоконнике в глубоком обмороке лежал купидончик. Верка Попугаева обмахивала его газетой «Лысегорская вравда». Кажется, бедолага прилетел с запиской и не выдержал духоты.

Гробыня Склепова лениво ковыряла в зубах одной из его стрел. Ритка Шито-Крыто в свою очередь развлекалась с луком. Она то и дело натягивала его и делала вид, что хочет в кого-нибудь выстрелить.

– Ты сколько детей хочешь, Пупсик Дусикова? – спросила Гробыня за секунду до того, как Таня появилась в комнате.

Пупсикова озадачилась.

– Какие дети, слюшай? Я сама ещё ребёнок! – хихикнула она.

С этим трудно было поспорить. Пупсикова, раскрасневшаяся, пухлощёкая, в розовом длинном платье с кучей кружев, напоминала гигантскую трёхлетнюю девочку в костюме розы.

– Я серьёзно… Не сейчас, а потом когда-нибудь. А ты, Катька? – спросила Гробыня у Лотковой.

– А зачем ты спрашиваешь? К чему тебе это? – с подозрением спросила та, подозревая подвох.

– Да ни к чему… Просто интересно. Настроение у меня такое смягчённо-расспрашивательное, – ответила Гробыня.

– Ну, не знаю… двоих, наверное, – осторожно отозвалась Лоткова.

– Угу. Но если они будут такие, как «Мамочка моя бабуся!», то и один перебор! Иначе пылесосы некуда будет ставить! – заявила Склепова.

Таня хмыкнула. Гробыня отличалась чрезвычайной бытовой зоркостью. Например, она могла сказать: «Смотри, у этого осла опять носки на пятках рваные! Ну сил никаких нет смотреть!» – хотя «этот осёл» прошёл на расстоянии десяти метров, а сама Склепова стояла к нему спиной.

Вот и с пылесосами Гробыня подметила верно. В комнату Ягуна опасно было заходить. Она давно превратилась в кладбище пылесосов. Разбитых, обгорелых, сплющенных, проглоченных некогда драконами и разобранных до последнего винтика.

В воздухе тошнотворно пахло русалочьей чешуёй. В закопчённых кофейниках кипели слёзы хмырей и слюни гарпий. Где-нибудь в углу унылый-преунылый барабашка струшивал в тазик перхоть, которую Ягун собирался добавить в бак. По углам громоздились связки труб с разнообразнейшими насадками. На полу шипели, переползали и свёртывались клубками заговорённые шланги. Шлангам хотелось поиграть в змею и вещего Олега.

В центре этого бедлама, обычно на столе – ибо стулья давно превратились в братские могилы для редукторов, моторов и прочих пылесосьих внутренностей – на заботливо подстеленной правительственной газетке «Лысегорский курьер», по-турецки скрестив ноги, восседал сам хозяин. Ладони его были в смазке, которая обнаруживалась обычно и на лбу, с которого Ягун то и дело смахивал волосы, и на конопатом носу. В руке у Ягуна при этом находилось что-то вроде отвёртки, которой он выковыривал из подшипника какой-нибудь особенно непослушный шарик.

– Вернёмся к опросу! Ты, Шито-Крыто?

– М-м-м… Троих. И все будут мальчики! Крепкие такие, суровые! Утром я буду закалять их в доменной печи, а затем купать в ледяной воде по богатырскому рецепту! Зимой же мы будем спать под открытым небом! – мечтательно сказала Ритка.

– Бедолаги! Я так примерно и представляла. Ты наденешь каждому на ногу амулеты вуду и будешь кормить сырыми скорпионами, – фыркнула Склепова.

– Скорпионов не едят сырыми. В крайнем случае выдержать немного в укусе. Ещё есть интересный рецепт, но с консервами из дождевых червей… Приправляешь ядом кобры, запекаешь и… – постепенно увлекаясь, начала Шито-Крыто.

– Дальше не рассказывай, я с утра хорошо поела!.. Не позавидую я тому вурдалаку, который лет через десять-пятнадцать встретится с твоими мальчиками в узком переулке… А ты, м-м-м… Лизон?

– В наше нелёгкое время мы с Ванечкой… одного! – с надрывом начала Зализина.

Гробыня поспешно зажала уши.

– А Ванечка-то знает?.. Ой, кого я спросила!.. Извиняйте, девушка!..

Однако Зализина уже завелась.

– Больше позволить себе никак нельзя, потому что сейчас, когда государство не…

– А-а-а! Всё, всё, всё!

– А ты мне рот не затыкай, Склепова! Ты спросила, и теперь слушай ответ! И имейте все в виду, если эта мерзкая Гроттерша только посмеет мне помешать, я сварю её в масле, выпотрошу, а потом… М-м-м! Тьфу!

Кто-то – возможно, всё та же Шито-Крыто – метко телепортировал в рот Зализиной скомканную салфетку. Таня мысленно поблагодарила того, кто это сделал. Зализину утихомирить можно было только ручкой лопаты по затылку или кляпом. Остальные методы воздействия были нерезультативны.

– А ты, Гробыня, сколько хочешь? – спросила Таня, пока очередь не дошла до неё. На этот вопрос ей отвечать не хотелось.

– А я штук восемь, – немедленно откликнулась Склепова.

– Издеваешься?

– Не-а. На этот раз нет, – очень серьёзно ответила Склепова.

– Зачем?

– Не знаю зачем… Но хочется. Я, ну в смысле я такая, как я есть, и вдруг у меня восемь детей.

– И какая же у них будет фамилия? Гломов? Пуппер? Бейсобачкин? – ехидно спросила Шито-Крыто.

Гробыня, забывшая, как видно, поставить блок от подзеркаливания, посмотрела на неё с раздражением.

– Комбинации, дорогуша, могут быть разнообразными. А вот про Топимикробкина не надо! Топимикробкин – это святое, – ответила она.

Рита улыбнулась самой ехидной из своих тридцати улыбок. От Гробыни это, естественно, не укрылось.

– И вообще, ещё раз про Наступай-на-Слонищева кто заикнётся, того я сглажу в особо циничной форме! – предупредила Склепова.

– Ты же его всё время ругала? Или ты хочешь сказать, что он тебе нравится? – Пупсикова изумлённо распахнула рот.

– Я ничего не хочу сказать. Всё, что я хочу сказать, я говорю сразу и без ломаний. Или даже вначале скажу, а потом думаю: хотела ли я это сказать или не хотела… И вообще лучше к Аббатиковой приглядитесь! Она нет-нет да так на него зыркнет, что у меня амулеты от сглазов нагреваться начинают, – отрезала Склепова.

Тема была закрыта.

* * *

Когда в установленный час они спустились в Зал Двух Стихий, там было полно народу. И без того огромный зал, ещё больше расширенный свежим заклинанием пятого измерения, казался бесконечным. В отдалении, со стороны противоположной Лестнице Атлантов стены, шумел водопад. Порой ветер доносил его брызги. Кроме того, где-то рядом ощущался осенний лес. Под ногами у Тани шуршали жёлтые кленовые листья. И это было тем заманчивее, что за окном стояло лето.

На четырёх хрустальных колоннах в центральной части зала был установлен помост для преподавателей. На нём, точно принимая военный парад, стояли Сарданапал, Медузия Горгонова, Зуби, Соловей О. Разбойник, Поклёп Поклёпыч, Готфрид Бульонский и Тарарах. Медузия была в строгом тёмном платье, Зуби – в пышном красном, и даже Тарарах не в звериной шкуре, как обычно, а в новых футбольных трусах, за резинку которых он заткнул здоровенную палицу с железными шипами. Эту палицу Тарарах носил с собой только в самых торжественных случаях. Готфрид Бульонский поглядывал на оружие Тарараха с завистью и даже дёргал Зуби за рукав, чтобы она тоже посмотрела. Однако Зуби палицами не интересовалась и с досадой отмахивалась от мужа. И лишь Поклёп Поклёпыч был в обычном куцем пиджачке, настолько пропахшем русалкой, что Медузия то и дело брезгливо подносила к ноздрям платок.

Джинн Абдулла и Безглазый Ужас парили над помостом, не нуждаясь в опоре и не завися от бренной плоти. Немного погодя Абдулла раздобыл где-то персидский ковёр-самолёт и носился над головами учеников так низко, что, казалось, мог зацепить их пышными кистями.

Усы академика Сарданапала, освобождённые от власти золотых зажимов, в восторге метались из стороны в сторону, как автомобильные дворники в дождь. Причём правый, наиболее шкодливый ус то и дело задевал заговорённое пенсне. По тому, как улыбался Сарданапал и как поглаживал бороду, видно было, что все изменения в зале – его заслуга. Примерно оценив объём магической работы, Таня поняла, что ей для того, чтобы сделать с Залом Двух Стихий то, что сотворил с ним за считаные часы Сарданапал, пришлось бы учиться не пять лет, а по меньшей мере пятьдесят. Совершенство в любом деле безгранично. Верхней планки не существует и не может существовать.

Таня пробиралась в толпе учеников, отыскивая Ваньку и Ягуна. Кроме выпускников здесь были ещё вторые, третьи и четвёртые курсы. Таня поглядывала на них с лёгкой снисходительностью. Ей казалось, что малышня невообразимо важничает. С другой стороны, насколько она себя помнила, сами они пару лет назад вовсе не считали себя малышнёй. Просто чем выше заберёшься на дерево жизни, тем меньше кажется то, что находится внизу. И одновременно тем больше боишься упасть…

Многих из однокурсников Таня едва узнавала. Например, Гуня Гломов в чёрном строгом костюме, ослепительной рубашке и с галстуком-бабочкой походил на охранника крупного мафиози. Красивый смуглый Жора Жикин, у которого пробивались тонкие пошловато-задорные усики, – на наёмного танцора. Семь-Пень-Дыр, все пальцы которого были унизаны перстнями, – на солидного банкира азиатского происхождения, и даже мешковатый Кузя Тузиков казался гораздо солиднее, чем был на самом деле. Он даже веника с собой не взял, что было уже значительным шагом эволюции на пути очеловечивания.

Несмотря на величину зала, основной народ сгрудился в центре, держась ближе к фуршетным столам. Таня лавировала в толпе. На кого-то налетала она, кто-то на неё. Кто-то здоровался, кто-то проскакивал мимо, как кусок мокрого мыла.

Шурасик стоял рядом с Леной Свеколт и втолковывал ей:

– Если рассматривать женщину как шутку природы, то, согласен, получилось смешно. Ха-ха-ха! Ненавижу вас, девчонок, всеми швабрами души!

Свеколт, не слушая, терпеливо и благосклонно кивала. Она была неглупа, и ум подсказывал ей, что смысл речей мужчины не в том, что он говорит, а в том, что хочет сказать. Или даже так: в том, что он мог бы сказать теоретически.

– Ваньку с Ягуном не видел? – спросила у Шурасика Таня.

– Там где-то, – сказал Шурасик, кивая в толпу.

Он хотел отвернуться, но пригляделся к Тане и поймал её за руку.

– Погоди-ка минутку! – приказал он.

Шурасик нашарил в кармане хрустальный шар, внутри которого горел синий огонь, и быстро коснулся им Таниного лба. Синий огонь стал чёрным, разросся. Прозрачный шарик сделался мутным. Лена Свеколт посмотрела на Таню с сочувствием и что-то негромко шепнула Шурасику. Тот кивнул и, убрав шар, стал делать руками сложные пассы. Его кольцо то и дело вспыхивало. Таня ощущала лёгкие уколы.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Не мешай, а то собьюсь, – огрызнулся Шурасик. – Ставлю блок временной защиты! Сколько он продержится – понятия не имею. Но не думаю, чтобы его хватило надолго. Кому-то очень важно до тебя добраться…

– Что? Снова сглаз? – спросила Таня, едва Шурасик закончил.

Отличник начал было что-то объяснять, но Таня не расслышала. Шумная толпа подхватила её и понесла дальше, к фуршетному столу. Там Кузя Тузиков допытывался у Гуни Гломова, как тому удаётся так много съедать и почему он, Тузиков, не может с ним соревноваться.

Гломов поймал Тузикова за пуговицу и, откручивая её, снисходительно пояснял:

– Смотри, веник, какая задачка! Представим, что в воскресенье ты идёшь куда-то, где будет полно вкусной еды. Даже не просто вкусной, а обалденно вкусной. Естественно, съесть хочется побольше. Сегодня понедельник. Твои действия?

– Применю заклинание компактности Минимус мизерум. Помнишь, мы у Сарданапала на практикуме протаскивали караван верблюдов через игольное ушко? – спросил Тузиков.

Гуня передёрнулся:

– Ты что, перегрелся? Уменьшать осетров до размеров кильки – это всё равно что из ведра пива сделать напёрсток. За такие дела знаешь что бывает в приличном обществе?

Тузиков вздохнул и оттянул от шеи галстук. Он не знал, но догадался.

– Тогда не буду есть всю неделю, чтобы посильнее проголодаться! – предположил он.

– Тоже не выход. Желудок ссохнется и отвыкнет нормально работать. В гостях ты съешь самое большее полмиски салата, и кишки завяжутся у тебя морским узлом, – заметил Гломов.

– А как же тогда?

Гуня авторитетно поднял палец:

– Здесь главное: тренировка… В понедельник ешь хорошо и много. Во вторник ещё лучше и ещё больше. В среду ешь совсем замечательно. Так, чтобы за ушами трещало. И так наращиваешь темпы до четверга. В пятницу ешь уже обычно. В субботу – половину обычного. С вечера легко ужинаешь, яблочко там, груша… А в воскресенье не ешь уже ничего, только сырую луковицу и пару куриных яиц – не больше, чтобы желудок луковицей не сжечь. А потом к обеду идёшь в гости, и ножки стола начинают дрожать от ужаса, потому что видят: пришёл настоящий мастер. Ну что, веник, понял?

– Я не веник, но понял! – с обидой отвечал Кузя.

– Глом, ты где? – донёсся издалека капризный голос Склеповой.

– Я здесь, моя пампушечка! – воодушевился Гломов и, забыв о Тузикове, точно ледокол, стал пробиваться сквозь толпу. Трижды Таня слышала громкий вопль: это Гуня нечаянно наступал кому-нибудь на ногу.

Толпа заволновалась, расступаясь. Таню подхватило образовавшимся водоворотом, куда-то понесло, и она увидела Ваньку с Ягуном. Наконец-то!

– Вот ты мне скажи, Валялкин, только без дураков: что лучше? Известные слова неизвестного автора? Неизвестные слова известного автора? Или неизвестные слова неизвестного автора? – разглагольствовал Ягун.

Он был в серебристом, с тёмной искрой пиджаке и светлых брюках. Рубашка белела как снежная вершина. Даже уши и те пунцовели не так вызывающе, подчиняясь общей гармонии.

– Ягун! Я тебя не узнаю! Ты похож на солидного человека, – сказала Таня.

– Угум. Мне сегодня весь вечер это говорят. Проблема в том, что я не имею ни малейшего желания им становиться. Для меня личина серьёзного человека – маскировочный халат для вынужденного общения с идиотами. Идиоты – они любят, чтобы всё было важно, чин чином. Костюмчик, ботиночки с блеском, надутые щёки, отстранённый взгляд в потолок, – отозвался Ягун.

Ванька молчал. Пока Ягун говорил, он всё смотрел на Таню. Той казалось, что он вбирает её в свою память. Оттискивает её в зрачках, словно во влажной глине. Это было странное, очень странное ощущение. Оно тревожило её, хотя бы потому, что Таня не понимала: нравится она Ваньке в новом облике или нет.

– Ну как тебе? – спросила она как будто вскользь, но на самом деле чудовищно напрягаясь.

– Платье тебе очень идёт. Я даже не… Но я привык к тебе в джинсах. Теперь мне кажется, что это не ты, – сказал Ванька задумчиво.

– Ты считаешь, что пыльный свитер и джинсы – это всё, чего я заслуживаю? – спросила Таня. Её сознание сработало очень по-женски: как испорченный телефон.

– Я не о том. Любить красоту и совершенство легко. Для того же, чтобы воспринимать человека в его трогательном несовершенстве, нужны терпение и любовь… – сказал Ванька.

Таня пожала плечами. Выпускной вечер не лучшее время для рассуждения о трогательном несовершенстве. Сказал бы просто: «Ты мне нравишься! Всё здорово!» – и ничего бы больше от него не требовалось. Нет, с Ванькой определённо что-то происходит. Не исключено, что золотые нити их жизней попросту расходятся, уводя в разные стороны.

Тем временем Ягун успел сменить тему и рассказывал, что Соловей О. Разбойник упорно собирается взять в Магфорд Гоярына. И это несмотря на то, что декан Магфорда и самая добрая тётя категорически против того, чтобы в Англию летел русский дракон.

– Но почему они против? – спросила Таня.

– Русских драконов боятся просто так, на всякий случай. Ради профилактики. То есть, конечно, считается, что с русскими у них мир, дружба, жвачка, но лучше, чтобы русские были без магических перстней и без драконов. И вообще желательно в клетке, – с обидой ответил Ягун.

В Зале Двух Стихий прозвучал незримый колокол. Его раскатистый звук пришёл откуда-то сверху, оттуда, где пятое измерение открывало небо, в котором лукаво перемигивались звёзды Млечного шоссе. Именно так Ванька любил называть Млечный Путь.

– Дорогие ученики! Дорогие мои друзья! – услышали все усиленный магией голос Сарданапала. – Я не умею говорить красивых слов, хотя и учил в своё время моего друга Демосфена ораторскому искусству! К сожалению, он оказался не самым способным учеником, и мне пришлось лично редактировать все его основные речи…

– А я думал, только мне одному грозит смерть от скромности! – умилился Ягун.

– Но, как бы там ни было, сейчас мне просто хочется высказать то, что у меня на душе, – продолжал академик. – Пять долгих лет мы были с вами вместе. С кем-то даже гораздо дольше. А, Гуня, что скажешь?.. Пять лет мы передавали вам те знания, право на которые вы получили по своему рождению, по тому таланту, который невозможно утаить в себе. Кто-то из вас сумел взять у нас многое, кто-то ухитрился не взять почти ничего – и когда-нибудь, поверьте, ещё пожалеет об этом. Дальше ваши дороги разойдутся. Кто-то, возможно, решит остаться в магспирантуре. Другие выберут иной путь. Кого-то он заведёт в тупик, кого-то к великим свершениям. Но как бы там ни было – всегда помните: вы тибидохские маги, и на ваших плечах лежит не только ответственность за Буян, Лысую Гору и школу волшебства, но и за весь славянский магический мир. А это более чем почётная ноша, не забывайте об этом! Вот и всё, что я хотел сказать, а теперь…

Джинн Абдулла демонстративно застонал, точно от зубной боли. Коснувшись локтя Сарданапала, Медузия что-то шепнула ему. Академик, спохватившись, откашлялся:

– Ещё минуту внимания, друзья! Совсем забыл! По просьбе Абдуллы я с радостью передаю ему слово. Насколько я знаю, он хочет прочитать

«Оду на окончание Тибидохса»!

Джинн Абдулла, давно в нетерпении подскакивавший на ковре, спикировал к преподавательскому помосту так стремительно, что Поклёпу, чтобы его не сбило с ног, пришлось ухватиться за Тарараха.

Кверрус эрритам консерум

Адальвайс верси миури!

Шээрнус аперсит мацвари!

Куберкоркис сверлид рвау!

– по памяти начал Абдулла, торопливо извлекая из своего халата свиток.

Пол задрожал. У младшекурсников, не успевших поставить блоки, пошла носом кровь. Атланты на лестнице стали зажимать уши, забыв о необходимости держать своды. Школа пошатнулась.

– Стоп-стоп-стоп! Хватит! Скажем джинну Абдулле большое человеческое спасибо! Аплодисменты, друзья! Скорее! – закричала Великая Зуби.

Зал начал поспешно рукоплескать, заглушая джинна. Страшный гул мало-помалу стих.

Абдулла оскорблённо повернулся к академику:

– Но вы же обещали!

– Э-э-э… Дорогой Абдулла, как бы правильнее выразиться… Я ожидал, что ода будет более понятной и менее смертоносной. Ну, что-нибудь в духе:

Царей и царств земных отрада,

Возлюбленная тишина,

Блаженство сёл, градов ограда,

Коль ты полезна и красна!.. [5]

– Но моя «Ода» в тысячу раз лучше!.. – заспорил Абдулла.

– Она смертельно опасна, дорогой Абдулла! Это чистейшая чёрная магия, которую даже стражи мрака не рискуют использовать!.. По техническим причинам «Ода на окончание Тибидохса» откладывается до момента конца света! – решительно отрезал академик.

– Кстати, у меня хорошая идея! Абдулла, почему бы тебе не написать приветственную оду Магфорду, её декану и самой доброй тёте? Должно же у нас быть секретное оружие? В конце концов не одни булыжники оружие пролетариата! – подмигнув Абдулле, предложил Тарарах.

– Не сомневайся! Я так и поступлю. И горе тому, кто помешает мне её прочитать! – мрачно сказал Абдулла и, демонстративно повернувшись к академику спиной, покинул собрание.

Соловей О. Разбойник попытался что-то сказать, но гомон в зале стоял такой, что его не услышали. На просьбу немного помолчать никто не реагировал. Тогда, покачав головой, тренер свистнул в два пальца. Первые четыре ряда повалились как кегли. Тишина сразу стала гробовой.

– Короткое объявление! Завтра в 9 утра все пятикурсники, летящие в Магфорд, должны быть на драконбольном поле! Никому не опаздывать. Всем тепло одеться. Лететь будем на большой высоте. Если вопросов нет, всем счастливого выпускного!

– Вопросов-то нет! Принесите кто-нибудь мой слуховой аппарат и новый барабан для перепонок! – трогая свои уши, проворчал Ягун.

– А теперь совместный подарок ученикам Тибидохса от преподавателей и не только от них! Ну, где вы там? Начали! – весело крикнул Тарарах и, замахав руками, подал кому-то знак.

На Лестнице Атлантов показалось около полусотни домовых с музыкальными инструментами. Учитывая несоответствие размеров, гитару несли четверо домовых, саксофон – шестеро, а здоровенный барабан – около десятка. Все домовые пыхтели и все были преисполнены ответственности. Помогая друг другу и охая, они спускались по огромным ступеням, каждая из которых была выше их роста. Учитывая, что им приходилось ещё нести инструменты, зрелище было печальное. Тане с её развитым зрительным воображением немедленно захотелось снять рекламный ролик, в котором десять младенцев второго года жизни стаскивают по лестнице концертный рояль.

В какой-то момент барабан выскользнул и покатился вниз. Домовые, спасаясь, с писком бросились в разные стороны, потеряв свои музыкальные инструменты.

– Это что, чёрная комедия для садистов? – поинтересовалась Гробыня. – Тогда почему мы смотрим её стоя? Требую себе место в первом ряду! Гуня, кресло!

Тарарах бросился было к домовым на помощь, но его опередила Медузия. Она щёлкнула пальцами, и мгновение спустя оркестр стоял уже на одном из столов в центре зала, настраивая инструменты. Особенно забавен был маленький домовёнок с бас-гитарой, который суетился, подпрыгивал и жалобно искал глазами, куда ему воткнуть электрическую вилку.

– Сейчас будут танцы! – сказал он.

Предчувствуя, что танцы будут парными, Ягун высматривал в толпе Катю Лоткову.

– Пригласи я кого-нибудь другого, меня не поймут. Почему-то многим трудно поверить с первого раза, что я патологически верное и преданное существо! – пояснил он Тане.

– Я в это верю, – улыбнулась Таня.

– Правда? Хм. Польщён. А кого ты, кстати, пригласишь на белый танец?

Хотя и с колебанием, Таня хотела было сказать: «Ваньку», потому что только с ним она обычно и танцевала, но почему-то осеклась.

– Я вообще не буду танцевать, – сказала она и с вызовом посмотрела на Ягуна, готовясь дать отпор, если он станет задавать вопросы.

Однако шумному и говорливому Ягуну было не занимать чуткости. Он ободряюще подмигнул Тане, сказал: «Ну пока! Я к Лотковой!» – и слинял. Чувствуя, что Ванька продолжает смотреть на неё, Таня отвернулась.

«Привет от пыльного свитера!» – ужасно хотелось сказать ей, но она сдерживалась, правда, с трудом. В конце концов, для кого, как не для Ваньки, она одевалась? Хотя только ли для него? В мысли о том, что всё она делала только для него, было немало лицемерия, и у Тани хватало ума отдавать себе в этом отчёт. «Видеть себя со стороны гораздо важнее, чем видеть себя в зеркале», – любила повторять на своих лекциях Медузия Горгонова.

Самый маленький домовёнок подпрыгнул, пискнул и оглушительно ударил по барабану. В ту же минуту ещё трое домовых запрыгали по клавишам синтезатора. Забавнее всего было наблюдать за трубачами и саксофонистами. Маленьких лёгких домовых хватало только на один выдох. Затем они отскакивали, переводя дух, а их сменяли другие. К тому времени, как последний из очереди успевал дунуть в трубу, первый уже восстанавливал силы.

– Ты будешь танцевать? – спросил Ванька, появляясь рядом. На его лице было недоумение и, пожалуй, обида.

– Нет. У меня болит нога! Может, тебе Зализину пригласить? Вон она там, у стола караулит! – ответила Таня, не оглядываясь. Она знала, что, если обернётся, не вынесет укоряющего взгляда Ванькиных глаз.

Неожиданно Тане почудилось, что локон Афродиты нагрелся у неё в ладони. Это был особый жар, совсем не похожий, скажем, на жар раскалившегося магического кольца или взбешённого артефакта. Это был жар, проникавший в сердце.

Она тревожно оглянулась и, хотя никого не увидела, ощутила: кто-то зовёт её. Зовёт телепатически. Забыв о Ваньке, она стала осторожно лавировать между танцующими парами, пытаясь понять, откуда исходит зов.

Вот Пипа – самоуверенный и напористый маленький танк – танцует с Генкой Бульоновым. Генка ссутулился, присел изо всех сил, и всё равно Пипенция едва достаёт ему до груди. Чем не дядя Герман и тётя Нинель? История любит возвращаться на кру́ги своя. Она любит привычные повторяющиеся ситуации, видя в них покой и стабильность.

Вот Шурасик с Леной Свеколт. Кажется, и во время танца они спорят о чём-то учёном, а затем Шурасик сердито останавливается и начинает быстро записывать на руке у Свеколт магические формулы. Ленка качает головой и в свою очередь пишет что-то на ладони у Шурасика… И эти двое нашли друг друга.

А вот и Гробыня с Гуней Гломовым. Зная, что грузный Гломов всё равно оттопчет ей ноги, Склепова поджала их, и Гуня просто таскает её, висящую у него на шее, танцуя за двоих. Гробыня только посмеивается и капризничает, командуя и призывая Гломова быть резвее. Нет уж, едва ли Бейбарсов сможет стать таким же Гуней, а раз так, то и этот выбор уже сделан, что бы там ни говорила и ни думала Склепова.

Вот Сарданапал танцует со строгой и суровой Медузией. Вот хохочет Великая Зуби, требуя у Готфрида Бульонского не пыхтеть, а вот Поклёп перевозит с места на место бочку с русалкой, к которой не так давно по просьбе Милюли домовые приделали колеса. В общем, все развлекаются как могут, и даже громадный Тарарах притопывает в одиночку, помахивая копчёной бараньей ногой, в которую время от времени впивается здоровенными зубами. И весь счастливый вид питекантропа говорит, что танцы желудка ничем не хуже парных. К тому же с хорошо прожаренным бифштексом поладить проще, чем со своенравной девицей.

А вот проносится ловкий и быстрый Ягун с Катей Лотковой. Отличная пара, и танцуют оба хорошо. Правда, на лице у Ягуна лёгкая фоновая задумчивость. Должно быть, он не уверен, погасил ли огонь под котлом, в котором кипит олово с добавленной селитрой и перхотью барабашек, и теперь сомневается, ни рванёт ли на радостях весь Тибидохс. Но это уже второстепенные детали, которые не должны затенять главного. А главное сейчас для Ягуна – Лоткова.

– Эх, Катька, не повезло тебе со мной! – вздохнул Ягун.

– Почему?

– Склероз прежде меня родился… Через какое-то время ему надоело торчать в одиночестве, и он решил напомнить мне, что и мне пора рождаться, но забыл… На то он и склероз! – сказал играющий комментатор.

– Что-то я не понимаю, о чём ты, – озабоченно заметила Катя.

– Не волнуйся, я тоже не понимаю. Понимание всегда приходит последним, а уходит первым… Но разве это так важно? – разглагольствовал Ягун.

Проскользнув к лестнице, Таня нырнула за ногу ближайшего атланта. Здесь, уверенная, что её никто не видит, она откинула со лба волосы и попыталась разобраться в своих чувствах. Локон Афродиты холодным жаром полыхал у неё в ладони. Разжав пальцы, Таня увидела, что он сияет так, словно она зачерпнула ладонью жидкое солнце.

Атлант, встревоженный жаром артефакта, стал переминаться с ноги на ногу. Таня поняла, что нужно уходить, пока её случайно не раздавили. Золотистое сияние, которое отбрасывал локон, вело её по лестнице наверх.

Примерно догадываясь, кто может оказаться там, наверху, но в то же время внутренне разрешая себе обманываться, Таня начала подниматься по лестнице так быстро, как позволяла ей высота ступеней.

Локон полыхал всё ярче, настойчивее. Неведомый голос звал, манил. Музыка из Зала Двух Стихий доносилась едва-едва. Всё размывалось тишиной, мелодия терялась. Звуки мягкими волнами накатывали и выплёскивались на лестницу.

Таня поднималась по бесконечным ступеням, и вокруг ничего не было уже, кроме белых мраморных ног атлантов, которые выхватывал из темноты сияющий локон.

Довольно скоро Таня сообразила, где находится тот, кто зовёт её: на крыше. Нет, это была не та крыша Большой Башни, откуда они обычно летали ночами на Лысую Гору. По всей видимости, это была крыша Башни Привидений, потому что именно туда вела разветвляющаяся галерея.

На очередной маленькой лесенке Тане встретились старые знакомые: прикованный цепью меч-вампир и два чёрных надгробия. На рванувшийся к её груди меч Таня едва обратила внимание. Зная его привычки, она заранее прижалась спиной к дальней стене, где он не мог достать её.

Около надгробий она остановилась.

«Прямо здесь и сейчас будет похоронена Таня Гроттер!»– ехидно сообщило первое.

«Покойся с миром! Надела ли ты белые тапочки?» – спросило второе.

– А, вот вы где! Все вас ищут! – сказала Таня. – Меня послала Медузия Горгонова. Она собирается перенести вас в подвал!..

Буквы на надгробиях тревожно запрыгали.

«Она нас не поднимет! Мы тяжёлые!» – сказало первое.

– Медузия сама и не будет. Для этого существуют циклопы, – ответила Таня.

Она проследовала дальше и, пройдя пару шагов, обернулась. Как она и ожидала, надгробия были в панике.

«А-а-а! Кошмар! Только не в подвал! Там темно, там мерзко! Лучше уж обратно на кладбище!»– прыгали буквы на втором.

«Перестань трястись! Мне стыдно за тебя! Как жалко, что я не могу тебе врезать!»– высветило первое нагробие.

«Умоляю, сделай что-нибудь! Не хочу в подвал! Там некого пугать!»– не унималось второе.

«Заглохни! Не унижайся перед ней!» – рассердилось первое.

– Ладно. Вы пошутили – я пошутила. Никто вас не заберёт, – пожалев их, сказала Таня.

«Что? Свинья! Этим не шутят!»– возмутилось первое.

«Я чуть не раскололось от ужаса! Так за-заикой можно стать!» – высветило второе.

«Говорю тебе: выруби звук!» – рассвирепело первое.

Больше Таня не оборачивалась. Надгробия ей надоели.

Но вот наконец и крыша. Локон Афродиты вспыхнул в последний раз и погас. Лишь лёгкая пульсация доказывала, что сила не ушла из артефакта. На площадке перед массивным люком стоял черномагический защитный экран, установленный Поклёп Поклёпычем. Эти экраны хорошо срабатывали против учеников первого-второго курсов, сдерживая их неостановимое желание лезть куда не надо и влипать в истории. Для старшекурсников, кое-что уже понимавших в магии, экраны становились только небольшой помехой.

Вот и сейчас, слегка приподняв руку с перстнем, Таня спокойно шагнула сквозь экран, ощутив лишь лёгкое покалывание. Эх! Эти бы умения годика три-четыре назад, когда они с Ванькой и Ягуном облазили почти весь Тибидохс, то и дело натыкаясь на такие вот экраны и другие блокирующие запуки!

Откинув люк, она выбралась на крышу. Взмывая вверх уступами, крыша Башни Привидений заканчивалась большим каменным шаром. На самом верху шара Таня увидела Глеба Бейбарсова. Он стоял и, скрестив на груди руки, смотрел на звёзды.

Тане казалось, он удерживается на шаре лишь каким-то чудом. Ведь любой порыв ветра может сбросить вниз с огромной высоты.

– Эй! – крикнула она.

Бейбарсов посмотрел вниз.

– Привет! – сказал он. – Там, внизу, в Зале, слишком людно. Ты же не любишь толпу, я не ошибся?

– Чаще нет. Не люблю.

– Так же, как и я, – кивнул Бейбарсов. – Только для меня толпа начинается с трёх человек. А вот двое – это оптимально. Лишь общаясь с глазу на глаз, можно действительно узнать человека.

– И кого ты хочешь узнать?

Бейбарсов не ответил. Он присел и ловко, двумя точными прыжками спустился вниз, к Тане.

– Хочешь, отметим выпускной здесь, на крыше? – предложил он.

– Здесь? Каким образом?

– Ну, вид тут неплохой, а об остальном я позаботился.

Улыбаясь, Бейбарсов указал на что-то за её спиной. Таня увидела зависший в воздухе столик. На столике стояла пузатая бутылка зелёного стекла. Рядом – ваза с фруктами и два бокала. В центре в бронзовом подсвечнике горела чёрная витая свеча. Стекающие по ней капли воска были похожи на слёзы.

– Я не люблю чёрные свечи! – сказала Таня.

– Хорошо. Любое твоё желание – закон.

Бейбарсов протянул руку и коснулся свечи. Тотчас чёрный воск стал белым. Однако огонь остался всё тем же – зловещим и голубоватым.

– Так лучше?

– Свеча только внешне изменила цвет. На самом деле она как была чёрной свечой, так и осталась, – упрямо сказала Таня, кое-что понимавшая в магии.

Глеб усмехнулся.

– Тебе не угодишь. Что ж, мы решим это проще…

Бейбарсов взял свечу и сбросил её с крыши. Обычная свеча сразу бы погасла, но магическая, даже падая, продолжала гореть, и, провожая её взглядом, Таня подумала, как же высока Башня Привидений. Только истинному некромагу могло прийти в голову устроить здесь, на пронизывающем ветру, ужин.

– Ну вот, свечи больше нет, – заметил Глеб. – Теперь нам ничто не мешает, не так ли?

Он взял высокую бутыль и ловко, с негромким хлопком, открыл её. Бокалы наполнились чем-то красным, пенящимся.

– Ну, за окончание Тибидохса! – сказал он, протягивая Тане бокал.

– Я не пью вино.

– Я тоже, но это не вино, – произнёс Глеб.

– А что же?

Бейбарсов посмотрел на неё с досадой:

– Ты действительно хочешь знать?

– Да.

– Это кровь магического вепря. Я сам убил его когда-то. Люди, которые выпьют её вместе, будут неразлучны всю жизнь…

– Что-о?

Пальцы Тани разжались. Бокал осколками разлетелся у ног.

– Ничего. Мы будем пить из одного. Не думаю, что для людей, которые любят друг друга, это принципиально, – хладнокровно сказал Бейбарсов.

– ГЛЕБ! Ты просто наглец! С чего ты решил, что я стану пить эту кровь вепря? И вообще, что я способна тебя полюбить?

Бейбарсов задумчиво поднял бокал и посмотрел на Таню сквозь его стекло. Она увидела его выпуклый глаз. Увеличенный стеклом, он, казалось, плавал в крови.

– Ну хотя бы потому, что я всё время думаю о тебе. Или всё дело в том, что я здесь недавно и не ухаживаю за тобой пять лет, как этот робкий юноша Валялкин? Ну погоди, не отвечай пока!.. Я хотел показать тебе кое-что… Видишь вон ту звезду?

Таня неохотно подняла голову. Она ощущала, что её загоняют в угол. Никогда прежде ей не доводилось ощущать себя дичью. И Пуппер, и Ванька – они были совершенно другие. Бейбарсов скорее напоминал насмешливого и лукавого Урга, хотя тот и не был некромагом.

– Видишь? – нетерпеливо повторил Бейбарсов.

– Что именно? Там довольно много звёзд, – сказала Таня.

– Много. Но твоя только одна.

– Моя?

– Смотри слева от Большой Медведицы… Нет, ближе к ковшу… Следи за моим пальцем!

– Там несколько мелких звёзд.

– Смотри между третьей и четвёртой! Вглядись, напряги зрение!

– Что-то совсем крошечное, – сказала Таня не очень уверенно.

– Не такое уж крошечное. На самом деле это большая звезда, просто она безумно далеко. Я назвал её звездой Тани Гроттер.

– А другого названия у неё что, нет? – осторожно спросила Таня.

– Нет. Лопухоиды ничего о ней не знают. Она появляется на небе раз в четыреста двенадцать лет и всего на одну ночь – эту самую. В остальное время её затмевает свет тех звёзд, что находятся ближе к нам.

– Бедная! – сказала Таня, жалея свою звезду.

– Эта звезда – как ты. Ты тоже бываешь видна очень редко. Чаще тебя затеняют более броские, более громкие, более уверенные… Но они не ты. Они гораздо скучнее и бледнее тебя. Просто они находятся гораздо ближе к тем, кто смотрит… И опять же, поддельный и огранённый бриллиант всегда ярче настоящего, но неогранённого. Но наступает момент, другие звёзды расступаются, и появляется она, блестящая и яркая звезда Татьяны Гроттер!

Таня ощутила, как у неё перехватывает дыхание. Никто никогда не понимал её так, как этот некромаг. Ни восторженно-практический Пуппер, в глазах которого так и стояли нолики чековой книжки и который даже на стул садился будто назло своей тёте, ни Ванька, требовавший, чтобы она ходила в пыльном свитере и джинсах. Бейбарсов же, лишь недавно появившийся в Тибидохсе, понимал её так, словно читал по книге.

– Значит, ты меня любишь? И когда же ты меня полюбил? Когда прилетел в Тибидохс и бросил к моим ногам ту чёрную розу? – спросила Таня, не выдерживая искушения узнать.

Бейбарсов покачал головой.

– Нет, не тогда. Гораздо раньше. Я люблю тебя почти три года. А ещё точнее – тысячу семь дней. С такой же лёгкостью я могу перевести эти дни в часы или в секунды! – сказал он, даже не задумываясь.

– Странная у тебя арифметика. Тогда тебя не было ещё в Тибидохсе, – сказала Таня.

– Иногда, чтобы любить, не следует быть близко. Иногда лучше быть далеко, – таинственно ответил Бейбарсов.

– Но ты не видел меня!

– Ты уверена? Если ты не видела меня, это ещё не означает, что я не видел тебя, – усмехнулся Бейбарсов.

Таня уловила в его словах странную уверенность. Нет, это был не блеф. За словами Глеба определённо что-то стояло.

Почувствовав, что у Тани закружилась голова и момент наступил выгодный, Глеб шагнул к ней и протянул бокал с кровью вепря.

– Пей, и мы будем вместе всегда! Кровь вепря скрепит то, что должна!.. – приказал он.

Не задумываясь, слушая лишь биение своего сердца, Таня послушно поднесла бокал к губам и… внезапно вскрикнула. Перстень Феофила Гроттера отрезвляюще обжёг ей палец. Таня разжала руку. Кровь вепря забрызгала Тане ноги.

– Asinus gloriosus! Asinus manebis in saecula saeculorum! [6] – с досадой проворчал Феофил Гроттер. Деду определённо не нравилось, как нагло и уверенно этот некромаг охотился за его внучкой.

– И конечно, звезду Тани Гроттер может увидеть только Глеб Бейбарсов! Остальные слишком близоруки, не так ли? – поинтересовалась Таня.

Бейбарсов посмотрел на осколки бокала и поднял глаза на Таню. При лунном свете его глаза казались бархатными и обволакивающими, как у кота. В каждом зрачке плескалась красная тревожащая искра.

– Мне неинтересны остальные. Есть лишь ты и я! Весь остальной мир только мешает и разлучает нас. И поэтому с этой самой минуты остального мира не существует! Я запрещаю ему вторгаться в наши дела! – сказал он.

Бейбарсов вскинул голову к звёздам и поднял руку ладонью вверх.

– Сила пустоты! Сила мрака! Сила смерти, повинуйтесь мне! Никто не уйдёт с крыши! – крикнул он и резко сжал ладонь.

Тяжёлый люк, ведущий на крышу, захлопнулся. Поперёк люка легли приваренные железные полосы.

– Теперь нам не будут мешать, – удовлетворённо сказал Глеб.

Таня попятилась.

– Зачем ты это сделал? – с тревогой спросила она.

Теперь она уже почти боялась Бейбарсова. Призывая силы мрака, этот юноша-некромаг играл в опасные игры.

– Не бойся! Я не сделаю тебе ничего плохого. Одна твоя слеза дороже всей моей жизни. Я выпью кровь вепря один! – улыбаясь, произнёс Бейбарсов.

– Пей на здоровье. Многие лопухоиды тоже пьют одни и не делают из этого трагедии, – сказала Таня.

– Это другое. Тот, кто выпьет кровь вепря в одиночестве, умрёт от неразделённой любви. Это будет долгая и мучительная смерть. Именно поэтому я не буду ждать её. Я выпью кровь вепря и прыгну вниз, в пустоту, с твоим именем на устах. Если сильно оттолкнуться, пролетишь мимо крыши и помчишься вниз, вниз, к свободе. И пусть камни узнают мою любовь! Я погасну, как та чёрная свеча, которая только притворялась светлой!..

Прежде чем Таня успела усомниться в его словах, Бейбарсов зажал бутылку под мышкой, забрался на вершину декоративного шпиля и там, на шаре, встал во весь рост, с трудом сохраняя равновесие. Его смуглое лицо было обращено к луне.

– Сейчас скакнёт! Сходим потом во двор? Мне интересно будет посмотреть на камни! Люблю цирковые представления! – пропыхтел Феофил Гроттер.

– Замолчи, дед! Не надо! – шепнула Таня, не понимая странной жестокости кольца. В конце концов её дед порой злоупотреблял чёрной магией и не мог служить образцом благонравия.

– Глупая девчонка! Неужели ты не знаешь, что некрома… – начал перстень, но внезапно осёкся и замолчал. Он потерял слишком много сил и истратил всю свою энергию.

Тане было совсем не смешно. Она не исключала, что Бейбарсов прыгнет просто из упрямства, чтобы доказать ей свою любовь. И что ей потом, всю жизнь просыпаться в поту, вспоминая, как его тёмная фигура летела вниз, шепча «Таня»?

А могли бы Пуппер и Ванька прыгнуть ради неё с крыши? Пуппер точно бы не прыгнул без подстраховочного заклинания, разве что его держали бы за подтяжки тётя Настурция и Джейн Петушкофф, а вот Ванька… Ванька… Здесь Таня невольно задумалась.

Продолжая балансировать, далеко откинув левую руку, Бейбарсов ободряюще улыбнулся Тане. Затем поднёс бутылку к губам.

– Я люблю тебя, Таня! Согласишься ли ты выпить кровь вепря со мной? Нет?! Прощай! Падая, я буду думать о тебе… Чего стоит жизнь, когда не можешь получить то, что желаешь?

– Ну и прыгай, Чума-дель-Торт с тобой! Нет, стой!.. – внезапно крикнула Таня.

Бейбарсов вопросительно посмотрел на неё:

– Так «да»?

– Да!

– Ты действительно хочешь этого? Что ж, поднимайся ко мне! Мы выпьем кровь вепря на Башне Тибидохса, над всем Буяном! Весь мир будет у наших ног! Поднимайся!

Бейбарсов присел на каменном шаре, протягивая ей руку. Таня послушно, точно следуя за звуком магической дудочки, шагнула было к нему, но внезапно со стороны чердака донеслось несколько сильных ударов. Кто-то пытался попасть на крышу.

– Кто-то хочет помешать нам! Мир ополчился против тех, кто любит. Но они не успеют! Поднимайся же! – сказал Бейбарсов с раздражением.

Таня замерла, прислушиваясь к повторяющимся ударам. Через какое-то время удары прекратились.

– Ну вот они и оставили нас в покое, жалкие трусы! Руку, Таня! Мы выпьем кровь вепря, глядя на твою звезду! – усмехнулся Бейбарсов.

Однако он ошибался. Тот, кто стоял с той стороны, не думал сдаваться. Внезапно две зелёные искры прожгли люк и сорвали его с петель. Железные полосы, поставленные магией Бейбарсова, были вырваны с мясом.

На несколько секунд проход заволокло густым белым дымом. Не успев подумать, что она делает, Таня метнулась к выбитому люку, столкнулась с кем-то и, так и не разглядев, кто это был, проскочила на чердак, а оттуда на лестницу. Она мчалась, и ей мерещилось, что за ней гонятся чёрные тени.

Опомнилась она только тогда, когда меч-вампир, о существовании которого Таня забыла, пропорол воздух в сантиметре от её щёки и с возмущённым звоном отлетел в сторону, отброшенный искрой магического перстня.

Прижавшись к влажной стене, Таня перевела дыхание. Рядом плясал клинок меча-вампира, который никак не мог смириться с тем, что добыча так близка, а дотянуться до неё невозможно. Испытывая судьбу, Таня меланхолично разглядывала его ржавые зазубрины. Звякала, натягиваясь, цепь. «Ну хоть ручку отпилю, ну хоть пальчик! Ну что тебе стоит?» – почти молил меч. Отвернувшись, Таня уткнулась пылающим лбом в холодный камень и простояла так несколько минут. Ей чудилось, что её лоб и стена образуют единое целое и спокойствие стены становится её спокойствием.

Уже много позже она поднесла руку к глазам и открыла ладонь. Локон Афродиты вспыхнул в полумраке ослепляюще и остро. Меч-вампир поспешно отдёрнулся, спеша убраться из полоски света.

Таня присмотрелась, проверяя, не начал ли локон менять цвет. Не происходит ли того, о чём предупреждал её джинн Абдулла. Нет, локон всё ещё оставался золотым, однако с краю уже наметился медного цвета обод…

«Так и останешься без настоящей любви… Может, всё-таки выбрать Бейбарсова? Да или нет?» – подумала Таня. Она даже оглянулась назад, на лестницу, ведущую на крышу.

Локон продолжал мерцать всё так же ровно, распугивая сиянием тьму башни. Подсказки не было. Таня со вздохом спрятала локон, обошла меч и стала спускаться.

* * *

Таня не подозревала, что человек, чьё плечо она зацепила в темноте, убегая с крыши, был Ванька Валялкин. Потеряв её в Зале Двух Стихий, Ванька всполошился и сумел-таки отыскать с помощью одного из тибидохских домовых. Это для магов Тибидохс – огромное и путаное строение со множеством непонятно куда ведущих ходов, глухих лестниц и башен. Для любого же из домовых, связанных со школой волшебства сакральной пуповиной, тайн на Буяне нет. Главное – суметь найти с маленьким народцем общий язык. У Ваньки же это умение было от Тарараха.

Несколько раз ударив ногой люк, Ванька понял, что он заперт снаружи, и вышиб искрой. Он был так разозлён, что искра неожиданно получилась двойной, и люк вылетел с грохотом. Пространство вокруг Ваньки заволокло дымом.

Выбежав на крышу, Ванька осмотрелся. Дым уже почти рассеялся. Бейбарсов легко, точно кот, соскочил с шара и остановился рядом с Валялкиным.

– Что тебе здесь надо? – поинтересовался он.

– Где Таня? – крикнул Ванька, косясь на зависший в воздухе столик с фруктами.

– Это я у тебя хотел бы спросить! Кто тебя вообще сюда звал, убогий? – с холодным раздражением спросил Глеб.

Он щёлкнул пальцами, и фрукты на столе обратились в пепел.

– Оставь Таню в покое, некромаг. Не знаю, зачем ты вертишься вокруг неё, но явно не затем, чтобы сделать её счастливой! – вскипел Ванька.

– Что ты понимаешь, ловец гарпий? Уйди, жалкий маг-маечник, не вставай у меня на пути! Ты не знаешь, кто подарил её мне и как ничтожен ты рядом с ней! – устало сказал Бейбарсов.

– Что-что? Я не ослышался? Тебе подарили Таню? – не поверил Ванька.

– Точно. Ты всё услышал правильно. Рад, что серные пробки в твоих ушах пропустили мои слова! – похвалил Бейбарсов.

– Прекрасно. Рад за тебя! Разреши принести тебе мои поздравления!

– Разрешаю! Можешь приносить! – великодушно сказал Глеб.

Ванька Валялкин улыбнулся мягко и рассеянно. Потом сделал полшага вперёд, размахнулся и врезал Бейбарсову в челюсть.

Глава 8
МЕРТВЕЕ МЁРТВЫХ, ЖИВЕЕ ЖИВЫХ

Остаток ночи прошёл смазанно. Таня была вместе со всеми, в Зале Двух Стихий, где гремела музыка, столы ломились от яств и среди танцующих, бряцая шпорами, кружились поручик Ржевский с Недолеченной Дамой. По случаю праздника в спине у призрака кроме дюжины ножей торчали ещё пожарный лом и два томагавка. Кроме того, через каждые пять минут у Ржевского от восторга срывало крышу, которая носилась по залу отдельно от счастливой пары.

– Ах, мне так хорошо! Так легко, так свободно! Подержите кто-нибудь мой аппендикс, чтобы я могла всецело отдаться гармонии! – восклицала Дама.

Часа в три ночи, толкая перед собой бочку с Милюлей, которая скандалила и требовала продолжения праздника, из зала важно удалился Поклёп Поклёпыч, обрызганный водой с головы до ног.

– Наконец-то! И наломал же Поклёп дров! Наливать русалке шампанское – это ни в какие ворота не лезет! У нежити и без алкоголя с головой неважно! – сказала Великая Зуби.

– Одно уточнение, милая! Поклёп тут ни при чём. Он не смог отобрать у неё бутылку, – восстанавливая справедливость, заявил Готфрид Бульонский.

Таня не искала ни Ваньку, ни Ягуна, ни кого-либо из знакомых. Она села в дальний угол, где, оттеснённые с шумной площадки, сонно прохаживались сияющие жар-птицы, и просидела там до утра. Сложно сказать, о чём она думала. Ей казалось, все её чувства прокручены в мясорубке и так перемешаны, что невозможно в них разобраться.

Часа в четыре к ней подошёл Тарарах и опустился рядом. Таня боялась, что он начнёт что-то говорить, однако питекантроп просто ободряюще положил ей руку на плечо. И оттого, что кто-то рядом, Тане стало легче. Уходя, Тарарах сунул ей длинный вертел с шашлыком.

Таня посмотрела на шашлык, подумала, что есть не будет и что ей кусок в горло не полезет, но потом всё же укусила и незаметно для себя съела весь.

Уже рассветало, когда Таня заметила, что в Зале Двух Стихий что-то происходит. Танцующие пары останавливались, маги перешёптывались. А затем к Тане почти одновременно подбежали Гробыня и Лиза Зализина. Где-то за их спинами горообразно маячила масштабная фигура Гуни Гломова и мелькали усы академика, который деловито шёл куда-то в сопровождении Медузии.

– Это она! Она виновата! Держите меня сорок человек, или я задушу её! – театрально закричала Лиза Зализина, бросаясь на Таню.

Поймав взгляд Гробыни, Гломов неохотно подхватил Зализину и перекинул её через плечо, как мешок с картошкой.

– Зачем же сорок? И одного хватит! – пробасил он.

– Гроттерша, что ты тут сидишь, как бедная родственница? Ничего не знаешь? – крикнула Склепова.

– А что я должна знать?

– Вообрази, на драконбольном поле Ванька дерётся с Катайтележкиным!

– Как дерётся? – не поняла Таня.

– Дуэль у них! Сдаётся мне, Пинайёжиков Ваньку всё-таки сделает. Он Гуню моего едва в гроб не вколотил, а тот малость погабаритнее Валялкина…

Слова Гробыни доходили до её сознания медленно.

– Зачем же Глеб напал на Ваньку? – спросила она всё ещё отрешённо.

– Проснись, подруга! Торчимурашкин на Ваньку? Да это Ванька твой на него набросился! Подошёл и врезал. Ну а что было дальше – в некрологе напишут! – удивилась Гробыня.

– Гы! И когда они только ухитрились? – пробасил Гломов.

В его голосе явно читалось сожаление, что врезал не он. Тогда и дуэли, вероятнее всего, не было бы.

– Тогда и ухитрились. Говорят, ночью Ванька на Садись-на-Ёжикова набросился с кулаками, а тот вызвал его на рассвете на бой! А сейчас поручик Ржевский видел, как они шли к драконбольному полю…

– Но почему на рассвете?

– Потому что ночью силы уж больно неравны! Глеб же некромаг! Он его ночью одним дыханием испепелит, если захочет! Хорошо хоть он это сразу не сделал! – пояснила Склепова.

Внезапно Таня застыла и с силой укусила себя за руку.

– Дура я, дура безмозглая! Как же я сразу не сообразила?

– Ну и к чему вся эта самокритика, переходящая в самоедство? – с интересом спросила Гробыня.

– Идиотка я! Значит, на крыше Башни Привидений был он, Ванька! Он вышиб люк!

– О, ты ещё и на крыше успела побывать? Интересная ночка! Рабочая экскурсия с вышибанием школьных люков и крушением мебели? Ни дня без строчки, ни часа без интрижки? Ты меня радуешь, крошка! – умилилась Гробыня.

Но у Тани не было времени разделить её умиление. Она уже бежала, бежала так, что встречный ветер осушал её слёзы. За ней, крича «Постой!», неслась Гробыня, а последним переваливался грузный Гломов. Зализина, которую он по забывчивости так и не снял с плеча, мычала и колотила его кулаками по спине.

Когда они наконец оказались у драконбольного поля, там, у судейских трибун, уже собралась толпа. Маги образовывали полукруг, скрывая своими спинами то, что происходило на поле.

– Fama crescit eundo [7], – прокомментировал перстень.

В толпе сновал Семь-Пень-Дыр и, размахивая рукой, в которой была зажата стопка бумажек, орал:

– Принимаются ставки! Бейбарсов против Ваньки! Пять к одному?! Нет? Шесть к одному!.. Эй, почему на Валялкина никто не ставит? Я не могу принимать на одного бойца! Семь к одному!

– Пустите меня, пустите! – крикнула Таня.

– Не пускайте её! Уберите её! Она мне тотализатор сорвёт!.. – запротестовал было Семь-Пень-Дыр, но вовремя взглянул на Таню и вырубил звук.

Запыхавшийся Гломов бесцеремонно растолкал толпу и помог Тане пробиться вперёд. Он был уже без Зализиной. По дороге Лизка совсем его достала, и Гуне пришлось усадить её в фонтан немного охладиться. Ещё древние читали, что холодная вода прекрасно помогает справиться с эмоциями. Простодушный Глом, впрочем, додумался до этого чисто интуитивно.

Таня увидела Бейбарсова и Ваньку. Их разделяло метров десять. Они смотрели друг на друга и, казалось, не замечали ничего вокруг. Таня рванулась было к ним, но упругая сила отбросила её.

– Бесполезно. Ты не первая, кто пытался их разнять. Они задействовали магию защитного купола. Причём усилили её надёжным черномагическим заклинанием! – пояснил кто-то, помогая ей подняться.

Обернувшись, Таня увидела Генку Бульонова.

– Так вот почему они решили драться на драконбольном поле! Потому что оно уже защищено! – воскликнула она.

– Да. Но это новое заклинание вдвое сильнее того, что используется на матчах. Пробить его невозможно. Шурасик говорит, защита прозрачна только с нашей стороны. То есть мы можем их видеть и слышать, а они нас не видят и не слышат. Должно быть, они опасались, что их станут разнимать, и подстраховались, чтобы им не помешали. Теперь вот они даже не знают о нашем присутствии, – добавил Бульонов.

– А если забежать с другой стороны поля?

– Дорогая, защита – она или есть везде или её нет нигде. Мы бессильны. Этот купол не пробить даже Гоярыну. Всё, что мы можем, – это смотреть или не смотреть! – образумил её подошедший Шурасик.

Не поверив ему, Таня метнула в магический купол несколько искр, отскочивших от него шипящими бесполезными головешками, закричала и снова ринулась вперёд, и снова была отброшена невидимой преградой. На этот раз ещё бесцеремоннее. Она кинулась бы и в третий раз, не схвати её Склепова в охапку со словами:

– Спокойно, Танюха! Возьми себя в руки! Сходить с ума следует постепенно и в своё удовольствие!..

– Что? Отпусти!

– Я говорю: крыша должна съезжать медленно и на колёсиках. Гуня, помоги мне! Она мне ноготь сломала! Я одна не удержу эту психованную!

Почти сразу Таня забилась в медвежьих лапах у Гломова и перестала вырываться, поняв, что это бесполезно.

* * *

Ванька и Бейбарсов сблизились до восьми шагов. Это было предельно близкое расстояние для магических дуэлей. На таком расстоянии дрались обычно насмерть, так как искры не успевали остыть и прожигали соперника насквозь. Именно так двойным Искрисом фронтисом Ванька и вышиб тот люк на крыше. Правда, многое зависело от настроя, от того, насколько волшебник, произносивший атакующее заклинание, готов был идти до конца.

Великая Зуби на лекциях называла это «побочное действие магии».

– Жребий! – глухо сказал Бейбарсов.

Он сделал широкое движение рукой, и Таня увидела, как в воздухе что-то блеснуло. Одновременно с Бейбарсовым взмахнул рукой и Ванька. Затем оба, не сходя с места, наклонились, высматривая что-то на песке.

– Чего они хотят? – спросил Гуня.

– Они подбрасывали две половинки лунного гроша! – авторитетно пояснил Шурасик. – Иногда его называют монеткой для жребиев. Так как бросают монету двое и она срастается в воздухе, повлиять на результат невозможно. Даже будь я страж тьмы, а мой соперник маг-чайник, знающий только Дрыгус-брыгус, монетке это фиолетово.

– Ты! Первый выстрел твой! – сказал Бейбарсов.

Он спокойно стоял, скрестив на груди руки, и, прищурившись, с холодным вызовом смотрел на Ваньку. Таня заметила, что губы у Бейбарсова разбиты, а сбоку рта запеклась кровь. Она усомнилась, что такой человек, как Глеб, может прощать обиды. То, что он не ответил Ваньке на крыше, говорило только об одном: некромаг был настроен серьёзно и собирался убить Ваньку на дуэли. Неужели Валялкин этого не понимает? Глупый маечник! Внезапно Таня осознала, что беспокоится о Ваньке куда больше, чем о Глебе. Ванька был храбрый кролик, который бросил вызов удаву. И пока кролик решает, то ли ушами бодать, то ли лапами топтать, удав неторопливо прикидывает, сколько в его противнике калорий и осталось ли место в желудке после позавчерашнего обеда.

Таня завизжала, но, разумеется, на происходящее внутри силового барьера это никак не повлияло. Ванька поднял руку с перстнем. Тане показалось, что его рука чуть подрагивает. Ещё бы – попытайся вот так вот, первым, размазать человека, который стоит и, усмехаясь, смотрит на тебя.

– Ну-с, юноша! Я вас слушаю! Не отнимайте у меня время!.. После того как я закончу, мне ещё собирать вещи в Магфорд! – нетерпеливо сказал Бейбарсов.

Искрис фронтис, – твёрдо произнёс Ванька.

– Всё-таки не двойной фронтис. Напрасно. Некромага меньше чем двойным не сковырнуть, – процедил Гломов.

Зелёная яркая искра понеслась к Глебу. Тот подождал, пока она приблизится, а затем хладнокровно поймал искру разбитым ртом. Искра зашипела и погасла. Бейбарсов ухмыльнулся и вытер губы. Это было так жутко, что Таня вскрикнула.

– Некродыхание! Я слышал о такой технике, но никогда не видел! – оценил Шурасик.

– Сейчас бы ещё одну искру – и в лоб! Вот бы он и надышался! Говорил я: две надо, две! – горячился Гломов.

Он отпустил Таню, и она вновь кинулась к прозрачному куполу.

– Что ж… Ты прошляпил свой шанс. Теперь моя очередь! – сказал Бейбарсов и, мрачно улыбаясь, поднял бамбуковую трость.

Его рука не дрожала. Ванька стоял и, опустив руки, смотрел на трость, направленную ему в сердце. Таня видела, что он не боится. Ванькина душа уже готовилась покинуть тело и лететь туда, где обретают покой достойные души.

– Ну вот и всё… Тебя найдут на песке с остановившимся сердцем. Увлечение юности должно остаться вечно юным… Не волнуйся! Я буду заботиться о Тане! Пуппер не получит её! – сказал Бейбарсов.

– Не болтай! – крикнул Ванька.

– Вечно эти светлые маги попадают впросак! Просто камикадзе какие-то. Так и рвутся умереть с достоинством. Нет чтоб самому пустить нормальную искру! – проворчала Склепова.

Бейбарсов собрался и вытянул трость ещё больше вперёд, точно хотел сделать укол шпагой.

Таня поняла, что ещё мгновение – и Ваньки не будет. Она ударилась в купол грудью, ладонями и, плача, опустилась на колени.

– А ну прекратить! Прекратить, я сказал! – внезапно хрипло приказал кто-то.

Песок между Глебом и Ванькой столбом взметнулся к вершине купола и, с силой ударив в него, образовал нечто вроде грибовидного облака. По драконбольному полю промчался ураган. Ванька и Бейбарсов закашлялись, защищая рукавами лица. Трость Бейбарсова отлетела в сторону, как соломинка. Когда ураган стих, Таня увидела, что между Ванькой и Бейбарсовым стоит Соловей О. Разбойник. Его скуластое лицо пылало гневом.

– Марш отсюда оба! Волшебники из детского сада! Дуэлянты! Поубивать друг друга вздумали! Отнять жизнь просто. Раз – и нет её! Вы её сперва подарите хоть кому-нибудь, клоуны! Марш отсюда, кому я сказал!.. Оба! И чтоб через два часа были готовы к полёту в Магфорд! Через два часа! – крикнул тренер, задыхаясь.

– Дурак я! Не подумал о заклинании прохождения через песок! Правда, редкое оно. Песок в уши забивается, в нос… – с досадой сказал Шурасик.

Соловей щёлкнул пальцами и, сняв заклинание защиты, повернулся к зрителям.

– А вы что встали? На бой гладиаторов пришли? Хлеба и зрелищ захотели? Шампанского и кина? Пряники с перцем, компот с убоиной? Все марш в Тибидохс! Во-он! Слышали, что сказал? Или для вас ещё потанцевать? – закричал Соловей на зрителей.

Толпа как-то сразу начала редеть и рассасываться. Первым исчез предусмотрительный букмекер с именем, состоящим из пней и дыр. За ним мало-помалу испарились и все остальные. Ох, недаром боялись в старину дорожки прямоезжей пешие и конные. Недаром сидел на дубу Соловей-разбойник, не птенцов он там высиживал…

Бейбарсов подошёл к Ваньке.

– Как ты понимаешь, мой выстрел остаётся за мной. Я вправе сделать его в любое время, когда пожелаю, – негромко сказал Глеб.

– Отлично! А пока иди проветрись! И о Тане забудь! – кивнул Ванька.

Бейбарсов поднял трость, холодно поклонился Ваньке и, не обращая внимания на Соловья, направился к Тибидохсу.

* * *

К девяти утра на драконбольном поле собралась вся школа. Многие выглядели пасмурными и невыспавшимися. Гробыня то и дело зевала и неохотно тащила за трубу новенький пылесос, на котором собиралась лететь в Магфорд. Гуня Гломов нёс два её чемодана, один из которых так и не смог закрыться и был обвязан верёвкой. Свою собственную небольшую сумку Гуня нёс в зубах, так как у неё оторвался ремень, а пришивать его Гуне было в лом. Склепова же была вообще не по этой части.

Но впечатление от Гуниного благородства тотчас померкло, стоило Тане посмотреть на Бульонова. Беднягу просто не видно было под вещами Пипы. Он падал, вставал и тащился дальше. Генка выглядел таким загнанным, что его хотелось пристрелить, чтобы он не мучился.

Пипа повисла на руке у Тани.

– Я боюсь высоты! Умоляю, держись ко мне поближе! Если я посмотрю вниз – мне конец! – шепнула она.

– А ты не смотри вниз!

– Скажи что-нибудь поумнее. Меня заранее мутит, стоит мне посмотреть на небо! – пожаловалась Пипа.

– А ты не лети.

– Скажешь тоже! А как же Пупперчик? Он же там, бедненький, без меня ни ест толком, ни пьёт. У него ж язва желудка может быть… Эхех! Лучшим выходом было бы, если бы меня сейчас кто-нибудь оглушил дубиной, а очнулась бы я в Магфорде на руках у Гурика, – вздохнула Пипа.

– И чтобы Бульонов стоял рядом и смотрел на тебя добрыми, преданными, как у пёсика, глазами? – уточнила Таня.

– Ты прямо читаешь мои мысли! – согласилась Пипа. – Ой, он опять уронил мои чемоданы! Да что же это такое! Он что, думает, у меня в Магфорде будет время, чтобы стирать вещи?

Ягун, приделавший к трубе своего пылесоса новую реактивную насадку, сиял как начищенный пятак и вертелся около Соловья.

– Если все будут тащиться, можно, я полечу вперёд? Я найду дорогу! – умолял он.

– Нет, лететь будем все вместе. Соблюдая дистанцию и страхуя друг друга. Коллективный полёт и гонки – это разные вещи! – хмуро отвечал Соловей.

– Ну позязя! Ну, Соловей Одихмантьевич!

– Отстань, Ягун! Поговори с Поклёпом!

– Ага. Чтобы меня повезли в Магфорд в гробу, скованного медными обручами. Фигушки! Я человек, измордованный жизненным опытом, и с Поклёпом говорить не буду! – отказался Ягун.

Он с досадой отошёл, но вскоре утешился, сообразив, что сможет лететь рядом с Лотковой. Та как раз заканчивала привязывать к своему пылесосу очередную ленту-талисман. Ягун смотрел на все эти фенечки без удовольствия, но с универсальным мужским терпением, которое выражается в том, что с женскими закидонами не спорят.

Сарданапал в новом красном плаще стоял рядом с Медузией, которая сердито говорила ему, что в его возрасте в плащах не летают и надо бережнее относиться к своему здоровью.

– Вы же даже тёплой одежды с собой в Магфорд почти не взяли! Только книги, книги, книги! – говорила она.

– Э, Меди, здоровье-то штука такая! Или ты его, или оно тебя! – легкомысленно отвечал академик.

Между отлетающими с хитрым видом прохаживался малютка Клоппик. Похоже было, что он что-то затевает. Во всяком случае, циклопы, с которыми Клоппик вечно крутился, обыгрывая их в карты, таинственно ухмылялись и подталкивали друг друга локтями.

Стоя с молотком в руках и зажатыми во рту гвоздями, Поклёп Поклёпыч старательно заколачивал бочку с русалкой Милюлей. На бочке значилось: «Магфорд. Срочная доставка грузов». Рядом равнодушно покуривали кальяны два джинна в тюрбанах из службы грузовых перевозок.

– Эй, вы! Перестаньте курить эту дрянь! У вас глазки уже в кучку! Уроните её! – тревожился Поклёп.

– У нас, джиннов, глазки вечно в кучку! Это ничего не значит! – вступился за них библиотекарь Абдулла, зачем-то протягивая Поклёпу руку.

Поклёп недоумённо посмотрел на его лицо, затем машинально перевёл взгляд на руку джинна. Добрые глаза Абдуллы смотрели на него с ладони.

– Ясно! – хмуро сказал Поклёп, одним ударом вгоняя в крышку бочки очередной длинный гвоздь.

– Милый, осторожно, тут моё ухо! – капризно напомнили из бочки.

– Прости, дорогая! Но на твоём месте я бы его убрал! – сказал Поклёп, снова занося молоток.

Убедившись, что бочка надёжно заколочена, Поклёп грустно положил молоток на траву.

– Ну вы уж там поаккуратнее как-нибудь! Оно, конечно, хоть и нежить, а человек всё-таки… – заискивающе обратился он к джиннам.

– Ты о ком это, милый? Кто нежить? – спросили из бочки.

– Тебе послышалось, дорогая! – нежно отвечал Поклёп, снова поворачиваясь к джиннам: – Мимо Магфорда-то не промахнитесь! В багажном отделе мне её там оставьте и, если надо, водичку поменяйте.

Джинны спрятали кальяны и, без всякого почтения подхватив бочку, взяли резкий старт.

– Не волнуйся, Клёпа! Везде океан, а русалки не тонут! – встрял малютка Клоппик, невесть откуда вырастая за спиной Поклёпа.

– Не смей называть меня Клёпой, малявка! – взорвался Поклёп, но, внезапно вспомнив, что перед ним его бывший научный руководитель, умолк.

Завуч вздохнул и, собравшись с мыслями, обрушился на учеников, требуя, чтобы они проверили, все ли пришли и нет ли опоздавших.

– Ну а вами, забияки, я после займусь! Не думайте, что вам всё сойдёт с рук! Испепелять в Тибидохсе имею право только я, и то исключительно гневом!.. Попробуйте в Магфорде сцепиться! Учтите, Дубодам работает круглосуточно, без праздников и выходных! – мрачно обратился он к Ваньке и Бейбарсову.

Ванька невесело усмехнулся. Вспомнив, что напоминать ему про Дубодам по меньшей мере нетактично, Поклёп сменил тему и набросился на Пипу и её чемоданы.

Убедившись, что все в сборе, академик махнул рукой и первым взлетел, взяв курс на Магфорд. За ним цепью, выдерживая дистанцию, стали поочерёдно взлетать и остальные. Таня уныло подумала, что полёт будет скучноватым – никакого тебе высшего пилотажа. Да и какой тут пилотаж, когда кое-кто еле на пылесосе держится, а некоторые, самые безнадёжные летуны, вроде Пипы, страдающие от высотобоязни, летят на длинной гимнастической скамье, для безопасности прикованные к ней старыми галерными кандалами.

– Гребцы с галер никуда не убегали, и вы никуда не денетесь! Ежели кто со скамейки брякнется – на цепи повиснет! Для вашего, то есть, блага! – пояснил завуч, сентиментально любуясь кандалами на ноге у Пипы Дурневой.

В последний момент Таня успела заметить, что малютка Клоппик, которому полагалось вообще-то остаться в Тибидохсе, ловко забрался на один из транспортных ковров-самолётов, предназначенных для перевозки общих грузов, и спрятался между коробками и чемоданами. Охранявшие ковёр циклопы дружно сделали вид, что ничего не заметили. Так вот в чём состоял их замысел!..

– Выпускай! – крикнул Тарарах.

Джинны-драконюхи разом навалились на двери ангара. Гоярын тяжело взлетел, выдохнув длинную струю пламени. На спине у него сидел Ванька. По замыслу Сарданапала Гоярын должен был лететь сотней метров ниже, чем все остальные, чтобы мелькание пылесосов не отвлекало дракона.

Когда настал её черёд, вслед за Ягуном взлетела и Таня. Здесь, в воздухе, срабатывало то же правило, что и в туристическом походе. Самые опытные должны возглавлять группу и замыкать её.

Сразу за Таней и Ягуном стартовали Поклёп и Великая Зуби. Они полетели справа и слева, следя, чтобы никто не сокращал интервала. Впереди полыхнули семь радуг Грааль Гардарики. Голова процессии уже покидала Буян. Впереди их ждал Магфорд.

Глава 9
ITAK, ONA ZVALAS TATJANA!

Таня давно заметила, что эйфория от полёта на большой высоте продолжается обычно минут десять-пятнадцать. Именно столько времени требуется, чтобы окончательно продрогнуть и думать исключительно о том, чтобы тебя не сшибло с контрабаса ледяным ветром и смычок не выпал из окоченевших пальцев.

Единственное, что её ободряло, были красные жизнеутверждающие уши Ягунчика, который летел рядом, но то и дело, несмотря на запрещение Поклёпа, вырывался вперёд и что-то весело кричал Лотковой, обламывая у себя с одежды лёд.

Поглядывая вниз, Таня видела Гоярына, который, широко раскинув кожистые крылья, планировал в воздушном потоке. Ваньку ей разглядеть не удавалось. На таком расстоянии он казался одним из разводов на серебристой, шелушащейся чешуе дракона, который в этом году что-то поздно начал менять её.

Поднявшись в область постоянных ветров, они мчались теперь к Магфорду со скоростью, которая показалась бы безумной любому лопухоиду. Для мага же это была та скорость, на которой трёхсотлетняя ведьма из глубинки тащится в ступе навестить своего нерадивого внука, который угодил в Дубодам, ощипав дюжину жар-птиц на лунной поляне.

Таня, однако, знала, что, лети она одна или, скажем, с Ванькой и Ягуном, они давно уже были бы в Магфорде. И не только они. Бейбарсов, нет-нет да бросавший на неё из своей ступы проникновенный взгляд, тоже давно добрался бы до места.

Верный Генка Бульонов трясся на пылесосе рядом со скамейкой, на которой гремела кандалами перепуганная Пипа.

– Мы уже куда-нибудь прилетели? – томно спрашивала она через каждые пять минут.

– Нет, – отвечал Бульонов, наклоняясь к ней.

– Я так и думала. И что, мы высоко?

– Высоко.

– Я так и думала. Внизу что-нибудь видно?

– Облака, а под ними ещё облака. Ты глаза не хочешь открыть?

– Я так и думала. Этот человек хочет, чтобы я грохнулась, – говорила Пипа.

К концу четвёртого часа полёта из рыхлого облака внезапно вынырнул длинный семиместный склеп. Круто развернувшись, склеп лёг с ними на параллельный курс и стал бесцеремонно поджимать летящего первым Сарданапала.

Академик присел на обледеневшем диване со стременами.

– Меди, что там такое? – спросил он, близоруко щурясь.

– Насколько я понимаю, боевой склеп Магщества Продрыглых Магций! В нём магфицер, пепеломётчик с помощником, боевой маг и три стрелка из сглаздаматов… – пояснила доцент Горгонова.

– А что им надо?

– Надо полагать, ваш автограф, академик! Особенно симпатягам со сглаздаматами! Смотрите, с каким воодушевлением они разглядывают вас в свои прицелы… А я определённо заинтересовала вон того тощего косоглазого пепеломётчика. Раньше он, очевидно, практиковался только на кошках!

– Говорит патруль безопасности! Приказываю вам остановиться! По какому праву вы находитесь в воздушном пространстве Магфорда? Немедленно предъявите разрешение или будете уничтожены! – загрохотал усиленный магическим рупором голос магфицера.

Пожав плечами, Сарданапал сунул руку под плащ. Три сглаздамата внимательно следили за каждым движением главы Тибидохса. Достав длинный свиток, академик телепортировал его магфицеру.

Тот внимательно изучил свиток и вернул его Сарданапалу.

– Акадьемик Черноморио? Это вы? Медузия Горгонофф?.. Простите, мадам!.. Я вспомнил, на инструктаже нас предупреждали о прибытии группы с острова Буйанн. Приношу свои извинения!

– Нам не нужны извинения. Нам надо, чтобы вы убрали свой многоместный гроб у нас с дороги! – Сарданапал нетерпеливо обернулся.

– Не всё так просто. С вами дракон! Его нет в списке! Извините, академик, но мы вынуждены изъять вашего дракона!

– Как? Изъять нашего дракона?

– Это наша работа, академик! Магфорд проводит исключительно жёсткую политику в отношении всех посторонних магических животных на своей территории. Если ваш дракон не последует за нами добровольно и не покинет воздушное пространство Магфорда, мы его уничтожим!

Нахмурившись, Сарданапал переглянулся с Медузией.

– Я не советовал бы вам!.. – грозно начал он.

Рука офицера начала медленно подниматься. Он готовился отдать приказ пепеломётчику.

– Уничтожайте! Мы не против! – внезапно перебила его доцент Горгонова и, подняв голову, с насмешкой посмотрела на что-то за спиной магфицера. Магфицер резко обернулся.

Узкая длинная струя пламени оставила огненный росчерк на каменном боку их транспортного склепа. Это Ванька Валялкин, сообразив, что требуется его вмешательство, позволил дракону набрать высоту. Теперь Гоярын кружил над склепом Магщества, недружелюбно разглядывая его. Весь его вид говорил, что первый выстрел был только предупреждением.

Магфицер покосился на пепеломётчика. Пепеломётчик на сглаздаматчиков. Те принялись толкать боевого мага. Под огненным взглядом Гоярына боевой маг быстро спрятал свой хрустальный шар за спину и показал дракону пустые руки.

Магфицер достал платок и вытер пот со лба. У него хватило ума здраво оценить ситуацию.

– Имейте в виду, я доложу куда следует! На драконе Джон Вайлялька? Он был в Дубодаме, не так ли? Сдаётся мне, у него неплохие шансы туда вернуться! – хмуро сказал магфицер.

Он махнул рукой, и склеп Магщества, быстро набрав скорость, скрылся из глаз.

– У нас будут неприятности! Взяв с собой Гоярына, мы погорячились! – озабоченно сказала Медузия.

– Возможно, да. Только Магфорд не то место, куда можно приезжать, не имея с собой хотя бы одного дракона, – таинственно отвечал академик, продолжая полёт.

* * *

Ягун махнул рукой, привлекая внимание Тани, а затем выразительно показал вниз, на огни.

«Неужели это хвалёный Магфорд? Всего лишь?» – с удивлением подумала Таня.

Снижаясь, она начала вглядываться. Она увидела длинное извилистое строение этажа в четыре, со многими переходами и галереями, с красной крышей, которая сверху казалась изломанной, как спина ползущего змея. Вокруг основного корпуса были разбросаны мелкие домики. И всё это тонуло в молочном тумане.

Единственное, что радовало глаз, было большое драконбольное поле с десятком просторных ангаров. Почуяв в них драконов, Гоярын громко и вызывающе заревел. Из крайнего ангара ему немедленно откликнулся Кенг-Кинг.

– Вот что значит настоящая дружба! Чувак не видел чувака кучу времени, а сразу готов порвать его, как Тузик грелку! – весело крикнул Ягун.

«Интересно, Пуппер будет нас встречать? Он там, среди них?» – задумалась Таня, вглядываясь в маленькие фигуры на драконбольном поле. Чуть поодаль фигурки стояли толпой, ближе же к центру выстраивались прямыми линиями. Таня заметила, что Поклёпу это не слишком понравилось и он даже подлетел для консультации к Сарданапалу.

«Почётный караул! А может, просто караул, не почётный… – подумала Таня. – Сейчас как скажут нам: дорогие русские маги! В связи с тем, что в гостинице нет свободных мест, вам отвели целый этаж для буйнопомешанных в Дубодаме. Вам там понравится».

Они продолжали снижаться. Странная штука. Там, в вышине, в постоянных воздушных течениях, был волчий холод, здесь же, внизу, пышно бушевало лето. Она видела множество розовых кустов и вспоминала те многочисленные розы, которые присылал ей Гурий. Интересно, они были отсюда? Хотя нет, едва ли. Ни один уважающий себя англичанин не срежет розу, не получив разрешения экологической комиссии и не потребовав справку об отсутствии болезнетворных бактерий на её шипах. Это вам не Ванька, который, решив нарвать ей роз в Тибидохском парке, забыл ножницы и сделал это голыми руками, исколов ладони в кровь…

Таня быстро взглянула на Гоярына, на шее у которого, пригнувшись и держась рукой за чешую, сидел Ванька. Ей захотелось оказаться рядом и ободряюще коснуться рукой его волос. После недавней дуэли с Бейбарсовым что-то изменилось в её сердце. Вечная мерзлота начала оттаивать, и там, где с недавних пор был лёд, снова пробивалась зелёная трава.

Наконец наступил момент, когда ноги Тани коснулись песка. Она соскочила с контрабаса и подхватила его, пока он не успел поцарапать днище. Руки сделали это сами, по давней привычке.

Боевые маги из оцепления, вскинув руки с шарами, настороженно выцеливали Ваньку на спине у Гоярына. Ванька же из озорства пронёсся на драконе так низко, что хвост Гоярына едва не сшиб с ног декана Магфорда, а поднятый промчавшимся драконом песок ураганом обрушился на боевых магов. Те зашипели от злости, но без приказа не стреляли.

Сарданапал сердито крикнул Ваньке, чтобы он перестал валять дурака и посадил дракона поближе к ангарам. Ванька неохотно подчинился и, завернув Гоярына, направил его к ангарам. Здесь Гоярын немедленно высмотрел цистерну со ртутью и, разогнав драконюхов одним щелчком хвоста, стал жадно пить. Соседние ангары окутались серным дымом. Это английские драконы приветствовали русского собрата, который нагло прихватизировал их вечернюю рюмку чая.

Подождав, пока Гоярын напьётся ртути, Ванька отвёл его в один из пустых ангаров.

– Ох уж этот Джон Вайлялька! – укоризненно сказал Пуппер и направился к Тане с огромной корзиной роз. К корзине была привязана ленточка с романтичной надписью:

«Itak ona zvalas Tatjana!»

Вероятно, надпись намекала, что влюблённый Гурий ознакомился с Пушкиным.

Увидев корзину, Таня простонала: «О нет! Только не это!», а Гробыня пакостно захихикала. Она ещё в Тибидохсе поспорила с Таней на четыре шоколадки, что Пуппер притащит именно розы и именно в корзине. И ленточку, кстати, она тоже предвидела.

За Пуппером, капая ядовитой слюной, семенила его невеста Джейн Петушкофф. На её красивом жёлчном лице было написано, что ей-то как раз роз и не досталось. Кроме того, кислые взгляды, которые она бросала на ленточку, говорили о том, что Пушкина она тоже читала. Таня подумала, что, если бы можно было убить взглядом, глаза Джейн Петушкофф насверлили бы в ней с полдюжины дыр.

Зато Лизе Зализиной Джейн очень понравилась.

«Очень достойная девушка, с большим самоуважением! Хорошо бы найти с ней общий язык!» – подумала она и поочерёдно, как семафор, замигала Джейн глазами.

Петушкофф настороженно посмотрела на Зализину и улыбнулась ей краем рта. Зализина в свою очередь улыбнулась Петушкофф и продемонстрировала ей раздвоенный язык. Затем глазами показала на Таню и большим пальцем быстро провела по шее.

Петушкофф понимающе наклонила голову и хотя больше на Зализину не смотрела, та поняла, что приобрела если не подругу, то союзницу. Две мятущиеся души нашли друг друга в огромном мире.

– Таня! Это для тебя! Ты так долго летель, так долго… Я стояль на поле так давно, так давно!.. Ещё никого здесь не быль. Только Джейн говориль: иди домой, не будь клоун-посмешищ!.. Нет, ты не думай, Таня, я тебя больше не любить! Это просто подарок от старый друг! – залепетал Гурий.

Таня неловко взяла протянутую ей корзину. Вручая цветы, Гурий, запутавшийся в своих чувствах, не сообразил, что в руках у неё и без того уже был контрабас, тяжёлый, как классовая ненависть.

К ним подошёл Бейбарсов и, остановившись между ними, посмотрел на Пуппера с холодным прищуром.

– Глеб Бейбарсов, – сказал он.

– Пуппер. Гурий Пуппер! – заученно улыбаясь, представился Гурий. Он решил, что перед ним один из его поклонников. Даже машинально зашарил глазами в поисках бумажки, на которой надо расписаться.

– Я не понял, – сказал Глеб. – У вас что, три имени? И два из них одинаковые? Пуппер Гуриевич Пуппер?

Удивлённый Пуппер впервые посмотрел на Бейбарсова и легонько хлопнул себя ладонью по лбу:

– О, извиниль меня, я забыл! Я видель тебя на драконбольном матче! Ты же тот самый мальчик вуду, который лететь на ступа!

– Точно! А ты тот самый небритый племянник своей тёти! – отрезал Глеб.

Пуппер машинально провёл рукой по подбородку и за неимением лучшего улыбнулся, пытаясь превратить всё в шутку.

– Ты чего остановилась, дорогая? Что там такое? – поинтересовался Гломов, который, расталкивая народ, тащил за Склеповой её чемоданы.

– Душераздирающее зрелище! Ломайлошадкин представляется Трупперу, – пояснила Склепова.

– А-а-а, класс! Рад за них! – протянул Гуня. – Жертв ещё нет?

– Нет. Но не исключено, что вот-вот появятся… Пуппер уже кипит от злости! Ого, а Женька-то, которая Петушкова, заинтересовалась нашим Кусайбукашкиным! – внезапно сказала Гробыня.

– Откуда ты знаешь, что заинтересовалась?

– Она посмотрела на него небрежно, зато три раза подряд. И каждый следующий взгляд был чуть продолжительнее предыдущего. Обычно, если человек тебе неинтересен, бывает наоборот. К слову сказать, Гунечка, на тебя она не посмотрела ни разу.

– Ну и чё из того? Чё на меня смотреть-то? Меня бояться надо! – хладнокровно прогудел Гломов и чемоданом так толкнул под колено подвернувшегося ему магфордского журналиста, что тот пропахал носом песочек и тотчас, даже не вставая, носом кинулся отщёлкивать на ноутбуке всякие гадости про русских. Впрочем, он написал бы их и без помощи Гломова, ибо специализировался исключительно на скандальной хронике.

Какой-то незнакомый, очень длинный и тощий магфордец, лет семнадцати-восемнадцати на вид, открыв рот, в упор уставился на Риту Шито-Крыто. Раздражительной Ритке он показался слишком назойливым.

– Гробыня, а глупость заразна? – громко спросила она.

– Ещё как! – сказала Склепова.

– Молодой человек, вы слышали? Не дышите на меня!

Тем временем Бейбарсов заметил в руках у Тани корзину цветов Пуппера. Его брови чуть дрогнули.

– Таня, тебе помочь? Дай её мне!

Едва Бейбарсов взял корзину, как с розами стало что-то происходить. Чёрный тлен пробежал по листьям. Затем наступила очередь лепестков. Они сморщились и опали.

– Прошу прощения! Но букетик-то малость того… Перестояли цветочки! Не унывай, я подарю тебе другой. Он будет скромен и прекрасен, без всего этого пафоса!.. А ленточка была совсем уж ни к чему, не похоронный же венок… – сказал Бейбарсов.

Он отбросил корзину и брезгливо отряхнул ладонь.

Брови у Пуппера поползли на лоб.

– Ты вандаль! Ты соображать, что сделаль? – крикнул он, бросаясь на Бейбарсова.

За ним со сглаздаматами наперевес заспешили Прун и Гореанна. Но тут пустая корзина вспыхнула так ярко и так внезапно, что Пуппер от неожиданности отпрянул. Чёрный столб дыма окутал Глеба, когда же он рассеялся, обнаружилось, что Бейбарсов исчез.

Прун и Гореанна перестали целиться в пустоту и переглянулись.

– Он у вас в-всегда такой? – озадаченно спросил Пуппер.

– Нет. Но со вчерашнего вечера он немного нервный, – сказала Таня, вспоминая крышу Башни Привидений.

Подошедший Баб-Ягун потянул Таню за руку.

– Один ноль в пользу некромагии! Пойдём, Танька! Привет, Гурий! За ужином увидимся! – сказал он.

Пуппер невесело кивнул. Должно быть, он представлял себе встречу иначе. Корабль мечты утонул, столкнувшись с айсбергом реальности. Таня пошла за Ягуном, волоча громоздкий контрабас.

Борода Сарданапала, не успевшая оттаять, торчала острой ледяной сосулькой, и весёлые усы, развлекаясь, колотили по ней своими кончиками, играя как на ксилофоне. Он оживлённо обсуждал что-то с деканом Магфорда, который, увлекаясь, то и дело переходил с древнегреческого на старофранцузский, а со старофранцузского на средневековый английский.

Сарданапал, забавляясь, стал было отвечать ему на языках коренных народов Русского Севера, но, поймав укоризненный взгляд Медузии, послушно перешёл на английский.

Чуть поодаль, шагах в пяти от академика, стояла носатая дама, издали незаметно наблюдавшая за Пуппером. Вокруг дамы, точно очерченное циркулем, было пустое пространство. Никто не решался подходить к ней.

Дама поигрывала зонтиком, рукоять которого заканчивалась серебряным черепом с алмазными глазами. Желая что-то сказать на ухо декану, она подцепила его зонтиком за шею и пригнула к себе.

– Тётя Настурция! – пробормотал узнавший её Ванька.

Убедившись, что Гоярыну ничто не грозит, он оставил его в ангаре, велев не впускать внутрь никого постороннего – впрочем, мало кто бы сунулся! – и пошёл разыскивать Таню.

– Тётя Настурция? Какая женщина! Это правда, что она вдова? – заинтересовался Жора Жикин, приближаясь к Ваньке Валялкину.

– Чистейшая правда, – подтвердил Ванька.

– И она свободна?

– Свободна. Но каждый новый муж живёт у неё только три дня. Потом вешается на брючном ремне или глотает яд. Сугубо добровольный, исключительно логичный финал семейного счастья. Здесь в Магфорде есть особая усыпальница. Так тебя представить? – встрял вездесущий Баб-Ягун.

– Нет! Юн я ещё для таких экспериментов! – сказал Жикин, пятясь с вежливой улыбкой.

* * *

Вскоре вежливые, то и дело кланяющиеся эльфы развели учеников Тибидохса по комнатам, где им предстояло прожить две недели. Основную массу поселили в главном общежитском корпусе в двух пятнадцатиместных просторных помещениях.

Таня, Бейбарсов и Баб-Ягун, как легионеры сборной Магфорда, должны были жить отдельно. Им отвели старинный двухэтажный дом у драконбольного поля, недалеко от ангаров.

Ванька шагал рядом с Таней с её контрабасом в руках. Бейбарсов пошёл впереди, рядом с эльфом-проводником, демонстративно не желая делить Таню с Ягуном и Ванькой. Правда, перед этим он обернулся и так двусмысленно прокрутил в пальцах свою тросточку, что даже самому мужественному человеку стало бы не по себе.

– Слушай, а почему у них все эльфы в рабских ошейниках? – спросил Ванька по дороге у Ягуна.

– Тшш! Ты же в стране победившей магократии! Здесь и у пяток есть уши. Где ты видишь ошейник? Называй его просто ожерельем.

– Но всё-таки?

– Для них это вопрос менталитета. Они основывают всякие общества, проводят совещания. Вообрази: бац – и рабство отменили! Целая куча защитников обездоленных сразу останется без работы. Некому будет выкрадывать носки, совершать благородные поступки и всякое прочее в том же духе. Поэтому просто не выступай по этому поводу и всё. Иначе тебя не поймут.

Вскоре впереди, в тенистой зелени, показалась крыша дома. В этот момент Таня охнула. В ногу ей вонзилась колючка. Эльф перепугался и стукнулся лбом о дерево.

– Дюдя плохой! Очень плохой, отвратительный! Он мог повести господ по тропинке, а повёл через колючие кусты! Дюдя сам себя накажет! – заныл он.

– Перестань, ничего страшного! Только давай скорее, а? – попыталась успокоить его Таня. Но Дюдя был безутешен.

Бум! Бум! Бум!

Первым вспылил Ванька Валялкин.

– Ой, родной, надоело! Всё это мы в кино про Пуппера видели! Нечего тут тавтологию разводить! Топай, дружочек! – нетерпеливо сказал он.

Однако эльф, не успокаиваясь, продолжал биться головой о дерево.

– Слышь, клоун, надоело уже!.. Что-то ты слабо как-то стучишься! Давай я помогу! – предложил Ягун, взвешивая в руке хромированную трубу от пылесоса.

Эльф тревожно покосился на трубу. Она показалась ему опаснее дерева.

– Дюдю не надо больше наказывать! Дюдя исправился. Дюдя резко стал хорошим!.. – сказал он и быстро засеменил вперёд. – Гурий Пуппер был не такой! Гурий всегда жалел Дюдю! Не грозил ударить его трубой! – сердито бормотал он.

Вскоре они оказались на лужайке. Окружавший её кустарник был похож на стриженые бакенбарды. Дом был совсем старый. Камень снаружи местами покрывал мох. Эльф заспешил вперёд и угодливо открыл дверь. Ручкой служила литая львиная пасть с кольцом в зубах.

– Осторожно, порожек! Не споткнитесь, а то будет плохо! Дюде придётся себя высечь! Больно высечь! – предупредил он Таню.

– Почему? – не поняла Таня.

– Под порогом зарыты кости, госпожа! – шёпотом сказал эльф.

– Какие кости? – недоумённо спросила Таня.

Эльф хотел ответить, но его опередил Бейбарсов:

– Какие? Сейчас глянем! Берцовая, голеностоп, тазовая с позвоночником, ключицы и руки… Нет второй ноги и черепа… Тот, кто споткнётся о порог, лишится головы и ноги. Таково действие проклятия Даунса Паркинсона, мага, обезглавленного на буковом пне и похороненного в 1672 году под порогом своего дома согласно завещанию.

– Ничего себе домик нам отвела тётя Настурция! Спасибо хоть верёвку над порогом не натянули, мамочка моя бабуся! – буркнул Ягун.

– Но откуда вы знаете про проклятие, господин? – поразился эльф, с ужасом оглянувшись на Глеба.

Бейбарсов усмехнулся.

– Господин знает о мёртвых всё, особенно когда их останки рядом!.. Показывай-ка лучше дорогу, не болтай! – сказал он.

Вскоре обнаружилось, что кроме них в доме жили два мрачных бабая, один пылкий огнедышащий джинн и три оборотня, у одного из которых были временные проблемы с психикой, так что товарищам пришлось посадить его на цепь. Увидев Таню и Ягуна, оборотень стал бросаться на них. На носу у него Таня заметила серебристую шерсть, и ей всё стало понятно. Беднягу доконал влажный климат, и он застрял где-то посередине между волком и человеком.

– С ним надо быть осторожнее. Педро ненавидит туманы и звуки охотничьего рожка… – обратился к Тане громадный седой оборотень. – Эй, что делает ваш друг? Умоляю, синьор, отойдите!

Но Бейбарсов не послушался. Он приблизился к оборотню на длину цепи и спокойно уставился на него. Зрачки некромага и глаза полуволка встретились. В одних глазах была спокойная уверенность и ледяной холод, в других – бесконечная звериная тоска. Первым сдался оборотень. Он заскулил, отвернулся и поспешно закрыл лицо заросшими шерстью руками. Остальные оборотни притихли изумлённо и тревожно.

– И чтобы никакого скулежа ночью! Держи себя в руках, будь мужчиной! – негромко приказал ему Бейбарсов.

Оборотень ничего не ответил, только издал короткий тявкающий тоскливый звук.

– Рад, что мы поняли друг друга, – сказал Бейбарсов и отошёл, искоса взглянув на Таню. Под мышкой у него была папка с рисунками, на плече – небольшой рюкзак с вещами. В отличие от большинства тибидохцев некромаги путешествовали налегке.

«Нет, – подумала Таня. – Как-то всё неправильно. Быть роковым, конечно, хорошо, но не до такой же степени. Нельзя любить человека, которого боишься».

Сопровождаемая Ванькой и Ягуном, Таня поднялась на второй этаж. Здесь ей была отведена маленькая спальня, уютная, с тяжёлыми красными шторами на круглых окнах. Посреди комнаты рядом с кроватью стояла оставшаяся с рождества ёлка.

– А это что такое? Они в курсе, что июль на дворе? – спросила Таня.

– До вас здесь жил волшебник-индус, который всё время ссорился со своей женой. Они никак не могли договориться, кто уберёт ёлку! Освободили комнату только вчера! – с удовольствием наябедничал эльф.

– А его жена не могла сама убрать, без ссор? – удивилась Таня.

– Нет. Тут особый случай родового проклятия. Жена индуса постоянно находилась внутри глиняного сосуда. Женщиной она становилась только тогда, когда индус играл на флейте. Но стоило ей превратиться в женщину, как она начинала ругаться и требовать у индуса убрать ёлку. Он злился, переставал играть на флейте, и она вновь становилась змеёй, – пояснил Дюдя.

– И где сейчас индус? – поинтересовалась Таня.

– Они развелись, и индус уехал. А жена ползает где-то в парке. Вы не беспокойтесь. Маловероятно, что она сюда вернётся. Здесь же неубранная ёлка, – сказал эльф.

– Ясно! – сказала Таня, задвигая футляр с контрабасом под кровать.

Затем она села на кровать, положила на колени руки и, радостно улыбнувшись, сказала:

– Ну вот я и дома! Во всяком случае, на какое-то время!

– А все лишние могут прямо сейчас сделать «брысь!» – уточнил Ванька, искоса посматривая на Бейбарсова.

Глеб взглянул на него так, как матёрый медведь смотрит на отважного зайца, заявляющего: «Эй ты, косолапый, прочь с дороги! У меня чёрные уши по карате!»

– Тебя я не воспринимаю. Я поступлю так, как скажет Таня, – отвечал он спокойно.

– Я бы отдохнула. И мне ещё вещи разобрать надо, – сказала Таня.

Бейбарсов поклонился, круто повернулся, зацепив краем тросточки стену, и вышел.

– Да-да, господин некромаг! Следуйте за мной. Я покажу вам вашу комнату! – заспешил эльф.

Глава 10
ВОТ ТАКОЙ ВОТ МРАКФОРД!

Потянулись дни подготовки к матчу невидимки – сборная мира. Тренировки были трёхразовыми: утром, днём и вечером. Утром отрабатывались элементы высшего пилотажа, днём – слаженная работа парами и заговорённый пас, вечером же проходил тренировочный матч. Однако в отличие от Соловья, выпускавшего на поле молодых драконов, тренер невидимок использовал Кенг-Кинга и Тефтелета, дракона бабаев, которого те одолжили ему с какой-то подозрительной сговорчивостью.

«Я бы так не поступал… Не моё, конечно, это дело, но не поступал бы!» – сурово говорил Соловей О. Разбойник.

К мнению русского тренера, однако, никто не прислушивался. И, перестав давать советы чванливому англичанину, выслушивавшему их с лицом, перекошенным и застывшим, как после зубной заморозки, Соловей ограничился тем, что наблюдал за тренировками с трибун. При этом садился обычно подальше, чтобы Таня и Ягун не отвлекались, постоянно оглядываясь на него по старой привычке.

Во время учебных матчей команда играла против дублирующего состава сборной невидимок, в котором были и Ягун с Бейбарсовым. Когда же дублирующий состав тренировался по своей программе, основной состав невидимок – тот, где были Пуппер, О-Фея-Ли-Я, Кэрилин Курло, капитан Глинт и другие – сражался против команды легионеров. Командой легионеров считались: Таня, пламядышащий джинн Фарух, обладающий мощью армейского огнемёта, оборотень Эмилио Тобуш и длиннорукий мрачный бабай Нутто-Гнутто. Даже смотреть на Нутто-Гнутто и то было жутко. Он был приземистый, весь поросший густой шерстью, седой на груди и боках, с колючей щетиной и такими массивными надбровными дугами, что его головой, казалось, можно просаживать стены. Маленькие глазки смотрели не то чтобы недоброжелательно, но как-то очень деловито. Примерно так повар смотрит на говяжью вырезку. Зубы у Нутто-Гнутто тоже были самые бабайские – широкие, желтоватые, но очень крепкие, они, наверно, могли перекусить любую кость.

«Такими зубами кашку кушать грех!» – заметил как-то Ягун. Впрочем, Нутто-Гнутто этого и не делал. Днём он вообще ничего не ел, а ночью отправлялся в злачные кварталы и возвращался утром сытым. Глеб Бейбарсов посматривал на Нутто-Гнутто понимающе и на всякий случай никогда не расставался с тросточкой. Нутто-Гнутто гнусно ухмылялся и кланялся Бейбарсову. Можно было подумать, что эти двое видят друг друга насквозь.

Зато в игре бабай был очень хорош. Порой Тане казалось, что Нутто-Гнутто – самое полезное приобретение команды невидимок. Куда бы она ни метнула мяч – всегда на пути у него вырастал хладнокровный бабай на полинявшем коврике, и мяч попадал прямо в его необъятную лапищу.

Первых два или три дня Нутто-Гнутто относился к Тане странно. Работая с ней в паре, он, казалось, всё делал для того, чтобы отправить её в магпункт. Трижды менял заклинания во время отработки заговорённого паса, а во время пилотажа подрезал так круто, что Таня уходила от столкновения лишь чудом. Один раз она сама было уже поверила, что столкнулась, и даже ощутила удар, но с изумлением обнаружила, что успела отвести руку со смычком в сторону, и, послушавшись её, контрабас сотворил невероятное.

Драконбольная команда существует по собственным законам, далёким от сентиментальности. Разозлившись, Таня стала платить бабаю той же монетой. Вначале она попыталась сшибить Нутто-Гнутто с пикирующего коврика заговорённым пасом, применив так называемый метод честного заклинания. Метод этот заключался в том, что заклинание произносилось громко и чётко. Противник начинал подозревать подвох, считая, что имеет дело с каким-то изощрённым коварством, торопливо искал ключ и… оказывался на песочке. Метод честного заклинания обычно использовался и успешно действовал против самых опытных противников. Однако Нутто-Гнутто не попался. Он использовал какой-то хитрый отвод, заставивший мяч замедлиться и зависнуть в воздухе на несколько лишних секунд. Затем он атаковал мяч фантомной рукой, заставив заклинание сработать вхолостую, не причинив вреда, и лишь затем хладнокровно сгрёб его.

«На заговорённых пасах здесь ловить нечего… Что ж, проверим его на вшивость в пилотаже!» – подумала Таня и стала дожидаться подходящего момента.

Во время манёвров она спикировала на Нутто-Гнутто сверху, заставив его поверить, что будет столкновение, и уйти вниз. В ту же секунду Таня, ожидавшая этого, заложила стремительный вираж и пронеслась так близко, что ударила Нутто-Гнутто порывом воздуха.

Бабай чудом удержался на коврике, и то лишь потому, что успел вцепиться в кисть. Кое-как восстановив равновесие, Нутто-Гнутто помчался на Таню, словно для лобового тарана, но в последний момент круто затормозил и помахал ей рукой. Таня поняла, что испытание закончено. Нутто-Гнутто признал её равной себе. Теперь они были друзья и союзники. Во всяком случае, пока бабай не проголодается.

– О, эти русские! В одиночку наброситься на такого огромного, такого чудовищно волосатого бабая! – картавя, сказала Кэрилин Курло.

– Если уж ты сама заговорила о русских… Как там твой Демьян Горьянов? – вкрадчиво вмешалась О-Фея-Ли-Я.

– Он просто лапочка! Я его обожаю! А какой талантище! Только он способен сглазить через зудильник! – расцветая улыбкой, похвалилась Кэрилин.

Тяжёлые однообразные тренировки страшно изматывали, и вечером Таня нередко ощущала себя так, словно её прокрутили через мясорубку, затем наскоро слепили в человекоподобный пельмень, нахлобучили шапку и сказали: «Иди гуляй! Теперь можешь пожить немного для себя!»

Часто ей хотелось, чтобы рядом оказался Ванька – привычный, милый Ванька, который не отходил от неё все пять тибидохских лет. Но Ванька как в воду канул. Последнюю неделю он вообще не появлялся на горизонте, и только отдалённо до Тани долетали слухи, что Ваньку вконец достала Зализина, просто прилипла к нему, от всех охраняет и даже будто бы на торжественном обеде ухитрилась швырнуть чашкой в самую добрую тётю.

Зато Бейбарсов всегда оказывался поблизости. Правда, совсем не на пользу себе. С Бейбарсовым Тане приходилось всё время напрягаться и быть настороже. Его вечно тянуло на авантюры, адреналин, ночные перелёты и кости. Пару раз он порывался показать Тане замурованных в стены покойников, которых случайно обнаружил. Однако сейчас Таня была слишком вымотана, чтобы оценить по достоинству весь этот экстремальный джентльменский набор.

Забытый локон Афродиты лежал в одном из отделений футляра. Порой Таня доставала его и, глядя на него, думала: «Не до тебя сейчас!» Локон тускнел, терял цвет. Золото начинало отливать банальной рыжиной.

«Что ты тут лежишь? Ждёшь, пока я произнесу имя? То самое, единственное? А если не произнесу, никогда не смогу никого полюбить?» – думала Таня, вспоминая слова Абдуллы.

Однако сейчас эта мысль её нисколько не огорчала, была фоновой и, пожалуй, даже приятной. Какая тут любовь? Все её мысли были теперь о драконболе. Таню ужасно раздражало, что тренер невидимок требовал от них парной и групповой игры, строго пресекая всякую индивидуальную работу и самостоятельный прорыв к дракону.

– Вы не есть в Россия, где один в поле воин! Здесь ви должны сражаться в грюппа! – кричал он, плюясь кислой слюной.

Тане это казалось ужасно глупым, однако объяснять тренеру, что капитан Глинт тормозит и лезет принимать пас с подветренной стороны и вообще ситуация на поле меняется мгновенно, не пыталась. К тому же обвинять кого-либо в плохой игре было не в её правилах. Лучше уж самой оказаться виноватой. Существовал и другой неприятный момент. Таню, когда она задумывалась, по какому принципу игроки разбиты на боевые двойки и четвёрки, преследовала мысль, что легионеры находятся на самых неудачных местах. Казалось, их специально ставят там, чтобы они только и делали, что перехватывали вражеских атакующих и отдавали пас, все же важные мячи были бы забиты исключительно магфордцами. Именно поэтому на них и начинали орать, едва она, Нутто-Гнутто, джинн Фарух или Эмилио Тобуш пытались высунуться и пробиться к дракону.

Нередко она ловила насмешливый взгляд Нутто-Гнутто, направленный на тренера, и понимала, что тот разделяет её мысли.

Вечером сил хватало только на то, чтобы дотащиться до дома и попытаться перенести ногу через порог, под которым терпеливо поджидал своего часа милейший Даунс Паркинсон. Для полноты скелета ему всего-то и нужны были, что её голова и нога, но проблема в том, что они не надоели ещё самой Тане.

Ягуну тренировки по английской системе тоже не нравились, как не нравилось и то, что его затолкали в дублирующий состав. Он был не в духе и то и дело вспоминал какого-то «нифигаса». Любознательные английские журналисты заносили это слово в свои записные книжки, а один в своей статье даже возвёл неведомого Нифигаса в ранг славянского божества, к которому потомки скифов обращаются в часы уныния.

Единственное, что развлекало Ягуна, был находящийся в Магфорде, недалеко от поля, толковый магазин полётного спортснаряжения. Чего тут только не было! Мётлы, коврики, крылатые сандалии, реактивные гвоздодёры внимания Ягуна не удостаивались. Но пылесосы, пылесосы! Долгие часы он проводил у витрины.

– Ты только взгляни! Разве не красавец? – сказал он как-то Ваньке, насильно затащив его с собой в магвазин. – «Девятьсот десятая» модель, три мусоросборника, два дополнительных выхлопа, хромированная труба, внизу – шесть сопел для вертикального взлёта! Тефлоновое покрытие от драконьего пламени! Стальные стремена! Не пылесос – ракета! А ведь наверняка есть ещё магические навороты! Видишь ту резьбу на ободе? Она блокирует запуки.

– А ты на цену посмотри! Если продать нас с тобой на органы магам вуду и ещё чуть-чуть добавить – будет как раз то, что надо, – заметил Ванька.

– При чём здесь цена? Уж и помечтать нельзя! – обиделся Ягун. – Скучный ты, маечник, без полёта! Себя грузишь, Таньку грузишь! Человек должен стремиться к прекрасному, к вечному!

– Это пылесос-то вечное? – хмыкнул Ванька. – Мне как-то больше живые магические существа нравятся. И не магические тоже. Вепри, единороги, грифоны… Смотрю иногда, как летит Пегас, и легко мне, хорошо, приятно…

– Хе-хе! – сказал Ягун.

– Чего ты ржёшь?

– Да так. Я тут подумал: хорошо, что Склеповой нету рядом. Она бы ляпнула что-нибудь в духе: здорово, когда человеку так мало нужно, чтобы ему было приятно… Кстати, как там Склепша?

– А ты не знаешь? – удивился Ванька.

– Не-а. Уже с неделю мало кого вижу. Разве что Таньку и Бейбарсова, да вот сейчас тебя. Тренировки совсем заели! Днём если и вырвешься на часок, так вас всё равно в корпусе нету. Не желаете вы, понимаешь ли, сидеть в комнатах и ждать, пока я осчастливлю вас визитом. Вот и бегаешь сюда, перед витриной торчишь… – вздохнул Ягун. – Так что там с нашими?

– Ну, Склепова, как всегда, хороводит. Вообще непонятно, когда спит. В шесть утра она уже на ногах, без пяти шесть ещё на ногах… Гломова всюду за собой таскает, но Глом уже спёкся. На людей рычит, срывается и мечтает забиться в угол с банкой пива, чтобы все от него отстали, – сказал Ванька.

– А другие?

– Шурасик целые дни со своим английским профессором проводит. Только, знаешь, в последнее время я не понимаю, кто из них профессор, а кто ученик. Свеколт тоже всё время с ними. То ли они её изучают, то ли она их. В общем, великое магическое трио.

– А Семь-Пень-Дыр?

– Этот с какими-то жучками местными сошёлся. Бегает, комбинирует, меняет всё, что угодно, на кто что даст. В общем, семьпеньдырит…

– Шито-Крыто?

– За Риткой ухлёстывал такой длинный, унылый. Передние зубы как у кролика, и чёлочка на лоб. Вроде даже лорд какой-то. Чуть ли не Фаунтлерой.

– А почему в прошедшем времени?

– Ты же знаешь Риткин характер? Слово за слово, запук за запуком… В общем, лорду предстоит немного отдохнуть в магпункте. Ритка его навещает с вареньем, извиняется.

– А что она с ним сделала?

– Самого заклинания я не слышал, но говорят, она добавила: «Чтоб ты корни пустил!» Лорд послушался и пустил. Жуть! Это надо видеть.

– А срезать их нельзя? Ну, снять заклятие?

– Сразу, говорят, нельзя. Нужно, чтобы корни обратно втянулись, иначе кирдык лорду. Корни-то его собственное тело пустило. Там всякие сосуды, ну и так далее, – сообщил Ванька.

Ягун понимающе кивнул.

– С Риткой ясно. А Тузиков? Жикин?

– Ну, Тузиков – тот послушно на все экскурсии ходит. Ничего не понимает по-английски, но ходит. Сможет потом рассказывать: в Англии был, то видел, сё видел… А Жорик как обычно… На свидания бегает. Поклонницы у него, одна даже серьёзная. Красивая такая девушка, из Франции, кажется. Постоянно вместе их вижу.

– Классно, я за него рад! – сказал Ягун.

– Все за него рады. Только у девушки проблемы. Её при рождении фея одна прокляла. Она в девять вечера в цаплю превращается и так до девяти утра. Такие дела!

– Малютка Клоппик как?

– Клопствует помаленьку. Со мной днём ходит или в карты с кем-нибудь из местных режется. Цирк! У парня молочные зубы выпадают, а с ним ни один здешний вышибала не связывается. Видать, в глазках есть что-то такое.

– Он ещё в Тибидохсе такой был. Шепнёт что-нибудь, а дальше как в дурацкой сказочке: «Пап, я нечаянно поломал твой танк!» – хмыкнул Ягун.

– Да, Клоппик – уникум. Помнишь профессора Клоппа с его крысиными жилетками? И вдруг бац – младенец! Хотя я бы, наверное, тоже так согласился. Состариться, чтобы начать жизнь заново.

– Угу. Только не очень-то он рад был поначалу. Знания-то пришлось заново получать. И по ушам тоже… Хм… Про кого ещё не спросил… Зализина как? – нахально подмигивая, полюбопытствовал Ягун.

Ванька побагровел и сгрёб Ягуна за ворот.

– Всё-всё-всё! Сорри за оффтоп! Вопросов больше не имею! Твой нездоровый энтузиазм свидетельствует, что Зализина в добром здравии! – примирительно заявил играющий комментатор.

Ванька отпустил его ворот и задумался.

– Ты давно Таньку-то не видел? – проницательно спросил Ягун.

– Вчера видел… позавчера… сегодня… Каждый день.

– Странно. А она говорила, что не видела тебя уже давно.

– Я смотрю на неё во время тренировок, издали… Не думаю, что там, в небе, у неё есть время вглядываться в крошечные фигурки на трибунах.

Ягун, прищурившись, посмотрел на него:

– Хм… Такие, значит, дела? И ты согласен быть крошечной фигуркой на трибуне?

– Нет. Но я не согласен стоять в очереди и ждать, пока мне достанется очередная улыбка. Я думаю, она сама должна определиться, кто ей нужен: я, Пуппер, Крушискелетов. Кто?

– А может, ей просто нужно, чтобы её оставили в покое и перестали на неё давить? – поинтересовался Ягун.

– Ты что, серьёзно?

– Угу. Но оставить в покое не означает перестать видеться и издали наблюдать в бинокль, как она садится на пылебас… тьфу ты… ну ты понял, о чём я. Подходи к ней почаще, помогай ей, она жутко устаёт. Не позволяй Пинайкошкину перехватывать инициативу. Но и не заставляй Таньку прямо сейчас что-то решать: или я, или накройся всё медным тазом. На уставшего человека не взваливают ящик с гирями.

– Значит, мне не стоит избегать Тани?

– Ни в коем случае. Женщины как кошки. Долго оставаться без хозяина они не могут. Но и с хозяином долго не могут. Вечно у них всякие метания. Так что лучше быть рядом. Спокойно, уверенно, не дёргаться, не обижаться, не пугать, не вставать в позу, жить своей жизнью. И всё будет тип-топ, – обнадёжил его Ягун.

– А обиды? Нельзя находиться рядом с человеком, который то и дело делает тебе больно.

– Тут с обидами такая штука получается… Ей больно – она обижает тебя. Тебе больно – ты обижаешь её. Ей ещё больнее – она снова обижает тебя. Кто-то должен первым остановиться, принять удар и не ответить, или – тупик. А кто прав – кто виноват, в данной ситуации не имеет значения. Это проблемы не решает… Ну всё, давай выбираться отсюда! Меня Лоткова ждёт!

Ягун в последний раз печально посмотрел на пылесос в витрине и, сказав пылесосу: «Дружок, не скучай без папочки! Всё равно тебя больше никто не оценит!», покинул магвазинчик. Ванька последовал за ним.

Оказавшись на улице, играющий задумчиво посмотрел на темнеющее вечернее небо. На землю ложился туман. Он выползал откуда-то клочьями, перекатываясь, как слежавшаяся вата.

– А всё-таки у нас на Буяне лучше. Здесь всё какое-то нереальное, точно игрушечное. И чисто, и прилично, и травка из земли торчит, всё как у людей, а не то!.. И почему Шурасик решил тут остаться, вот уж чего не понимаю, того не понимаю? – сказал Ягун и со словами «Привет, старик!» стал заводить свой пылесос.

Ванька слышал, как, взлетая, Ягун ворчал и беседовал со своей мощной машиной.

– С хорошим пылесосом и поговорить приятно! – заметил Ванька.

Некоторое время он постоял в задумчивости, а затем тряхнул головой и решительно направился в сторону драконьих ангаров. Это был самый короткий путь к дому, где жила Таня.

* * *

К тренеру невидимок Айзеку Шмыглингу подбежала бледная немочь из деканата. Это было существо туманного пола и зыбких очертаний, придавленное непомерной административной работой.

Айзек был занят. Он распекал Кэрилин Курло за то, что она зыркнула куда не надо и отправила в нокаут капитана Глинта, который неудачно вякнул про её причёску. Кэрилин стояла перед взбешённым тренером, притворялась, что ей совестно, и кусала губы, сдерживая смех. Вокруг пылали скамьи, спекался песок и рушились гостевые трибуны. Айзек отмахнулся было от немочи, но она была настойчива и прыгала вокруг, что-то бормоча. И Шмыглинг наконец услышал.

Таня, наблюдавшая за всем этим сверху, с удивлением обнаружила, что тренер всплеснул руками, закружился на месте, а затем кинулся душить бледную немочь. Нежить, ожидавшая, видно, такого поворота, с готовностью высунула язык и симулировала обморок.

Таня набрала высоту. Теперь она кружила на контрабасе так высоко над полем, что и Шмыглинг, и прыгавшие вокруг него в панике ангарные джинны, и даже сама бледная немочь казались ей сверху не крупнее жуков. К ней на ревущем пылесосе подлетел Ягун. Это было очень кстати. Как все телепаты, Ягун был в курсе абсолютно всего, что его непосредственно не касалось, и ровно половины того, что его касалось.

– Чего они забегали? – спросила Таня.

– Откуда я знаю, дитя моё? – сказал Ягун, глядя на неё невинными глазами.

– ЯГУН!

– Да не знаю я!

– ЯГУ-УН, сглажу!

– Ну ладно, раз уж начались такие наезды! Немочь сказала тренеру, что матч со сборной мира перенесли. Он должен был состояться через шесть недель, а состоится через неделю! В деканате не понимают, как такое могло произойти. Скорее всего, самая добрая тётя надавила на Бессмертника Кощеева, тот надавил на остальных членов спорткомитета – и вот оно, единственно мудрое решение!

– Но зачем она это сдела?.. – с негодованием начала было Таня и осеклась.

На глаза ей попался пролетавший мимо Пуппер. Он был на новой, почти двухметровой метле, позволявшей развивать умопомрачительную скорость.

– Привет, Tatjana! – крикнул Гурий в седьмой раз за сегодняшний день.

Лицо Пуппера было счастливым до блаженности. Таня подумала, что Джейн Петушкофф, наблюдавшая за ними с гостевых трибун, с трудом сдерживается, чтобы не шарахнуть жениха боевой искрой.

Таня с некоторым напряжением улыбнулась Гурию и помахала рукой. Ей всё стало понятно.

– Дурацких вопросов больше не задаю, – сказала она Ягуну. – Значит, матч через неделю?

– Да. Эту последнюю неделю нас ожидают такие тренировки, что нам будет о чём вспомнить на склоне маразма. О, вот уже начинается!

– Что начинается? Склон маразма?

– Типа того.

Они увидели, что Айзек Шмыглинг, перестав бестолково бегать, вскинул руки и замахал ими, созывая команду. Драконболисты стали снижаться, направляясь к тренеру. Таня поймала взгляд Нутто-Гнутто. Пролетая мимо, тот улыбнулся ей краем рта. Похоже, мудрый бабай всё уже знал.

– Эх, мне бы так играть, как он, – шепнула Таня Ягуну, когда Нутто-Гнутто промчался.

– Возможно, со временем, – утешил её Ягун.

– Сомневаюсь, что у меня так много времени. Знаешь, сколько ему лет?

– Тысячи две, не меньше. А то и три!

– Вот и я о том же. И из них больше половины он играет в драконбол.

– Зато ты Танька Леопольдовна, – сказал Ягун.

Таня задумчиво кивнула:

– Так-то оно так, но к моему отчеству ещё надо привыкнуть…

– Ничего. Быть Гурий Пупперовичем тоже не сахар. Да и Ягунычей дразнить стопудово будут. А вот Иванычи и Ивановны… хм… пожалуй, только к ним и не придерёшься, – заверил её играющий комментатор.

Когда Таня и Ягун опустились на поле, рядом с подпрыгивающим от раздражения Айзеком Шмыглингом уже собралась вся команда. Шмыглинг о чём-то оживлённо разглагольствовал, но Таня особенно не прислушивалась. Она и так уже знала суть из рассказа Ягуна. Заметив на трибунах маленькую фигурку Соловья О. Разбойника, она осторожно опустила контрабас на одну из пустых скамей и, оглянувшись на Шмыглинга, скрытого от неё множеством широких спин, незаметно перебежала к Соловью.

– Здравствуйте! Ну не смешно ли, что к собственному тренеру приходится прокрадываться? – сказала она.

– Привет, Тань! Мне, представь, совсем не смешно! – сердито сказал Соловей.

Маленький, нахохлившийся, он, как показалось Тане, был похож на больную птицу. Да, нелегко давалось ему существование в Магфорде. Гордый тренер не раз планировал улететь на Буян, но как улетишь, когда вся твоя команда здесь?

– Матч со сборной мира через неделю, – сказала Таня.

– В следующий четверг, да, – кивнул Соловей.

– И у кого больше шансов: у нас или у сборной мира?

– Сложный вопрос. Уровень мастерства выше у них, тут сомнений нет. В сборную мира отбирались лучшие из лучших. С другой стороны, у них нет такой сыгранности, как у команды Магфорда, поскольку собираются они только на месяц в год. Невидимки же знают друг друга давно. Это крепкая и сыгранная команда. Легионеры же, как я понимаю замысел Шмыглинга, лишь заменяют слабых игроков невидимок и укрепляют тылы.

Соловей поморщился.

– Разве это плохо? – спросила Таня.

– Ты сама отлично знаешь, что да. Я бы поступил по-другому. Я бы не держал вас на подтанцовках и позволил проявить больше инициативы. Это сделало бы рисунок игры более разнообразным. А так он очень предсказуем. Сборная мира наверняка давно его просчитала… Но старина Айзек не психолог. Не думаю, что Нутто-Гнутто станет отсиживаться за спинами таких дуболомов, как капитан Глинт… Я слежу за игрой этого бабая последние четыреста лет. Он чудовищно нравен. Да и остальные легионеры далеко не паиньки… Они только и ждут матча, чтобы показать себя! Взгляни-ка!

Устав кричать на команду, Айзек Шмыглинг вздохнул и, вытащив сигару, принялся рыскать по карманам в поисках зажигалки. Узкая, как стилет, струя огня лизнула кончик сигары, едва не зацепив нос тренера. Сигара мигом прогорела до середины. Джинн Фарух вежливо улыбнулся и застенчиво выдохнул дым.

* * *

После известия о переносе времени встречи ежедневные тренировочные матчи стали гораздо продолжительнее. Сразу после обеда драконюхи выпускали Тефтелета и Кенг-Кинга. Выползая из ангаров, драконы щурились на солнце и ревели, выдыхая густой застоявшийся дым. Им вызывающе откликался Гоярын. Русского дракона так ни разу и не выпустили из ангара после прибытия в Магфорд. Даже обязательные полёты, необходимые для драконьих крыльев, были отменены по требованию того же Шмыглинга, заявившего, что поле требуется ему круглосуточно. Летать же над Магфордом запретил перепуганный декан, до сих пор не забывший, как у него в кабинете сто семнадцать лет назад взорвалась подброшенная нерадивыми учениками саламандра.

При первом же свистке арбитра – апатичного плешивого джинна на полосатом пылесосе – Тефтелет сразу взлетал и занимал место в правом углу поля. Немного погодя взлетал и более грузный Кенг-Кинг.

– Тефтелет есть замечательный дрякон! Я никогда не видеть такой олимпийский спокойствий! Он работать хорошо, рьовно, без гнефф. Он послющен любой команд. Я не понималь, почему ваш глюпый Соловей отговариваль меня. Соловей стар, Танья! Он растеряль свой нух, – как-то заявил Тане Шмыглинг, довольно поглаживая живот.

Таня благоразумно промолчала, хотя у неё было своё мнение, кто на самом деле растерял нюх, а заодно и последние мозги.

И вот, буквально за день до матча, грянула гроза. Случилось всё примерно в середине тренировочной игры. Момента, когда Тефтелет бросился на Кенг-Кинга, никто не заметил. Всё произошло внезапно. Таня как раз выполняла двойную бочку, обыгрывая Пуппера, который улыбался ей во всю свою зубную поликлинику, когда услышала шум и крики.

Когда Таня вышла из бочки, оба дракона были уже на песке. Ничего не понимающий, ревущий от боли Кенг-Кинг – снизу, а вцепившийся ему в шею Тефтелет – сверху.

Вокруг драконов, рискуя попасть под пламя, прыгали ангарные джинны и тренер Шмыглинг.

– Сделайль же что-нибудь! – визжал он. – Что вы тут носитесь, как полосатый ос? Он же его растерзайль в мелкую клочь!

– Так ведь эта… драконы жа, не ящерицы! Разве ж их за хвосты растащишь? Вот сейчас один другого прикончит, так и сам чудесненько отпустит! Мертвечинку-то они не уважают! – резонно отвечали ему джинны.

Айзек Шмыглинг схватился за голову. У него на глазах бронированная трёхтонная туша целеустремлённо убивала его дракона, а он ничего не мог сделать, кроме как колотить её палкой по чешуе. Что скажет декан? Остаться без дракона перед решающим матчем!

Глаза Кенг-Кинга начинали уже гаснуть, когда кто-то негромко кашлянул у Шмыглинга за спиной. Тренер невидимок с раздражением обернулся. В паре метров от него стоял Соловей О. Разбойник. Маленький, одноглазый, подволакивающий ногу.

Пакта серванда сунт! – произнёс он негромко.

И эти тихие слова сотворили чудо. Тефтелет неохотно разжал пасть и поднял голову. Зубы и морда у него были в крови.

– Что вы ему сказаль? – изумлённо воскликнул Айзек.

– Передал привет от всех болванов мира. И от вас лично.

– ЧТО??? – взвыл Шмыглинг.

– Свои возражения выскажете потом. Пока займитесь вашим драконом! Ему нужна помощь! – сказал Соловей.

Тренер невидимок метнулся к Кенг-Кингу. Из шеи у него был вырван большой кусок мяса. Артерии, похоже, не были затронуты, но всё равно, стоило Кенг-Кингу попытаться повернуть голову, из раны начинала хлестать кровь. Но и это ещё не всё. При падении Кенг-Кинг сломал крыло. Вокруг покалеченного дракона суетливо бегали ангарные джинны.

Другие джинны поспешно заманивали в ангар Тефтелета.

Соловей подошёл к Кенг-Кингу, потрогал ноздри, посмотрел на рану и цокнул языком.

– Жить будет. Летать тоже будет. Со временем. От забора до кормушки, – сказал он со знанием дела.

– Как ви можиль говориль такое? Послезавтра матч! Он должиль драться! Должиль быть нашими воротами!

– Боюсь, он уже ничего никому не должен! – спокойно отвечал Соловей.

Он повернулся и, прихрамывая, пошёл с поля. Шмыглинг догнал его и схватил за руку.

– Но почемуль? Почемуль? Ненавижу этот проклятый Тефтелет! Кто-то его сглазиль, прокляль! Это всё подлий зависть! Я ненавидеть фсех! Фсех!

Тренер невидимок бессильно погрозил кулаком ангару, в который заталкивали дракона бабаев.

– Клянусь стрелой, которая когда-то сделала меня кривым, это не зависть, а ваша глупость, – сказал Соловей.

– Мой глупость! Докажиль это! Не просто болталь, а докажиль! – вскипел Айзек.

– Какой сегодня лунный день? – спросил Соловей.

– А я откуда зналь, какой? Чего вы ко мне присталь со своей Луной?

– Вынужден вас разочаровать. Личной Луны у меня нет. Сегодня семнадцатый день Луны. В этот день драконов, если они родом из Индии или с Ближнего Востока, никогда не выставляют на матч. Тренер высшей лиги должен это помнить, если он на своём месте.

Шмыглинг застыл как статуя.

– А-а-а! Проклятье! Я забыль! Почему вы мне раньше не сказаль?

– Советы дают тем, кто в них нуждается и кто готов их выслушивать, не унижая достоинства советчика, – холодно ответил Соловей, снова собираясь уйти.

Однако Айзек Шмыглинг вцепился в него как клещ.

– Дракон… Мы в тупик! Нам нужиль новый дракон для невидимка! Ви будете продаль нам свой Гоярын?..

Глубокий шрам на лице Соловья дрогнул.

– Вы больны? А Буян вам в придачу не дать? – поинтересовался он.

– Ви не хотите, ньет? Мы класть много зелёный мозоль на ваш расчасанный счёт! Вам же лично мы давать премия! Много водка, много любофф?.. Тоже нет? О, как ви сурофф! Тогда ви одолжиль его нам на один игра? Всего на один игра! За такой короткий фремя мы не сможем купиль приличный подготовленный дракон!

Соловей разглядывал Шмыглинга с живым интересом биолога, по пальцу которого ползёт волосатая гусеница.

– На колени! – сказал он, прерывая его болтовню.

Айзек изумлённо заморгал:

– Я вас не понималь. Я должен сесть к вам на колени?

– Вы должны встать на колени! Здесь, на песочке!..

Шмыглинг, поняв, вспыхнул:

– Вы не имеете райтс, старый дурак!..

– Я вообще не имею в Магфорде никаких прав! Но мне пора! Я вижу, дальнейший разговор не имеет смысла.

Шмыглинг быстро покосился направо, налево, проверяя, слышит ли их команда. Команда сгрудилась вокруг и, разумеется, всё слышала. Красный, распаренный Шмыглинг выглядел таким раздражённым, что казалось – воздух нагревался, соприкасаясь с ним.

– Всем отвернуться, глюпый болван! Не смотрель сюда! – пискнул Айзек, грузно падая на колени. – Я признавать свой некомпетентность и просить ваш дракон! Теперь ви удовлетворён в ваш моралити? – сказал он с мольбой.

– Более-менее. В общих чертах, – выдержав паузу, спокойно произнёс Соловей.

Шмыглинг встал и брезгливо отряхнул брюки. Видно было, что он считает сделку удачно завершённой.

– Ещё мне нужны будиль ваш защитник! Я бы попросиль у вас мадемуазель Лоткофф. Гоярын можиль не подпустиль к себе моих защитник! Он будиль не понять, кто есть enemy, а кто friend, – деловито сказал он.

Соловей покачал головой и потрепал Шмыглинга по толстой щёчке.

– Не расслабляйся, Айзек. За Лоткову тебе придётся прыгать зайчиком!.. Готов? Начинай! – ласково сказал Соловей.

* * *

Вскоре стадион как-то внезапно опустел. Игроки и зрители переместились к драконьим ангарам. Кто-то помчался смотреть Гоярына, который из нежеланного гостя Магфорда стал теперь его единственной надеждой. Другие упивались унижением грозного Айзека, которого бывший разбойник залпом заставил выпить ту чашу унижений, из которой прежде по каплям приходилось пить самому Соловью.

Заморосил дождик, не столько сильный, сколько противный. Таня, оставленная наедине с тяжёлым контрабасом, ладонью задумчиво стирала с него влагу. Ягун куда-то слинял. Таня подозревала, что его исчезновение связано с Лотковой, мелькнувшей в одном из гостевых ярусов.

Однако самой тащить контрабас ей не пришлось. Рядом, взявшись неизвестно откуда, прорисовался Гурий Пуппер. Почти сразу же поодаль демоническим сусликом замаячил Глеб Бейбарсов.

Стоило Пупперу протянуть руку к контрабасу, как Бейбарсов внезапно заинтересовался своей тросточкой. Приподнял её, покрутил, и Пуппер вдруг осел на песочек, держась руками за живот. На лице у него застыло недоумение. Он не понимал, откуда пришла внезапно скрутившая его боль.

Таня присела рядом:

– Что с тобой?

– Сверлит что-то! – сдавленным голосом произнёс Пуппер, пытаясь улыбнуться.

– Ты можешь встать?

– Не знаю. Сейчас попробую.

Рядом предостерегающе зацокали языком. Это, разумеется, был сочувствующий владелец тросточки.

– Ах как неаккуратно есть на завтрак много жирной пищи! Всегда могут приключиться колики! Лежите, юноша! Я уверен, через пару минут вам полегчает… А девушке я помогу. С детства любил носить музыкальные инструменты.

Бейбарсов взялся было рукой за гриф, но страдающий от колик Пуппер, подбежав на четвереньках, ухватился за струны. Струны жалобно застонали. Таня поняла, что ещё немного – и вместо одного старинного контрабаса у неё будут целых два, но не подлежащих восстановлению.

– Отпусти! Окочуришься же! – без особого сожаления предупредил Бейбарсов.

Но Пуппер был упрям.

– Ньет! Татьяна, я не понималь, что со мной. Пусть я умираль, но я оказать тебе хелп! Пусть на моей могиле написать: «Пуппер умер, но тащиль её контрабас!» – сказал он с мукой в голосе.

Бейбарсов пожал плечами и, буркнув: «Это была не моя идея!», вновь уставился на трость. По телу Гурия пробежала дрожь, и он застыл, уткнувшись лбом в песок.

Таня огляделась. Ей казалось, она бредит. Всё было как в дурацком кино. Пустое поле, моросящий дождь, двое, застывшие в шаге друг от друга, не то любя, не то ненавидя, и третий, лежащий на песке.

– Ты убил его? – спросила она неожиданно спокойным голосом.

Глеб покачал головой.

– Нет. Он в обычном обмороке. Но если я поверну трость вот так, то… – начал Бейбарсов. В его глазах появилось нечто маниакальное. Рука стала поворачивать трость.

Зелёная искра обожгла ему кисть, заставив выронить трость. Таня подула на кольцо.

– Не трогай Пуппера! Уходи! – сказала Таня Бейбарсову.

С минуту Глеб смотрел на неё так пристально, что Таня ощущала давление его взгляда. Взгляд был страстный, бархатный, манящий, однако разумом Таня понимала, что глуп тот мотылёк, который летит на огонь.

«Если я позволю ему один раз принять за меня решение – это будет продолжаться всю жизнь. Тот, кто потерял корону однажды, едва ли вернёт её вновь», – подумала она.

– Не думай об этом! – сказала она Бейбарсову. – Не трогай ни его, ни Ваньку! Только прикоснись к ним, некромаг!

Бейбарсов усмехнулся краем рта.

– Допустим, я послушаюсь тебя и не трону этих беспомощных малюток, которые зачем-то учились магии. Но что я получу взамен? – спросил он.

– А всегда нужно получать что-то взамен?

– Желательно. Таковы правила торговли.

– Не всё покупается, – произнесла Таня с раздражением.

– Ты хотела сказать: не всё покупается за деньги. Что ж, готов признать, это так. Но то, что не покупается за деньги, покупается за красоту, ум, благородство, за хороший характер или просто за случайную улыбку. Даже сосулька, срывающаяся с крыши, покупает мгновение счастливого падения, разбиваясь потом вдребезги. Чем не сделка? Всё в этом мире – торговля, хотим мы того или нет. Нет вещей, которые не стоят ничего. Как бы жалок ни был предмет, всегда найдётся другой предмет, который можно за него получить.

– У тебя нет больше шансов, Просикопеечкин! Только что ты всё себе испортил. Любовь нельзя купить, но можно потерять, – сказала Таня с негодованием.

Бейбарсов посмотрел на неё с усмешкой:

– А ещё любовь можно продать. Как ты смотришь на сделку: один твой поцелуй за тушку Пуппера? К сожалению, у меня с собой нет крови вепря, так что цена довольно-таки умеренная. В какой-то мере это даже демпинг.

– Я поцелую тебя? Ты надышался эфиром, Душикотиков?

Бейбарсов наклонился, поднял свою трость и отряхнул с неё песок.

– Жаль, хорошая могла бы быть сделка… Что ж, придётся завершить начатое. Бедный-бедный Пуппер! Кто мешал ему серьёзно заняться защитной магией?

– Какая же ты сволочь, Бейбарсов! – сказала Таня, вскидывая кольцо.

Если будет нужно, она применит двойной Искрис фронтис. Вот только будет ли толк? В любом случае прикончить Пуппера она не позволит. Даже если шансов у неё почти нет.

– Я сволочь? Вовсе нет, – мягко сказал Бейбарсов. – Просто я поставил цель и иду к ней. А когда достигну цели, стану мягкий и пушистый. Ну а сейчас всё просто воля обстоятельств. Не виноват же я, что под ногами у меня путаются фанат драконбола и любитель магических зверушек?

– Кто тебе дал право так их называть? Фанат драконбола и любитель зверушек были давно, когда ты ещё не путался под ногами! – возмутилась Таня.

– Это их забота. К тому же неизвестно, кто действительно был первым. Тот, кто ошивался рядом год за годом, или тот, кто действительно любил и страдал.

– Ты не стоишь даже пальца Пуппера и Ваньки!

– Никто нас не оценивал. Но если это и так, то жизнь не магазин. Полководцы, которые не стоят даже кариесного зуба худшего из своих солдат, командуют армиями.

Логика Бейбарсова была как рыцарская броня. Ни одного неуязвимого места. Можно было проломить броню, расплющить её вместе со всем содержимым, как порой турист, не имея чем открыть консервную банку, в досаде сминает её камнем, но таких внутренних сил Таня в себе не ощущала.

– И что же у тебя за цель? – спросила она зачем-то.

– Простенькая такая. Четыре буквы в имени. Первая «Т», – сказал Бейбарсов.

– Я?

– Такая буква в этом слове тоже есть, – признал Глеб.

– Тебе не светит.

– Возможно. Но я никогда не отказываюсь от задуманного. Кроме моей цели, существует лишь одна-единственная вещь, которая имеет для меня значение.

– Твои рисунки? – спросила Таня с внезапным интересом.

– Всё может быть, – сказал Бейбарсов ускользающе.

У Тани создалось впечатление, что он старательно избегает любого разговора о своих рисунках. И связано это, возможно, не только с обычной авторской скромностью и страхом быть осмеянным.

– Ты веришь в сны? – спросил Глеб.

– Не особенно, – сказала Таня, слегка кривя душой.

В сны-то она верила, но уж слишком много глупостей снилось ей в последнее время. Спутать же вещий сон со сном-мороком очень просто.

– Значит, тебе никогда не снились настоящие сны? Ой ли? – недоверчиво спросил Бейбарсов. – Вот мне, например, когда становилось совсем плохо, там, у ведьмы, среди всей этой мертвечины, снилось всякий раз одно и то же лицо.

– Моё?

– Неважно, – сказал Бейбарсов с досадой, отсекая все попытки прорваться в своё внутреннее пространство. – Ну так что мой поцелуй? Уж не считаешь ли ты, что я забыл о нём?

Таня замешкалась. На языке у неё уже вертелось «нет», почти готовое сорваться, вполне такое созревшее, уверенное и крепенькое «нет», но она не успела его произнести. Бейбарсов коснулся своими губами её губ, и её словно потащило в водоворот. Она не понимала, летит ли она вверх или вниз, к звёздам, сверлящим её холодными глазами, или в бездну. Всё продолжалось одно мгновение. Таня поняла только, что это было хотя и заманчивое, но тёмное, пугающее и несозидательное чувство. Чувство, которого жаждали лишь тёмные стороны её души. А раз так – стоило прижечь его, пока оно не пустило корней. Нельзя идти на поводу у тьмы, даже если эта тьма есть в тебе и ты чувствуешь её дыхание.

Ей вспомнился академик Сарданапал. Однажды он сказал, что у человека в этой жизни есть два пути, и в начале каждого из них его поджидает проводник. Они ждут и смотрят, кому ты протянешь руку. И тогда целую вечность не разомкнётся это рукопожатие. Беда в том, что внешне проводники похожи и спутать их очень-очень легко.

Сильно толкнув Бейбарсова в грудь, она вырвалась.

– Это был омерзительный поцелуй! – сказала она.

Бейбарсов слегка поклонился. Теперь в его взгляде была откровенная насмешка.

– Ёмкая характеристика! Сдаётся мне, ты и твои губы разошлись во мнениях. Как бы там ни было, дискуссия закрыта. Пуппер твой. Через минуту он очнётся и не будет ничего помнить. Так что сама решай, говорить ему или нет… – сказал Бейбарсов и стремительно начертил в воздухе руну.

Он перехватил трость за середину, быстро провернулся вокруг своей оси и исчез в серебристом сиянии телепортационной вспышки.

«Да что же это такое? И опять последнее слово осталось за ним!» – подумала Таня с досадой. Только разве это так важно?

Таня присела на корточки рядом с Пуппером и с усилием перевернула Гурия на спину. На лицо Пуппера капал мелкий дождь. Она протянула руку и осторожно вытерла со щёки Гурия песок.

Пуппер открыл глаза.

– Это уже Валгалла? – спросил он отрешённо.

– Валгалла?

– Ну да. Я умер и попал на небо. В обиталище душ воинов, павших в бою; в мир любви и пиров. В мир, где ты всегда со мной, – сказал Пуппер.

– Нет, это ещё не Валгалла. Это всего лишь Магфорд! – грустно сказала Таня.

Пуппер скосил глаза на трибуны и вздохнул.

– Да, я это уже осозналь, – сказал он с печалью и надолго замолчал, продолжая лежать и смотреть на неё.

Дождь усиливался. Струи затекали Тане за шиворот.

– Таня, я зналь, мы никогда не будиль вместе в этот мир. Я завидую зелений и синий зависть тот, кто свяжет с тобой свой судьба! – негромко сказал Пуппер.

– Белой завистью? – поправила Таня, с любопытством наблюдая, как Гурий глотает затекающие ему в рот дождевые капли.

– Да, белый зависть.

– Почему ты так в этом уверен? Жизнь длинная, – сказала Таня, желая слегка утешить Пуппера, но отлично понимая, что он прав.

– Я быль у гадалки, которая никогда не ошибалься. Она гадаль на олений лопатка, на магический кристалл, на кофейный гущ. И все они говориль, что наши дороги разойтись. Я и сам это зналь. Я не хотеть обманываль себя. Но, возможно, в следующем мире? Кто знает?

– Кто знает? – согласилась с ним Таня, ловя себя на мысли, что никогда не смогла бы быть рядом с Пуппером. И не потому, что Гурий плох, занудлив или слишком совершенен, а потому, что он слишком хочет быть несчастным, страдать и носиться со своими душевными болячками. А раз так, то мешать ему глупо. Это заведомо игра в одни ворота.

Если рыба очень захочет утонуть – она утонет. Если человеку хочется изобрести себе несчастную неразделённую любовь, он изобретёт её, даже если на руках у него будут все без исключения козыри.

Нет, Гурик! Срок годности твоей любви окончательно истёк. Любовь просрочена и восстановлению не подлежит.

Глава 11
СТРАДАНИЯ – ФИЗКУЛЬТУРА ДЛЯ ДУШИ

Тепло попрощавшись с дежурно мучившимся Гурием, который помог ей донести контрабас, Таня сразу забыла о нём. Привычным широким шагом переступив порог, она поднялась к себе. Вот и её комната – первая в жизни комната, которую не надо ни с кем делить. Правда, так будет продолжаться недолго. Магфорд не то место, куда стоит стремиться. Человек может естественно развиваться, мыслить и самосовершенствоваться лишь в родственной ему среде, во всех же остальных случаях он будет либо ловко приспособившейся обезьяной, которой всё равно что передразнивать, либо глубоко несчастным существом с занозой ностальгии в сердце.

Всё это Таня ощущала, не выражая словами, не подводя логической базы, не возводя между мыслью и поступком словесных препон, но сразу безошибочно зная вывод. Нет, ей надо возвращаться на Буян. И нужно определяться, как жить дальше. В конце концов, магспирантура Тибидохса – это лишь передышка, короткая отсрочка перед прыжком во взрослую – окончательно уже взрослую – жизнь.

Таня давно заметила, что, когда находится в нестабильном состоянии духа, сразу начинает протирать свой контрабас. Разумеется, контрабас от этого только выигрывал, хотя Феофил Гроттер и ворчал порой, что чем портить инструмент, возя по нему тряпкой, лучше бы Таня научилась играть.

– Ну сыграй хотя бы простенький прелюд! Хотя бы ноту «до» возьми! Стыдно иметь фамилию Гроттер и не играть ни на одном музыкальном инструменте! – говорил он.

– Дед, ты зануда!

– И ты говоришь это старому человеку, который не дожил до твоего рождения! Куда катится человечество! – ужасался Феофил. – В своё время, чтобы поговорить со своим отцом, мне приходилось записываться к нему на приём.

– Он был такой важный бюрократ?

– Отнюдь нет. Он был кабинетный учёный, известный своими трудами по усовершенствованной очинке гусиных перьев. Но он умел правильно построить свою семью. Впоследствии я попытался повторить это со своим сыном, но твой отец Леопольд отличался просто кошмарной самостоятельностью. Это было хорошо для него, но крайне утомительно для окружающих.

Внезапно Таня перестала протирать инструмент и втянула носом воздух. Что-то встревожило её. Она огляделась. Футляр, мирно лежащий на покрывале, был окутан золотым облаком. Она откинула накалившуюся крышку. Так вот что это был за запах – запах разогревшейся драконьей кожи. Внутри футляра золотистое свечение было ещё ярче, ещё напористее. Карман нетерпеливо пульсировал светом. То, что было внутри, требовало не медлить и взять его. Именно это Таня и сделала. Она поняла, что у неё осталось совсем мало времени, чтобы произнести имя. Три-четыре дня, а возможно, и меньше, или она никогда не узнает настоящей любви.

И от того, чьё имя она произнесёт, будет зависеть вся её жизнь. Пуппер? Ванька? Ург, которого она никогда не увидит? Бейбарсов?

Внезапно она испытала сильное желание увидеть Ваньку Валялкина – обычного и надёжного Ваньку, который один всегда и во всех ситуациях оставался собой. Увидеть независимо от локона – просто потому, что рядом с Ванькой ей всегда было надёжнее всего.

Она попыталась связаться с ним по зудильнику, но на поцарапанном блюде высвечивался лишь кусок потолка с люстрой. Таня уже хотела разъединиться, когда на экране возникла физиономия Жоры Жикина. На волосах у Жикина была сеточка. В правой руке какая-то мазюкалка, которой он маскировал вскочивший над бровью угорь.

– Чего ты тут зудишь? Я оглох! – капризно сказал Жора.

– Позови Ваньку!

Жикин, кривляясь, поднёс руку ко лбу.

– Слушаюсь, ваше сиятельство! Мчуся уже! Разрешите лететь?

– Его что, в номере нет? Зачем ты вообще берёшь его зудильник?

– Не переношу громких звуков. Особенно когда звонят не мне, – сказал Жикин и отсоединился.

Таня накинула плащ, заколола ещё не просохшие волосы и выскользнула из комнаты. Прикованный в коридоре оборотень дружелюбно зазвенел цепью и заявил, что его скоро освободят, потому что шерсть на носу почти пропала.

– Когда я совсем выздоровлю, поиграем в Красную Шапочку? – предложил он, пуская клейкие пузыристые слюни.

– Обязательно, – сказала Таня, чтобы не расстраивать больного.

Дождь всё моросил. Привязчивый, противный. Кажется, он имел намерение зарядить на весь следующий день.

Вскоре Таня была в главном общежитском корпусе Магфорда. Впервые. И нельзя сказать, чтобы он её впечатлил. Всё было очень чисто, очень функционально, очень просторно и… как-то совсем никак. Для пятизвёздочного отеля это было бы в самый раз, а вот от школы волшебства смутно хотелось чего-то большего.

Впрочем, ожидания тем и интересны, что пример никогда не сходится с ответом.

В поисках комнаты, где жил Ванька, Таня обратилась к сидящему за конторкой эльфу. Эльф ничего не ответил, продолжая меланхолично жевать. Таня задала вопрос повторно. Эльф сердито посмотрел на неё и на мгновение приоткрыл рот. Таня заметила в зубах у него носок. Поняв, что у него стирка, Таня не стала ему мешать.

Надеясь встретить кого-нибудь знакомого, она стала подниматься по лестнице. Пролёта через два она услышала шум, пошла на голоса и увидела небольшую толпу, человек в восемь-десять. Оглядываясь на белеющие в полумраке лица, Таня потянулась было к двери, но кто-то энергично оттащил её за локоть.

– Спокуха, это я!.. Не ходи туда! Сюда ходи! – услышала она голос Гробыни.

– Привет! Почему не ходи?

– Пипенция наша буянит! – сказала Гробыня.

– А я не слышу.

– Сейчас всё услышишь. Ложись! – распорядилась Склепова.

В комнате завизжали. Что-то разбилось. В двери образовалась дыра размером с кулак. Над их головами пронёсся тяжёлый бронзовый карниз для штор и, ударившись о стену, отрикошетил дальше по коридору.

– Ну Пипа! Смотри, сколько утешальщиков собралось, а ни один не сунется, – сказала Таня.

– Уф! Кажется, затишье! Всё-таки интуитивная магия великая вещь! Накапливается, накапливается – а потом – бац! – и спасайся кто может! Как, никто не смог? Ну, я предупреждала! – заметила Гробыня.

– А из-за чего она бушует?

– Пуппер на неё внимания не обращает. Ну, это она и раньше знала и смирилась. А сегодня Бульона вроде с кем-то в окно видела. Шёл с какой-то девицей по парку. Вот это был перебор. Последняя капля цианида ухлопала низколетящего мамонта, – сказала Склепова.

Пипа вновь зарыдала. Народ в коридоре предусмотрительно залёг. На этот раз новых дыр в двери не появилось, зато стена содрогнулась так, что вместе с ней, казалось, покачнулся весь Магфорд.

– О, уже кроватки полетели! То ли ещё будет! – удовлетворённо сказала Склепова и на четвереньках быстро забежала в комнату.

Таня последовала за ней. В комнате царил жуткий хаос. Похоже было, что в ней только что резвились циклопы.

Увидев их, Пипа хотела было ещё раз взвизгнуть, но смилостивилась и лишь уткнулась головой в подушку.

– Природа несправедлива к некрасивым женщинам. Некрасивый мужчина может быть талантлив как Лермонтов или напорист как Наполеон – и позволит себе всё. Некрасивая же женщина не имеет никаких шансов, – с надрывом заявила Пипа.

Учитывая свойство подушки скрадывать звуки, фразу пришлось повторять дважды. Последние слова прожгли подушку насквозь. Запахло палёным пером. Утешители в коридоре, поднявшиеся было, вновь на всякий случай залегли.

– Жуть как трагично. А кто у нас некрасивый-то? – спросила Склепова.

– Я. Некрасивая толстая дууу-ура! – сказала Пипа.

Потолок дал длинную трещину.

– Насчёт толстая – не толстая и дура – не дура – это ты уже с доктором говори. Здесь я не специалист. А про некрасивая – тут сильно не парься. У тебя главное есть – шарм! – лениво сказала Склепова.

– Шарм? А чего тогда Бульонов потащился с этой? – крикнула Пипа.

– С этой – это с кем? – спросила Гробыня.

– Не знаю с кем. Но я видела собственными глазами!

– Вот это и плохо. Они-то как раз и врут чаще всего.

– Погоди, а эта девица, с которой был Бульонов?.. Как она выглядела? – спросила Таня с недоверием.

Если Бульонов, по её мнению, и воплощал какое-то качество, то это качество было – патологическая верность.

– Симпатичная. Волосы светлые, длинные.

– А лицо?

– Лица я не видела! Оно было завешено какой-то жуткой тряпкой – только щели для глаз! О, гадина, всё предусмотрела, чтобы её не узнали! Вероломный Бульон! Я убью тебя! А ещё говорил, что увлёкся метанием ножей! А сам под ручку эту фифу и нырк с ней в парк! – завопила Пипа.

От её визга погнулся флюгер на крыше пристройки, в которой располагался деканат. Кровати в комнате подбросило на полметра, завертело и с грохотом опустило на пол. Несмотря на то что вокруг бушевал ураган, Таня неожиданно расхохоталась.

Удивлённая Пипа перестала рыдать и с негодованием уставилась на неё:

– Гроттерша, чего ты ржёшь как ненормальная? Тебя ножкой кровати по голове зацепило?

– Твоя коварная соперница был малоазиатский карликовый тролль, – едва выговорила сквозь смех Таня.

– Кто-кто? Что за бред?

– Ещё его называют «тролль-горбун». Ты смотрела издали и не разглядела горба. Ростом малоазиатские карликовые тролли с человека. Волосы у них роскошные. А лица они завешивают, чтобы людей не пугать. Ножи и кинжалы они метают прекрасно.

Пипа последний раз всхлипнула. По инерции. Хрупкое женское счастье вновь стало железобетонным.

– Но как ты догадалась?

– Когда ты упомянула про метание ножей. Они потому коварно скрылись в зарослях, что в Магфорде нельзя метать ножи в парке. Дриады сразу начинают крошить батон.

* * *

Уточнив у Склеповой, в какой комнате живут юноши, Таня поднялась ещё на этаж. Навстречу ей, поклонившись, прошли два англичанина. Они о чём-то говорили, но, заметив Таню, замолчали и посторонились, хотя места на лестнице было столько, что разошлись бы и два слона. Один из англичан был Прун, телохранитель Гурия, второго Таня видела впервые.

Она повернула налево и оказалась у начала узкого коридора со множеством портретов и литографий на стенах. Она прошла мимо двух комнат и, услышав из третьей русскую речь, поняла, что ей сюда.

Таня хотела толкнуть дверь и войти, чтобы окончательно убедиться, что Ваньки в комнате нет, как вдруг услышала голоса. На этот раз они доносились не из комнаты, а из небольшого холла прямо по коридору. Беседовали двое. Один голос она узнала сразу: Бейбарсов. Второй голос принадлежал девушке. Тане трудно было определить пока, кому именно, хотя она, безусловно, её знала.

Таня застыла. Она даже не задумывалась о том, подслушивает или нет. Она не подкрадывалась, не прижималась к стене, не произносила заклинания невидимости, а просто неподвижно стояла, пока коридор услужливо доносил до её слуха чужой разговор.

– Ты думаешь о ней? – спрашивала Бейбарсова девушка.

– Нет.

Девушка тихо засмеялась:

– Так я тебе и поверила. Ты забыл: мы можем легко обмануть чужих, но своих мы обмануть не можем. Я знаю тебя лучше, чем ты знаешь сам себя.

– Это нелогично. Лучше, чем я, меня никто не знает. Ты ошибаешься, – упрямо отвечал Бейбарсов.

– Я никогда не ошибаюсь. Даже не знай я формулы магического проникновения, мне было бы достаточно один раз заглянуть в твои глаза, – заспорила его собеседница.

– Ну знаешь и знаешь… Тебе-то что за дело? – сказал Бейбарсов.

Голос его звучал устало. Обычный человеческий голос, без стальных нот и вечной иронии, с которой он разговаривал с Таней. Она и узнавала, и не узнавала его одновременно. Это была та часть Бейбарсова, которую она пока не знала.

По какой-то интонации, по особому мягкому проглатыванию окончаний слов и закруглению предложений Таня внезапно поняла, кто собеседник Бейбарсова. Жанна Аббатикова, третья из некромагов, та самая Жанна, чей странный взгляд она порой ловила на себе.

– Ты всё ещё рисуешь то, что рисовал тогда? Не надоело? Одно и то же лицо… Была бы хоть красавица, а то… – не без зависти продолжала Аббатикова.

– Откуда ты знаешь, что именно я рисовал? Я никому не показывал.

– Не так уж сложно догадаться, когда один рисунок повторяют сотни раз, начиная с двенадцати лет. Даже если при этом вечно прижимают бумагу к груди, защищают папку сдвоенным проклятьем и накладывают на верёвочки папки змеиные заклинания, – не без ехидства заявила Жанна.

– Но если это известно тебе, значит, знала и хозяйка? – задумчиво протянул Бейбарсов.

– Само собой. Неужели ты думаешь, на свете могло существовать что-то, чего бы она не знала? Однажды я видела, как она листает твою папку. Листает и ухмыляется как-то по-особенному, а твои верёвки-змеи обвивают ей пальцы… Ты в этот момент был в лесу. Я ничего не рассказала тебе, потому что… сама не знаю почему.

– Но почему она мне не запретила? Мы же столько раз слышали, что нам нельзя любить. Того, кто полюбит, ждёт смерть. Сколько раз она это повторяла! А тут ей всё было известно и… молчание… Она не убила меня, – растерянно сказал Бейбарсов.

– Старуха была умна. Возможно, ей была не нужна твоя смерть, а может, существовали иные причины. Когда она листала твою папку, мне чудилось, старуха довольна.

– Довольна? Я никогда не видел её довольной. Разве что умирал кто-то из старых её врагов, и она вычёркивала его имя в толстой книге, – заметил Глеб.

– Да, я тоже это помню. Но ты увильнул от вопроса. Я спросила: рисуешь ли ты то же самое? Только скажи правду, ведь я когда-то была привязана к тебе и скрывала это от старухи. Я почувствую, если ты солжёшь.

Бейбарсов помедлил.

– Да. Если это можно назвать рисованием. Рука перестаёт повиноваться мне. Она скользит по бумаге, как чужая. И опять у меня навязчиво получается одно и то же лицо.

– Её? Тани Гроттер? – неприязненно спросила Аббатикова.

Снова длинная пауза. Таня испуганно ждала ответа, но, когда ответ прозвучал, он был совсем не таким, как тот, что сложился у неё в сознании.

– Да. Лицо её. Но это не она, – сказал Бейбарсов.

Услышав за спиной какой-то звук, Таня оглянулась. К ней быстро, размахивая при ходьбе руками, шёл Ванька и уже открывал рот, чтобы крикнуть что-то приветственное. Таня поспешно кинулась ему навстречу и быстро утянула его из коридора на лестницу. Она опасалась, что Ванька её окликнет и некромаги догадаются, что она стала случайной свидетельницей их разговора.

– Что с тобой? Ты вся дрожишь! – удивлённо сказал Ванька.

– Я простудилась, – соврала Таня на автомате.

Ванька с беспокойством коснулся её лба широкой ладонью.

– С ума сошла? Вот-вот же матч! А лоб и правда горячий… А всё эти тренировки под дождём, будь они неладны! – сказал он.

Таня терпеливо улыбнулась ему. Милый-милый, заботливый Ванька, какой же ты всё-таки чайник! Мысли её, оставив Ваньку, вернулись в недавнее прошлое.

«Аббатикова… Она сама признаёт, что была увлечена Глебом. Да и меня, похоже, она не слишком любит…» – вспомнила Таня с тревогой.

Язык у неё точно драконьим пламенем обожгло. Глаза заслезились. Она вспомнила раскалённую ложку Шурасика для снятия сглазов и роковых проклятий. А уж не она ли, Аббатикова, тогда постаралась? О, Древнир! Как же всё это надоело! Она начинает вязнуть в этих мелких противных дрязгах, в быту и сплетнях! И это сейчас, хотя столько лет была инстинктивно выше этого.

– Слухам можно верить, можно не верить. Одного нельзя делать – опровергать, – услышала она голос Ваньки, пробившийся к ней словно сквозь туман.

К чему это он сказал?

Глава 12
ВЕЧНО ЖИТЬ НЕ ЗАПРЕТИШЬ

Сборная мира прилетела среди ночи, в четвёртом часу. Незадолго перед тем пронёсся слух, что она задержалась в дороге из-за бурана в Южной Америке и будет только завтра к вечеру. Десятитысячная толпа, давно зевающая, в считаные минуты разбрелась. На драконбольном поле осталось только человек восемьсот самых упорных, которые тоже постепенно улетучивались.

Таня с Ванькой сидели на сыроватой скамейке в одном из последних рядов. Сектор был почти пустым. Тане не спалось, хотя завтра должен был состояться матч. Она поняла, что будет бродить всю ночь по магфордскому парку, и обрадовалась, когда поняла, что верный Ванька согласен быть её спутником.

Моросил противный дождь, такой мелкий, что казался просто брызгами из пульверизатора. Ванька давно снял с себя свитер и натянул его Тане на плечи. И хотя Таня была в непромокаемом драконбольном комбинезоне, она не протестовала. Она давно поняла, что в своём жертвенном стремлении подхватить насморк Валялкин ни перед чем не остановится и будет идти до конца. Не потому ли в него влюбилась нуждающаяся в гиперзаботе Зализина?

И опять Таня поймала себя на злой, какой-то слишком циничной и непривычной для неё мысли. Нет, с ней определённо что-то происходило. Давно она не ощущала себя такой несовершенной.

Внезапно один из припозднившихся фанов Пуппера громко закричал, показывая на что-то в небе. Таня вскинула голову. На горизонте появился огненный змей. Его длинное, казавшееся бесконечным туловище с земли было похоже на цепочку огней. В центре, где летел дракон, огненная цепочка прерывалась, а затем переходила в переливающийся огнями хвост, состоявший из многих сотен точек.

– Многовато для игроков. Орава какая! – озабоченно сказал Ванька.

– А тренер? А запасные? А ангарные джинны? А болельщики?.. Всё-таки сборная мира – это не ноябрьский междусобойчик лысегорских ведьм, – сказала Таня. Ей-то как раз обилие факелов не показалось удивительным.

Змей скользнул к драконбольному полю и петлями стал снижаться. Вскоре первые двое магов, составлявшие голову змея, спрыгнули на песок и замерли, высоко подняв длинные факелы. За ними попарно, в том же образцовом порядке приземлялись остальные. Прошло несколько минут – и всё поле дрожало факельными огнями.

В этой молчаливой, освещённой огнями толпе было что-то страшное, мрачное, инквизиторское. Тане пришло в голову, уж не для того ли сборная мира устроила это представление, чтобы оказать на игроков Магфорда и их болельщиков психологическое давление? Чтобы слабый дрогнул духом и усомнился в возможности победы. Команда Магфорда, как известно, тоже использовала этот приём, прибывая на Буян с помпой.

– Ну что ж, – сказала Таня. – Будем надеяться, они потратят всю ночь на этот цирк и завтра будут играть вяло. Хотя шансы, конечно, небольшие.

* * *

– С вами Баб-Ягун, неофициальный комментатор официального матча! Раньше я носил гордое имя «играющий комментатор», ныне же, увы, только «летающий». В матче я участия не принимаю, но на поле меня всё равно выпустили, и даже, вообразите, на пылесосе. Хотя поначалу многие убедительно просили меня остаться на скамейке запасных и молчать в тряпочку. Тряпочку при этом обещали предоставить совершенно бесплатно. Большое спасибо Сарданапалу и Соловью О. Разбойнику, которые подобрали-таки если не ключик, то отмычку к сердцу тренера невидимок! Отмычка эта сидит в одном из двух ангаров, плюётся огнём на восемьдесят метров и зовётся Гоярын.

Учитывая зыбкость моего положения, прошу минуту внимания, стакан терпения и вагон понимания! Моё знание языка позволяет мне полноценно работать только на славянскую аудиторию. Но оно и к лучшему. Тонкие шутки юмора с приземлением торта в центр физиономии осмысливаются мной только после седьмого повторения, а зачем нужен закадровый смех, я не понимаю до сих пор. Так что пускай лучше языком поработает мой коллега! Вон он сидит в застеклённой кабинке, ухоженный такой, с перламутровыми ноготками, и листики перекладывает. Оно и правильно! Чего на поле-то смотреть? Какой дурак драконбола не видел? Без бумажки ты букашка! Кстати, зовут английского комментатора Гымберт Тролль. Его улыбка способна в считаные минуты оживить мёртвого и умертвить живого…

Рисуясь, Ягун проверил, хорошо ли закреплён в петлице серебряный рупор, повернулся на своём поблёскивающем пылесосе и посмотрел на Катю Лоткову.

– А вот и Катенька! Знакомьтесь: защита дракона невидимок и по совместительству моя девушка! – представил он с гордостью. – Её выход на поле Айзеку Шмыглингу пришлось выслуживать, прыгая зайчиком. Да простят мне критиканство, но с ролью он едва справился и зайчиком был преотвратным! На будущее прошу учесть, что зайчики добрые, пушистые и зубами не скрипят. И олово у них в ушах не бурлит. Тренироваться надо, репетировать, вживаться в роль! Страдать вместе с зайчиком, любить вместе с зайчиком, радоваться вместе с зайчиком! Станиславский с Данченко недаром небо коптили!

Лоткова постучала указательным пальцем по лбу. Ягун в ответ послал ей воздушный поцелуй.

– Ох уж эта Катька! Снова я что-то не то ляпнул! Проще отбацать на ржавом напильнике всего Бетховена, чем добиться её одобрения! С другой стороны, часто меня награждают совершенно ни за что, так что ворчать не приходится, – заметил Ягун.

Его лопоухая голова развернулась как локатор.

– Опаньки! Я вижу у раздевалок оживление! Боевые маги за ноги вытаскивают спрятавшегося журналиста. Журналист сохраняет олимпийское спокойствие, должно быть, заполучил уже что-нибудь компрометирующее! Фанаты Пуппера немедленно ощетиниваются плакатом: «Журналюге журналюжья смерть!» Журналист, спина которого скользит по песку, мстительно заносит эту фразу в свою книжечку. Готов поспорить, сегодня вечером он напишет, что очередные очки Пуппера были недостаточно ветхими и неубедительно треснутыми.

Снова мышиная возня! Неужели ещё один журналюга? Нет, я ошибся! Никакого повторения ситуаций! Старушка жизнь не стоит на месте, а пилит свой сук. На этот раз из раздевалки появляется большая группа игроков сборной мира. Штучек примерно в десять плюс-минус тренер. С радостными и просветлёнными лицами мирники-сборники озираются и торопливо соображают, куда они попали. Некоторые нашаривают глазами болельщиков, которые отзываются из своих логовищ приветственным рёвом.

С минуты на минуту начнётся матч. Возле ангаров толпятся отважные драконюхи, которые ожидают только сигнала, чтобы всё бросить и убежать сломя голову! Да шутю я, шутю… Хотя в каждой шутке, как известно, есть ломтик правды.

К сожалению, мой английский конкурент был так трогательно заботлив, что, несмотря на сотню напоминаний, забыл снабдить меня списком игроков. Мне пришлось разузнавать всё самостоятельно, подслушивая ночью на сквозняке, листать справочники и зубрить, заталкивая всё в свою хлипкую юношескую память. Уж не знаю, как это всё отразится на моём здоровье! У меня такие слабые бронхи, а в глазах сейчас всё так и мерцает, так и мерцает!

Говоря это, Ягун хитро косился куда-то в район гостевых трибун, где, как ему показалось, незадолго перед тем мелькнула цветастая шаль Ягге, специально прибывшей на матч из Тибидохса. Ягге он глазами так и не нашарил – уж слишком людно было на трибунах, но рассказ о злоключениях болезненного внука явно достиг её ушей.

– Мамочка моя бабуся! – воскликнул Ягун в восторге. – Вы это видели? У второго комментатора загорелись все его бумажонки! Он в панике пытается их потушить, выливает воду из графина, размахивает руками, да куда там! Сгорело, всё подчистую сгорело! Ой-ой! Как же он, бедный, будет без своих шпаргалок, ведь в отличие от меня он ничего не зазубривал! Нечего делать! Придётся ему срочно вытаскивать за уши гнома и засаживать его за перевод меня, любимого! Это теперь единственный выход, он же заодно и вход!

Но ближе к делу! Номер первый сборной мира – Рамапапа. Гандхарв. Помнится, мы видели его в синеньком небе над Тибидохсом. Индийские гандхарвы прирождённые драконболисты. Большую половину жизни они проводят в воздухе. Где они проводят другую половину жизни, науке так и не удалось выяснить. В руке Рамапапа держит свою неизменную трёхзарядную… пардон, трёхструнную… лютню. Насколько я понимаю, лютня нужна Рамапапе для тех же целей, для которых Шмыглингу требуется в команде Кэрилин Курло.

Номер второй сборной мира – Замерзайло из команды полярных духов. Нос как сосулька, волосы как взрыв на молокозаводе. Познакомиться с вьюжными фокусами Замерзайло будет особенно приятно в летнюю жару. Посмотрим, как невидимки будут летать на обледеневших мётлах.

Номер три. Бактрийская ведьма, полное имя которой состоит из двухсот семидесяти трёх согласных. Кроме того, имеется ещё некая скромная горсточка гласных, которую можно произвольно расставлять в самых патетических местах. Поэкспериментировав некоторое время с полным вариантом, я решил называть её просто и мило – Энтроациокуль.

Как вы видите, Энтроациокуль – дама моложавая и спортивная. При соответствующем освещении она выглядит лет на сто восемьдесят. На самом же деле она помнит ещё древних инков.

Летает Энтроациокуль на бамбуковой палке, длина которой около двух метров. Завершается шест косым срезом, который вполне сойдёт за наконечник копья. По слухам, Энтроациокуль обрабатывает острую часть шеста особым ядом, который усыпляет неприятельских драконов даже при случайных царапинах. Ещё, поговаривают, у бактрийской ведьмы есть трубочка для метания заговорённых игл. У игрока, в которого попадает такая игла, наступает временное помрачение рассудка. Забыв, в какой команде он играет, он способен забросить мяч в пасть собственного дракона.

Номер четыре. Умрюк-паша, бабай. Летает на коврике-циновке, хотя на его месте я вообще бы не летал. К чему рисковать и тащиться в небо, когда с таким размахом рук можно ловить мячи, просто сидя на песочке?

Номер пять сборной мира. Эразм Дрейфус, сугубый профессионал! Похож на старого контуженого гнома, зачем-то усевшегося в медный таз. Однако внешность обманчива. Дрейфус превосходно играет в полузащите. За постоянную команду не выступает, меняет их как перчатки. Имеет жёсткие расценки. Каждый перехваченный мяч и каждую результативную передачу требует оплачивать по особому тарифу. Получил миллион жабьих бородавок страховки за обожжённый драконьим пламенем палец. Проклят четырьмя магическими школами мира, однако и в ус не дует.

Номер шесть. Фофан Бок. Атакующий полузащитник. М-м-м… Ну что вам про него сказать? Нечто среднее между языческим истуканом, вытесанным из цельного дубового ствола, и профессиональным борцом сумо. Играет в стиле Демьяна Горьянова – тараню всё, что вижу. Летает на пылесосе, который, на мой взгляд, так же напоминает пылесос, как тягач гоночную машину. Правда, попасть в реактивную струю его пылесоса я бы не рискнул. Честно говоря, я не понимаю, на что рассчитывала сборная мира, включая этого прямолинейного эмбриона в свой состав? Разве только эту боевую машину будет прикрывать кто-то более искусный, с сильной магией и стратегическим мышлением. Не правда ли, дорогая Энтроациокуль, я угадал?

Бактрийская ведьма подняла голову и хмуро посмотрела на летающего комментатора. В её взгляде, однако, присутствовала некоторая озабоченность.

Таня вздохнула. Ягун вёл себя как камикадзе, которому не хватило самолёта, но который, несмотря на это, собрался расстаться с жизнью точно по расписанию. В кармане драконбольного комбинезона Таня ощутила покалывание и провела по нему ладонью. Там с сегодняшнего утра лежал локон Афродиты, с которым она решила не расставаться. Время, отведённое ей артефактом, истекало. Кто знает, как скоро ей придётся произнести заветные слова и не исчезнет ли артефакт раньше, навеки отняв у неё саму возможность когда-либо полюбить?

Существовала ещё одна причина, по которой локон Афродиты перекочевал из футляра контрабаса в комбинезон. Втайне Таня надеялась на подсказку. Кто знает, возможно, артефакт поможет ей сделать правильный выбор?

– Номер семь. Лизхен Херц! – вновь услышала она голос Ягуна. – Таинственная личность. Ни в одном драконбольном справочнике я не встретил о ней ни единого упоминания! И это при том, что там можно отыскать любого, самого невзрачного игрока, забившего в своей жизни хотя бы один мяч в соревнованиях на приз детского садика. В общем, загадка на загадке.

Внешне Лизхен далеко не супервумен. Субтильная, миниатюрная. На вид лет пятнадцать. Светлая чёлочка, розовые ушки, глаза как блюдца, крошечный ротик. Похожа на ожившую картинку из японских комиксов. Куда там драконбольный мяч! Всякий груз в её руке покажется издевательством над несовершеннолетними, если он тяжелее чайной ложки. Летает на лохматой палочке-коняшке в стилистике «мой дедушка – будённовец». Ведёт себя так робко и скромно, что хочется погладить её по головке и дать копеечку. М-м-м-м… Не вяжется у меня с этим седьмым номером. Но ведь за что-то же её включили в сборную мира? Явно не за то, что она выдувает пузыри из жвачки. Здесь я, пожалуй, дам ей очков десять вперёд.

Номер восемь. Конечно, это ваш любимый Ягу… Нет, друзья, самое грустное, что нет. Я изгнан из рая без собственных ключей. Шучу, конечно, но могу и дошутиться.

Итак, номер восемь сборной мира – Дон Жульен, дальний родственник Дона Жуана со стороны лучшего друга его садовника. Дон Жульена легко узнать. У него серый в яблоках костюм из лошадиной шкуры и отличные зеркальные очки, недостаточно ветхие и треснутые, чтобы оказаться в коллекции величайшего из всех гурий и гуриев.

Играет Дон Жульен отвратно, на пылесосе сидит как собака на заборе, однако имеет сильные связи в магфии. Обычно подлетает к игроку противника и тихим вежливым голосом просит его отдать мяч. Типа дай поиграть, брателло, надо делиться. Если игрок упрямится и не отдаёт – через несколько дней к нему приходят несколько горообразных дядей и заставляют его съесть драконбольный мяч целиком, без соли и перца.

Лоткова, чего ты пальцем у виска крутишь? Не волнуйся, он по-русски ни в зуб ногой, ни в капусту пальцем. К тому же – хе-хе! – у меня тоже связи, но не в магфии, а в магпункте. Если со мной что случится, то проблемы со здоровьем у Дона Жульена исчезнут вместе со здоровьем. Так-то вот, мамочка моя бабуся!

Номер девять. Маланья Нефертити. Славянка египетского происхождения. Младенец был подброшен к подножию одной из египетских пирамид из проезжавшего мимо туристического автобуса с рязанскими номерами. Была подобрана жрецом древнего культа, который, маскируясь под нищего, собирал у пирамиды милостыню. При попытке принести её в жертву издала такой крик, что в жреческой секте сразу образовалось множество свободных вакансий. Выжившие жрецы передали Маланье свои знания и навыки. Сейчас Маланье лет семнадцать-восемнадцать. Красавица, умница, летает на крышке от гробницы египетского фараона не совру какой династии.

Будь я посмелее, я бы обязательно в неё влюбился, однако я не хочу бояться своей жены. Дрожать ночами, случайно заметив в её руке ритуальный каменный ножик, – это большая пошлость.

Набрав высоту, Ягун бросил орлиный взгляд вниз:

– Опаньки! Мой безошибочный нюх подсказывает, что Глеб Бейбарсов заинтересовался! Глазки заблестели! Она не для тебя, Глеб! Куда тебе Маланью Нефертити! Такую тросточкой не испугаешь.

Таня быстро оглянулась на Ягуна. Бейбарсова, сидевшего на скамейке запасных, он видеть явно не мог и уж тем более различить какой-то особенный блеск глаз, но ведь Ягун мог и подзеркаливать. Даже, скорее всего, он именно это и сделал.

Неужели Бейбарсов в самом деле заинтересовался Маланьей Нефертити? Этот вопрос взволновал не одну Таню. Верка Попугаева подпрыгнула на скамейке и, не в силах сдержать накопившихся в ней эмоций, стиснула Дусю Пупсикову. Дуся пискнула, как резиновая игрушка.

Рита Шито-Крыто проницательно воззрилась на Бейбарсова. И не она одна. На драконбольном стадионе оказалось немало любознательных телепатов, обожающих совать свои мысли в чужие дела, и Бейбарсов ощутил такое чудовищное давление на психику, что стиснул виски руками и сполз под скамейку. Ни один защитный блок уже не выдерживал. Не помогала и некромагия. Когда в дверь ломится стадо в тысячу слонов, патентованная задвижка от жуликов обычно не помогает.

Гробыня толкнула Гломова острым локтем. Гуня, поедавший гамбургер, уронил себе на колени ветчину и огорчённо уставился на неё. На его неподвижном лице медленно проявилась печаль.

– Бейстаканчиков-то притих! Уел его Ягун! Специально вякнул, чтобы его телепаты слегка попрессовали! Что ты об этом думаешь? – в восторге шепнула Гломову Гробыня.

– Э-э… ну да… Ты права, дорогая! – сказал Гуня.

Это была единственная мысль, созревшая у него в текущую минуту.

– Вот такие вот дела с этой любовью! Люди как бильярдные шары. Входят в соприкосновение друг с другом, катятся кто куда, получают невидимые миру сколы и утрачивают оптимизм, – продолжал рассуждать Ягун. – Но ближе к драконболу, а то что-то Мексика в воздухе витает. А как вы хотели, весна-лето – самый сезон для психов и влюблённых.

Номер десять – Клопперд Блох. В профиль похож на палочку Коха, анфас отсутствует как таковой. Играет в нападении. Обладает чудовищной прыгучестью. Магический инструмент – костыль с пружинкой. Вам смешно? А невидимкам нет. Посмотрите, как помрачнел Пуппер. Когда игрок прыгает по полю как блоха, даже Кэрилин Курло не в силах что-либо вякнуть.

И наконец, дракон сборной мира. Его зовут Агриппа Эйлах Флюс. Милое такое русское народное имя. Вес, размеры, температура пламени – все тип-топ. Не дракон, а летающий некролог для бедных игроков команды невидимок. Зол, изворотлив, умён… В свободное от игры время Агриппа Эйлах Флюс охраняет один из секретных проходов в Тартар, если вам что-то говорит это слово.

Существует ещё один момент, о котором следует предупредить зрителей. Уверен, для многих это станет сюрпризом. У дракона сборной мира три головы…

Ягун сделал театральную паузу, наслаждаясь произведённым эффектом. Зрители в тревоге уставились на закрытый ангар.

– Да-да-да, – продолжал внук Ягге. – Согласно правилам уж не помню какого года, использование на поле многоглавых чудищ, равно как и чудищ с ампутированными либо отрубленными добавочными головами, запрещено. Основная причина – несоответствие огневой мощи дракона возможностям игроков. На этот раз, однако, для зрелищности решено сделать исключение. Чтобы не возникало путаницы, на двух крайних головах установлены особые предохранительные сетки. Проще говоря, забросить мяч можно только в центральную голову, остальные же две головы будут преспокойно поливать огнём всё, что движется. Сомневаюсь, что упырья жёлчь такое уж универсальное средство, особенно в данном случае. Так что не исключено, что вскоре кулинарное искусство обогатится такими рецептами, как Гурий Пуппер, свежезапечённый в собственном соку, и шашлык по-гроттериански с гарниром из контрабаса…

Хотя Ягун и измывался, Таня уловила в его голосе тревогу. Ещё бы – три огненных жерла! Если дракон обучен ведению последовательного огня, когда хотя бы одна из трёх глоток постоянно готова к огнеметанию, пока другие две находятся на «перезарядке», пробиться к дракону на расстояние броска практически нереально. А это означает, что игроки нападения станут фактически одноразовыми, как посуда в летних кафе.

Перебросив трубу из одной руки в другую, Ягун эффектно развернулся.

– Теперь займёмся второй шайкой, – сказал он с предвкушением. – В смысле, начнём представление невидимок. Учитывая, что в команде куча легионеров, нумерация окончательно перепуталась. Итак, поневоле начинаем с первого номера. Капитан Глинт. Командует всей этой бодягой на поле, кому куда лететь и кому с какого инструмента падать. Ну а в плане моральных качеств… что тут скажешь? Красив, умён, благороден, улыбчив, приятен в общении, всегда готов протянуть нуждающемуся руку помощи…

Таня с удивлением уставилась на Ягуна.

– И всё это, увы, не про него, – как ни в чём не бывало продолжал комментатор. – В конце концов не могу же я вслух сказать, что Глинт – чванный надоедливый болван, который готов бегать за Шмыглингом с тапочками в зубах, лишь бы и дальше оставаться капитаном? Если я такое ляпну, мне будет кирдык, поэтому считайте, что я вам ничего не говорил.

Номер два – Адмирал Жульсон. Адмирал он такой же, как и предыдущий капитан. Вначале нападает, а потом думает: а) началась ли игра; b) чей это дракон; с) есть ли у него вообще мяч.

Номер три. На вопрос О-Феи-Ли-И, содержащийся в её имени, отвечаем положительно. Далее, серебряная флейта в её руках напоминает нам о стражах света, о которых никто из магов ничего толком не знает. В данном случае флейта далеко не всегда используется в мирных целях, но что поделаешь? Драконбол есть драконбол. Нормальные люди с адекватной психикой в него не играют. Единственное исключение – я сам, но я, как известно, комментатор, а мы лежим в психушках совсем с другими диагнозами.

Номер четыре. Шейх Спиря. На метле. Всё ещё влюблён в Гробыню, хотя, по моим данным, имеет уже небольшой гарем из трёх жён. В драконболе очень неплох, хотя и предсказуем. Каждый матч заканчивает в магпункте, и это в целом лучше, чем на том свете.

Номер пять – Эмилио Тобуш. Оборотень. Как все легионеры, приглашён в команду не за красивые глаза, а за чудовищно хорошую игру. Изворотлив. Непредсказуем. Я бы оценил его игровую мощь в полторы Риты Шито-Крыто. Говорю всё исключительно в положительном смысле, чтобы меня не сглазили некоторые одноимённые магические кадры.

Номер шесть – всем известная Тамара Гроттер. Миксер с прицепом. Шучу-шучу… Просто разве найдётся болельщик драконбола в здравом уме и трезвой памяти, который не знает, как зовут Гроттер и на чём она летает? Если же найдётся, мои комментарии ему всё равно не помогут. И вообще ничего не поможет.

Номер семь. Пламядышащий джинн Фарух. Тут мне сложно что-либо сказать, поскольку на тренировках ему запрещали играть в полную силу. Способен выдыхать языки пламени. Его полупрозрачное газообразное туловище очень похоже на сгусток тумана. Сшибить его с коврика невозможно по определению. Другое дело, что сшибить можно сам коврик, и в сосуд можно заточить, и ещё много чего учудить, если пофантазировать, но, как говорится, консультации в платном порядке.

– Ягун! Ты за кого вообще болеешь? – крикнула Таня.

Ягун её услышал только чудом.

– Если гриппом, то за себя. А если в данной конкретной игре, то затруднюсь сказать. Наверное, так: за невидимок, но без Глинта и без Шмыглинга. А за Пуппика с Танькой, пожалуй, да. Всей душой.

Номер восемь. Кэрилин Курло – особа, приятная во всех отношениях. Девушка-снайпер. Боевая подруга Демьяна Горьянова. Кстати, пользуясь случаем, делаю доброе дело. Если среди множества зрителей есть производители магического кефира, свяжитесь с Демьяном. Отныне ваше молоко будет прокисать мгновенно и совершенно бесплатно.

Номер девять – Нутто-Гнутто. Бабай по убеждениям и образу жизни. И вообще бабай. По-моему, отличное приобретение. Учитывая, что в сборной мира есть бабай Умрюк-паша, им будет о чём пообщаться. На какие-нибудь специфические бабайские темы. Кстати, я всю жизнь мечтал выяснить, что представляет собой специфическая бабайская тема.

Номер десять – Гурий Пуппер. Ну что тут скажешь? Всё выражено двумя словами, все прочие слова сплошное дежа вю. Единственное отличие от предыдущих матчей в том, что Пуппер будет использовать сменные мётлы. Каждая метла из особого сорта магического дерева. Одни мётлы хороши в свободном парении, другие – лучше подходят для виражей. Может, Таньке тоже использовать сменные инструменты? Ну там для пилотажа скрипочку, а для таранов лучше подойдёт концертный рояль.

Номер одиннадцать, дополнительный – да-да, господа, это не глюки! – Катя Лоткова, защита дракона. Первоначально Катю хотели ввести в команду, убрав из неё Шейха Спирю. Однако впоследствии международная коллегия судей в лице почтеннейшего Тиштри, менее почтеннейшего Графина Калиострова и совсем уже не почтеннейшего Бессмертника Кощеева нашли возможным увеличить команду невидимок на одного игрока, в качестве компенсации за трёхглавость Агриппы Эйлаха Флюса. Что ж, уверен, это сделает матч более зрелищным и острым. Десять игроков + трёхглавый дракон против одиннадцати игроков + одноглавый дракон. Если считать по головам, то больше их, если считать по пупкам, то больше нас.

– Разве у драконов есть пупки? Они же из яйца! – громко крикнул Тарарах.

Ягун поморщился:

– Есть пупок, нет пупка – какая разница! Ну не мелочный я человек, широкую кисть люблю! Не барское это дело – блох ловить! Я хозяин этого странствующего балаганчика! Захочу – у меня сейчас косяк коров на водопой полетит… И наконец, дракон сборной невидимок – Гоярын. Тарарах находит, что он сейчас в хорошей форме и на лёгком крыле.

Прежде чем игра начнётся – а арбитры уже оседлали свои полосатые пылесосы, – последняя важная деталька. Философская, так сказать, мысля комнатного значения. Обычно драконбольные матчи ведутся по системе окончательного выбывания. Другими словами, теряя игрока – ну там с метлы упал товарищ или зазевался и стал драконьим завтраком, – остальное время матча команда играет в усечённом составе. Десять игроков… девять… восемь… и в конце игры обычно от каждой команды остаётся магов пять. Уставших, закопчённых, но гордых самим фактом своего существования. В данном же случае применена редкая схема добавления игроков из состава запасных. Это означает, что каждый выбывший игрок будет немедленно заменяться новеньким камикадзе из тех, что сейчас сидят на скамейке запасных. И так, пока окончательно не закончатся претенденты на койки в магпункте. Однако опыт подсказывает, что тут волноваться нечего. Дураки никогда не кончаются. Природа запасает их впрок.

Пока летающий комментатор стрекотал, выстреливая слова со скоростью многоствольного пулемёта, а его английский коллега, осыпая Ягуна страшными проклятиями, пытался торопливо восстановить свои уничтоженные записи, подошло время начала матча.

Самая добрая тётя по условному сигналу Графина Калиострова томно уронила розу. В тот же миг Бессмертник Кощеев выпустил в небо сигнальную искру. Искра получилась такой непредсказуемо яркой, что Бессмертник, испугавшись, даже зажмурился от неожиданности.

Полосатые арбитры – в этом матче их было с запасом, не двое, а целых четверо – точно осы взмыли в небо.

– Ну вот! – сказала Медузия Горгонова голосом, в котором озабоченности было куда больше, чем радости.

Соловей О. Разбойник проницательно взглянул на неё своим единственным глазом, словно пытался понять всё значения этого таинственного «ну вот».

– По-моему, Спорткомитет магщества перегнул палку, – заметила Великая Зуби. – Зрелищность зрелищностью, но тут пахнет настоящим побоищем. Драконье пламя превратит в шашлык даже луну. Все эти безбашенные бабаи, которые только и ждут, кого разорвать, – фи… А Курло с её потрошащим взглядом! А Маланья Нефертити… если она не сильнейший чёрный маг, то я не волшебница! А Лизхен Херц – тёмная лошадка! Современный драконбол может разом лишиться всех ведущих игроков.

Ванька Валялкин, сидевший неподалёку от Сарданапала, поднёс к глазам бинокль. Таня, которая в этот момент занимала своё место в воздушном построении невидимок, показалась ему бесконечно родной и бесконечно далёкой.

Ванька осторожно просунул руку под скамью и потрогал металлический бок пылесоса, скрытого пока заклинанием невидимости. Пылесос, который ему удалось сегодня утром купить у одного типа, был современным и даже с реактивным поддувом. Правда, стоил пылесос как-то подозрительно дёшево, да и тип показался Ваньке скользким и не внушающим доверия. Сразу же после сделки, едва получив деньги, продавец телепортировался с нездоровой поспешностью.

Ягун, которому Ванька ещё до матча показал пылесос, несколько раз обошёл его вокруг, затем откинул крышку, заглянул в его внутренности и зацокал языком.

– Валялкин, слишком долгое общение с драконами и вепрями не пошло тебе на пользу! – сказал он.

– Почему?

– Ты никогда не задумывался, почему барон Мюнхгаузен летал на ядре единственный раз, а пешком ходил каждый день?

– Не-а.

– Потому что он хотел жить, – сказал Ягун.

– Не мог бы ты выражаться менее туманно?

– Вот смотри сюда: серийные номера перебиты. С чего бы это? Думаешь, хозяину не понравились цифры? Теперь проверяем магические метки. Есть один левый способ, пары искр должно хватить. Давай: раз, два, три!

Две зелёные искры скользнули к крышке пылесоса и встретились. «Настурция», – вспыхнули на крышке высокие готические буквы.

– И что это означает? – спросил Ванька.

– Это означает, что пылесос краденый. Причём у кого-то, кто носит это прекрасное цветочное имя.

– О нет! – простонал Валялкин.

Однако выбора у него не было. Ягун не подозревал, что истинной причиной, заставившей Ваньку купить пылесос и тайком принести его на матч, было вовсе не желание порисоваться в небе на хорошем пылесосе. Ванька вообще без симпатии относился ко всей магической механике, предпочитая драконов. Разве какая-нибудь железка или палка с пучком сухих веток на конце может сравниться с живым теплом чешуи и стремительными взмахами крыльев, рассекающих воздух?

Однако теперь пылесос был ему необходим. У Ваньки давно, дня за три до матча, начали появляться нехорошие предчувствия. Ему снились скверные сны, и в каждом из них Таня падала с безумной высоты, тщетно пытаясь замедлить падение. Смычок в её руках был объят пламенем.

Как всякий неплохой маг, Ванька относился к снам крайне серьёзно. Особенно к повторяющимся. Мимолётные сновидения могли и не сбываться. Кошмарам тоже доверять не следовало. Они снились обычно от жары, в душных комнатах, или их приносили на крыльях духи мрака, ответственные за распространение дезинформации. Однако сном, который повторялся ночь за ночью, пренебрегать не стоило.

Ванька знал, что давно ещё, четыре года назад, полюбив Таню, связал себя с ней пуповиной заботы. А раз так, то любую нависшую над ней беду он ощущает куда лучше, чем Таня, и должен суметь отвести её.

Конечно, покупать ворованный пылесос было далеко не блестящей идеей, но кто виноват, что деньги, которые он скопил за последние два года, пришлось истратить на другую, тоже бесспорно необходимую вещь?

Лишь бы пылесос с разгону сумел пробить силовую защиту магического купола, чтобы он, Ванька, прорвался на поле, если будет необходимо его вмешательство. Об остальном Ванька сейчас не думал. Он давно усвоил, что слишком много мыслей и идей, пусть даже логичных и правильных, всегда приводят к тому, что воз остаётся на месте. А значит, порой стоит дать голове отдохнуть и довериться чувствам.

* * *

– Арбитры засуетились! Вот что значит иметь в голове больше тараканов, чем рекомендовано магздравом! Должно быть, их осенило, что, хотя матч начался, драконы до сих пор не выпущены! Вот оно, подтверждение истины, что у семи нянек дитя без крыши! – в восторге завопил Ягун. – Один из арбитров кидается к ангарам! Джинны наваливаются на ворота, и ангары открываются почти одновременно. Из одного вырывается и сразу взлетает Гоярын, из другого неторопливо выползает Агриппа Эйлах Флюс. Я говорю, а он всё выползает, выползает, выползает… Кончится ли это когда-нибудь? Что, скажете, риторический вопрос? Ничуть! Риторическим он стал бы, если бы я спросил: за кои прегрешения нам ниспослана эта трёхглавая пожарная кишка? Если у него и крылья такого же размера, как туловище, то на поле, кроме Агриппы Эйлаха Флюса, все остальные будут просто лишние.

Кстати, про дракона сборной мира. Интересно – только сейчас задумался – почему у него три имени? У него что, каждую голову как-то отдельно зовут? Ну там одна Агриппа, другая Эйлах, у третьей Флюс и так далее? Или это коллективное имя? Вообще логично было бы назвать каждую голову отдельно. А то как иначе скажешь, к примеру: «Эйлах, не смей перегрызать Флюсу шейку! Он уже глазки закрыл и печалится!»

Нет, уважаемые зрители! Выражение морд этого дракона-убийцы мне определённо не нравится. Гоярын, конечно, тоже далеко не страж света, но рядом с Агриппой он ягнёнок.

Точно почувствовав, что речь зашла о нём, Гоярын выдохнул длинную струю пламени, которая прошла совсем недалеко от пылесоса комментатора.

– Намёк понят! Уже ни на кого не качу бочки! – спохватился Ягун, переключая своё внимание на арбитров. – О, вот и мячики! Наконец-то эти притормаживающие товарищи их принесли! Пламягасительный, одурительный, перцовый, чихательный, обездвиживающий! Кушайте на здоровье, граждане драконы! Не обляпайтесь! – завопил он.

Пять мячей рванулись в разные стороны. Каждый вёл себя по обычному сценарию. Обездвиживающий сразу улизнул, мелькая в самых непредсказуемых местах. В начале игры, когда магии в обездвиживающем мяче было много, за ним почти не охотились, даже игроки класса Таньки или Пуппера. Это было бы напрасной тратой времени.

Пламягасительный и одурительный, напротив, явно лезли на рожон. Едва вырвавшись на волю из корзины, они немедленно стали искать неприятностей на свою голову. Один атаковал джинна Фаруха. Другой же как-то сразу оказался в тазике у запасливого полугнома Эразма Дрейфуса. Маленькие глазки Эразма сладко прищурились.

– Вот такое вот дело Дрейфуса, мамочка моя бабуся! Игра начинается не просто остро, суперостро! – завопил Ягун. – Невидимки и сборная мира включаются в борьбу за мячи! Это объяснимо. Чем выше класс игроков, тем сложнее перехватить мяч впоследствии, не нарвавшись на заговорённый пас – этот трогательный подарок от тайного друга, который всегда с умилением готов понаблюдать, как вы расстанетесь со своим летающим инструментом в трёхстах метрах от земли.

Ванька Валялкин поёжился и вновь коснулся спрятанного пылесоса. Случайные слова Ягуна ударили точно в цель. Так и произойдёт сегодня – он был уверен.

– О, вот и Агриппа соизволил взлететь! Впервые вижу у дракона такие глаза. Маленькие, выпуклые, маньячные! Сидят на переносице так близко, что почти сливаются в один. Отличный прицел для метания пламени, клянусь старой трубой своего пылесоса! Кстати, крылышки оказались не такие уж и впечатляющие. Можно сказать, совсем цыплячьи! Права бабуся, что всякая совершенная вещь имеет оборотную сторону! Если шея длинная, то крылья слабые. Если огонь жаркий, то на чешуе плесень. В общем, всё как в жизни: или лицо красивое, или ноги прямые!..

Но вернёмся к драконболу! Если Агриппа и держится в воздухе, то в основном за счёт невероятной змеиной гибкости своего туловища. Определить, где у него заканчивается туловище, а где начинается хвост, можно только по хиленьким и тощим лапкам. Едва ли на таких лапках можно далеко утопать. Скорее всего, по земле наш дракон попросту ползает.

Лизхен Херц и Дон Жульен немедленно занимают места справа и слева от Агриппы. Вот уж не думал, что они будут работать в обороне. Правда, в сборной мира большинство игроков универсальны. Самый скромный защитник в любой момент способен превратиться в опасного нападающего.

Интересно, почему Агриппа не кидается на своих защитников? Ага, ясно! Они подносят к ноздрям дракона платок, пропитанный успокаивающим ароматом. Лизхен Херц обнимает Агриппу за шею и что-то ему шепчет. Интересно, он в самом деле понимает слова или это рекламный трюк на тему: девушка и чудовище. Ну дела! Агриппа открывает среднюю пасть и извергает струю пламени, целя в Адмирала Жульсона! Что это за струя, мамочка моя бабуся! Пока средняя пасть находится на перезарядке, огонь выдыхают две крайних! Я аж вспотел, хотя нахожусь на другом конце поля! На силовой защите, куда ударило пламя, остаётся пятно копоти. Впервые такое вижу. Жульсон спасается только потому, что дуракам везёт! Адмиралу же, как клиническому идиоту, везёт в квадрате! Его метла пылает, но он благополучно успевает перескочить на одну из запасных. Слава гуманному Пупперу, предусмотрительно снабдившему команду дворницким инвентарём. Оседлав новую метлу, Жульсон немедленно запахивается в свой плащик, подобно тем прихрамывающим на гормоны личностям, что пасутся в тёплое время года в лесопосадках.

Агриппа Эйлах Флюс преспокойно разворачивается. Об Адмирале Жульсоне он уже забыл. Здесь и без него полно мишеней. Нет, вы видели? Дракон сборной мира явно собирается обстреливать невидимок до того, как они вообще завладеют мячом! Мудро, очень мудро! Нечего народец распускать! Хороший враг – это вкусно приготовленный враг! С другой стороны, старинная людоедская пословица гласит: злейший враг, он и в супе горчит!

Гурий Пуппер и Таня устремляются за пламягасительным мячом, который незадолго до этого упустил джинн Фарух. С их стороны это мудрое решение, ибо только пламягасительный мяч может как-то уравнять шансы драконов. Пуппер и Гроттер отлично смотрятся в игре, когда летят рядом! Наблюдать за ними даже не удовольствие, а прямо торт в шоколаде! Уверен, самая добрая тётя прослезилась от умиления! Пуппер мчится чуть впереди, а Гроттер держится выше, прикрывая его сверху, как заботливая наседка своего птенчика.

Замерзайло и Энтроациокуль устремляются им наперерез, отсекая от мяча. Вообразите, эти интриганы тоже догадались, с какой радости невидимки решили поиграть в пламягасительный мячик. Нос у Замерзайло как мартовская сосулька, забодай меня Буратино! Что касается его волос и бороды, то это вылитый Сарданапал, помывший голову в проруби и по ходу дела прошвырнувшийся пешочком по Антарктиде! Ой, мамочка моя бабуся, опять мой язык заводит меня за тёмные леса, за высокие горы, куда и Сусанин польских коммерсантов не водил! Плакала моя магспирантура луковыми слезами на чистом спирту!

Опс! А это что за бытовое хамство? Энтроациокуль мчится прямо на Таню с явным намерением насадить её на свой бамбуковый шест! Караул! Куда, интересно, смотрят арбитры? По какому тарифу ныне оплачивается их совесть? Не, ребят, если проблемы с совестью, я могу одолжить немного своей! У меня её столько, что лишний вагончик всегда отыскать можно!.. Заодно и скромности пару тележек добавлю от широты души!..

Расстояние между Таней и Энтроациокуль сокращается! Ещё немного, и Тане придётся брать билет в ладью Харона! Неужели она не видит, что косо срубленный бамбуковый шест смотрит ей прямо в живот?.. ТАНЬКАА-А-А!.. Уф, пронесло! В последний момент Таня делает вид, что уходит вниз. Разумеется, Энтроациокуль считает, что это обманка и на самом деле Таня сейчас уйдёт наверх. Там она и надеется её перехватить! Однако едва ведьма начинает набирать высоту, как Танька действительно ныряет вниз. Разочарованная ведьма оказывается в гордом одиночестве! Теперь ей только и остаётся, что охотиться с шестом за арбитрами! Занятие, достойное хмыря болотного, а не уважающей себя ведьмы в полном… хи-хи… закате сил!

Энтроациокуль повернулась к летающему комментатору и поднесла ладонь ко рту, точно желая кашлянуть. Ягун собрался ляпнуть про проглоченную муху и пожелать Энтроациокуль приятного аппетита, но прежде, чем он это сделал, в воздухе что-то вспыхнуло и за ворот к Ягуну посыпался пепел. Энтроациокуль, ожидавшая явно не этого, сердито повернулась к трибунам и погрозила кому-то кулаком. В следующий миг её бамбуковый шест завертелся на месте, как винт кофемолки. Старая ведьма, бранясь, вцепилась в него руками. Сделав с полсотни оборотов, шест успокоился. Зрачки ведьмы, вращавшиеся как бешеные блюдца, вернулись в прежние орбиты. К трубочке она больше не прибегала. Должно быть, убедилась, что магия Ягге посильнее её собственной.

– Диагноз понятен! Энтроациокуль получила предупреждение! Лицо ведьмы так пылает от злости, что сядь ей на щёку комар – он изжарился бы заживо! – затарахтел Ягун. – Меня пытались подстрелить заговорённой иглой из трубочки, но меня подстраховала Ягге! Вас бережёт ваша милиция, а меня моя бабуся! Самый большой в России словесный фонтан не заткнуть пальцем! Я мог бы давать свою бабусю напрокат, но фиг вам!.. Самому нужно! Хорошие бабушки, друзья мои, на дороге не валяются! Их создаёт природа – медленно, тщательно и со вкусом!

Пока Таня и Ягун возились с Энтроациокуль, Замерзайло конкретно нацелился на Гурия. Он вскинул руки, распушил белую бороду, что-то зашептал и рассыпался вихрем. Пуппера запуржила метель, а его метла обледенела до самого кончика. Очки Пуппера покрылись толстым слоем изморози. На дужках повисли сосульки. Теперь бедолага едва ли видел что-то дальше своего носа. Но и на обледеневшей метле Пуппер упорно продолжал атаковать ускользающий пламягасительный мяч.

– Вот что бывает с дворниками, которые не заносят свой инвентарь на ночь в сарай! Я не устаю повторять: инструмент, дорогие друзья, надо хранить в строго отведённых местах! Лопаты с лопатами, веники с вениками!.. Невероятно! Наш Гурочка-Снегурочка настигает мяч и пытается схватить его. Но пламягасительный мяч обледенел, и пальцы Гурия никак не могут его обхватить. Замерзайло, только что материализовавшийся чуть правее, подло ухмыляется. Сложности мальчика с копирайтом не ускользают и от О-Феи-Ли-И. Она подносит к губам свою флейту и выдыхает маголодию. Меткий выстрел! Лёд с мяча разлетается осколками. Вместе с ним разлетаются осколками и очочки Пуппера. Не обращая внимания на утрату очков, Гурий хватает пламягасительный мяч. Ошеломлённый Замерзайло бросается на него, но Пуппер, делая резкий разворот, сшибает ему метлой нос-сосульку. Замерзайло мгновенно теряет интерес к игре и устремляется за носом. Вот вам пример человека, который хочет остаться с носом в самом буквальном смысле этого слова! Ещё бы – потеряется в песочке, растает и все дела! Так его, Гурик, этого Замерзайло! В хвост и в гриву! В очочки и в метлу!

Агриппа Эйлах Флюс выдыхает три… четыре… пять… шесть… и далее до бесконечности струй огня, целя в Таню и Пуппера. Те вынуждены отступить и отказаться от немедленной атаки. Ещё бы! Мчаться на Флюса в лоб – нелепость. Это настоящий трёхствольный пулемёт на цыплячьей шее! Особая благодарность Лизхен Херц! Думается, это она своими командами управляет дыханием дракона так, чтобы он не нуждался в перезарядке.

Ощутив, как вдруг замер стадион, Ягун быстро повернул голову, вгляделся во что-то и завопил:

– О нет! Вы это видели? Мои нервы как канаты, и то они едва не лопнули от этого душещипательного зрелища! Жесточайший разгром! Команда невидимок несёт первые потери! А теперь подробности, хотя моё сердце содрогается от собственной болтовни!

Под шумок Глинт и Жульсон – вот уж химики! – подкрадывались к Агриппе с чихательным мячиком. Интересно, где они его надыбали? Жульсон по ходу дела прятал мячик под невидимым плащиком. Это не укрылось от Дона Жульена! В ту же минуту магфиози итальянского разлива потёр ручки и выдал целую серию ухмылок разной степени коварства. Закончив это представление, которое, должно быть, ужасно пугает пожилых людей и инвалидов, Дон Жульен что-то негромко сказал Лизхен Херц.

Агриппа развернул одну из боковых голов – ну и гибкая же у него шея! – и, трижды плюнув пламенем, выпустил завершающую длинную струю огня прямо в Глинта с Жульсоном! Глинт сразу куда-то исчез. Думаю, через некоторое время он обнаружится в магпункте. Заключаю это по сумасшедшей активности санитаров на песочке. Испепели дракон Глинта окончательно и бесповоротно, они бы так не суетились.

А Дон Жульен между тем потирает ручки и хихикает! Нет, вы видели эту моральную амёбу? Это же просто ботиночная инфузория на тему человека! Каким-то чудом Жульсону удаётся уйти от струи пламени, и он поспешно улепётывает вместе с чихательным мячиком, ловко уворачиваясь от огненных плевков. Решив, что он не в зоне досягаемости драконьего огня, Жульсон улыбается, однако улыбка тотчас пропадает, едва он понимает, что не только метла, но и его плащик охвачены пламенем и вот-вот сгорят! С громким воплем Жульсон прыгает с метлы. Это уже не театр одного актёра! Это цирк бешеного каскадёра, мамочка моя бабуся! Мяч потерян. Его загребает своей огромной лапой суровый бабай Умрюк-паша. Робкий Жульсон тихо прячет тело жирное в песочек! Только гордый Гурий Пуппер реет гордо и свободно над седой равниной мо… тьфу ты!.. Повторенье мать ученья, но не до такой же степени!

На скамейке преподавателей Тибидохса ход игры обсуждался не менее горячо, правда, без цитирования классических текстов.

– Да, Лизхен Херц девочка не промах! Ягун прав, что-то с ней не так. Хотел бы я знать: в чём её магия? – с досадой произнёс Соловей О. Разбойник.

Доцент Горгонова задумчиво лизнула ноготь указательного пальца и провела им по ветру.

– Возможно, не ошибусь, если предположу. Она – его мозги! – заметила Медузия.

– Что? – изумился Соловей. – Как ты сказала? Мозги?

– Точно. Драконы, охраняющие проходы в Тартар, столетия проводят без движения. Нет новых впечатлений, нет мыслительной работы – ничего. Даже пищу им не приходится добывать. Коровьи туши им сбрасывают сверху, в трещины скал. Единственный ключ к решению всех проблем – три струи огня. В результате ярости в них много, а вот мозгов совсем нет… Чтобы такого дракона можно было выпускать на поле, нужен сильнейший природный телепат, способный полностью или почти полностью подчинить себе мозг ящера. Сдаётся мне, это и есть Лизхен. Неудивительно, что её нет ни в одном драконбольном справочнике. Она вообще не из этой тусовки! В справочник же к телепатам Ягун явно не заглядывал! – спокойно сказала Медузия.

Соловей привстал на месте, вгляделся. Его лицо помрачнело.

– Да, ты права, Медузия… Смотри, как близко Лизхен держится к дракону. Снова коснулась рукой его чешуи! Ей нужен постоянный контакт с ним, причём и физический тоже. Только так она сможет держать примитивные мозги всех трёх голов под контролем, – произнёс он с волнением.

– Но если Лизхен никогда раньше не играла в драконбол, как она знает, какие команды отдавать дракону? – спросил Тарарах.

Медузия пожала плечами.

– Перед игрой она вполне могла прочитать пару книжечек в духе «Драконбол для домохозяек» или «Драконбол. Сто советов тормозу от чайника». Опять же у меня такое чувство, что самой Лизхен руководит Дон Жульен. Вон он ей снова кричит что-то! Показывает рукой цель для дракона!.. Интересно, кто на этот раз? О, невероятно! Это арбитр! – сказала она.

– А арбитр-то Дону Жульену чем не угодил? Вполне такой созревший был олух, – поинтересовался Сарданапал, сострадательно провожая взглядом пылающий полосатый пылесос.

– Не знаю… – сказал Соловей. – Может, просто посмотрел не так или сунулся слишком близко? Бедняга! Так редко приходится видеть хорошо закопчённого джинна. Обычно они приготовлены куда менее изобретательно.

Милюля, которую Поклёп протащил-таки на игру, не обращая внимания на сопротивление устроителей матча, хихикнула. Она на секунду скрылась в бочке и вынырнула с рыбиной, которую начала пожирать тут же на месте. Графин Калиостров с судейской скамьи с ужасом наблюдал за этим. Закончив с рыбиной, Милюля кокетливо икнула и через три ряда бросила в Калиострова рыбью голову. Поклёп ревниво нахмурился и так посмотрел на Графина, что тому сразу захотелось надеть защитные доспехи и вообще оказаться подальше от этого хмурого типа, буравящего его заплывшими глазками.

– Не злись, Клёпа! Ты же знаешь, я люблю тебя, противный старикашка! – капризно сказала Милюля. – А таких, как эта Лизхен, я встречала лишь однажды. Только она не телепатка. Горгошка ошибается!

Медузия, Зуби и академик Сарданапал разом повернулись к ней.

– Ну и кто же она? – сурово спросила Медузия.

Похоже было, что «Горгошку» она спускает ей в первый и последний раз. В следущий раз языкастой русалке придётся описать в воздухе дугу до ближайшего магфордского болота. Даже если оно в нескольких километрах отсюда.

Милюля задумчиво продолжала обсасывать рыбий скелетик. Её маленький лобик страдальчески хмурился. Связное мышление давалось русалке с трудом.

– Ну, она это… врождённая зрящая! Они могут смотреть на мир чужими глазами и думать чужими мыслями. Им подвластны все лопухоидные животные, кроме кротов. А из магических – кроме грифонов! Лизхен стала мозгом этого тупого дракона! Она сейчас сама дракон, понимаете? Смотрите, как она… ну… двигается. Она подражает его движениям, – заявила русалка.

– Хм… А русалка-то дело говорит! Да, несладко невидимкам придётся! – буркнул Тарарах.

С досады он, сам того не замечая, так хлопнул ладонью по лысой макушке сидевшего впереди болельщика – толстого французского ведьмака, что тот улетел в астрал на всю оставшуюся игру.

– Смотрите! Маланья Нефертити атакует Гоярына! – воскликнул он.

Действительно, египетская волшебница Маланья Нефертити не теряла времени даром. На крышке древнего саркофага она неслась наперерез Гоярыну с перцовым мячом в руках.

Её гладкие тёмные волосы были зачёсаны назад. Ни одной непослушной пряди. Высокий лоб, широкие скулы. Безмятежное и высокомерное лицо. Она мчалась с такой уверенностью, точно вокруг была обжигающая пустыня и, кроме неё, на поле больше ничего не существовало. Гоярын же был просто мусорной корзиной, в которую требовалось выбросить скомканный лист бумаги.

– А девочка-то нравная, с характером! – заметила Медузия Горгонова.

Великая Зуби хмыкнула.

– Не то слово. И ведь ей только семнадцать! Я в семнадцать лет не позволяла себе таких вещей! – сказала она с негодованием.

– Спорить не буду. Но башню, которую ты разнесла в пятнадцать с половиной, до сих пор не починили, – улыбнулась Меди.

Дорогу Маланье Нефертити преградили Нутто-Гнутто и Эмилио Тобуш. Бабай раскинул широко свои ручищи, не пропуская её к дракону, а оборотень короткими зигзагами страховал его, мешая египтянке маневрировать.

Однако Нефертити не собиралась переигрывать защитников на манёвре. Она подняла над головой руку с тонким изящным браслетом и сжала её в кулак. Странное белое сияние окутало её тело, мяч и крышку саркофага. Окружённая сиянием, она хладнокровно летела навстречу легионерам.

Продолжая вычерчивать в воздухе свои мудрёные финты, Эмилио Тобуш сунулся к Нефертити, пытаясь завладеть мячом. Правда, на самоуверенном лице оборотня появилось лёгкое недоумение. Маланья обращала на него не больше внимания, чем на назойливого комара. Она спокойно летела ему навстречу, хотя она была семнадцатилетняя девчонка на какой-то ветхой крышке, а он – здоровенный оборотень, который вот-вот её протаранит.

Белое облако, окутывающее Маланью Нефертити, коснулось Тобуша. Пылесос Эмилио в последний раз чихнул и внезапно заглох. Оборотень изумлённо скосил глаза. Он свято верил в тройное магическое зажигание, не пробиваемый молниями бак и дюжину отличных защитных амулетов. Однако всё это стало вдруг блефом. Пылесос оборотня превратился в кусок белого мрамора. Эмилио попытался спрыгнуть и произнести подстраховочное заклинание, да куда там! Маланья щёлкнула пальцами, и лёгкая золотая цепочка сковала ногу оборотня и мраморный пылесос. Некоторое время он ещё летел по инерции, а затем начал стремительно падать. Нефертити проводила его равнодушным взглядом. К Тобушу уже спешили санитары.

А Маланья тем временем приближалась ко второму защитнику – Нутто-Гнутто. Тот пригнулся и быстро нырнул вниз, избегая встречи с белым облаком. Таня не верила своим глазам. Нутто-Гнутто струсил? Быть этого не может. Скорее мудрый бабай просто понял, что Маланью Нефертити невозможно остановить.

Гоярын выдохнул длинную струю пламени. Таня была уверена, что Маланья попытается уклониться от огня, что было бы вполне естественно, однако волшебница даже не попыталась выполнить манёвр. Она оказалась в центре испепеляющего драконьего пламени, полностью исчезнув из виду.

Трибуны застонали. Глеб Бейбарсов сорвался со своего места.

– Ну всё, конец! В таком огне невозможно выжить. Драконий огонь уничтожает всякую магию, – сказал Тарарах.

– Не всякую. Есть несколько разновидностей чёрной магии, на которые он не действует, – негромко сказал Сарданапал.

Точно в подтвержение его слов, драконий огонь погас, и сквозь него вновь проступил белый кокон. Маланья Нефертити, живая и невредимая, подлетела к Гоярыну, ещё не успевшему захлопнуть пасть после огнеметания, и метнула перцовый мяч. Втянутый струёй вдыхаемого воздуха, мяч попал Гоярыну в глотку. Полыхнуло сиреневое пламя.

– Пять очков! – мрачно сказал Бессмертник Кощеев, поворачивая к тёте Настурции свою черепушку.

– И вы их засчитаете? – возмутилась тётя Настурция, направляя на Кощеева свой лорнет.

– Увы, да.

– Но почему? Она же применила запрещённую магию!

– Именно поэтому и засчитаю. Если я этого не сделаю, сегодня во сне ко мне явится Маланья Нефертити, а в руках у неё будет яйцо с моей смертью! – сказал Кощеев.

– Всё так серьёзно?

– Более чем. Но если хотите, берите ответственность на себя.

Лорнет в руках у тёти Настурции дрогнул.

– Нет, ни за что! – поспешно сказала она. – Я ещё так молода, и Гурик у меня до сих пор не женатый! Я думаю, пять очков – это не так уж и много… О, смотрите! Опять этот болтливый русский комментатор оживился! Хотела бы я знать, что он говорит!

– Так ли это важно, мадам? Наверняка какая-то чушь! – предупредительно отвечал влезший в разговор Графин Калиостров, одаривая тётю Настурцию улыбкой не столько приветливой, сколько меркантильной.

– Это не драконбол! Это хамство в квадрате и маразм в кубе! – возмущался в серебряный рупор Ягун. – Не гореть в огне – это прекрасно, но как же быть со всеобщим равенством? Может, им ещё связать Гоярына верёвкой и кормить его мячами с ложечки? Сборная мира применяет запрещённые приёмы!.. И главное, по большому счёту судьям даже вякнуть нечего, потому что всякому ясно: Кэрилин Курло тоже не овец на поле пасёт, да и у О-Феи-Ли-И немало коронок для её флейты!

Но что это? Что означают эти суетливые движения Айзека Шмыглинга? С какой стати он так размахивает руками? Он что, решил сделать утреннюю гимнастику для старых толстяков? Неужели он подзывает меня, ничтожного, к себе? Не верю своим отсутствующим очкам! С чего бы это ему преисполниться ко мне неожиданной симпатией? О, всё ясно! Команда невидимок понесла тяжёлые потери! Вначале Глинт с Жульсоном, теперь ещё и Тобуш. И вот Шмыглинг решил использовать мои разносторонние таланты на поле! Уря-а-а! Я в игре! Какое трогательное доверие! Бабочка-однодневка просит взаймы на сорок четыре года?.. Да, так и есть. На табло со списком игроков произошли существенные измения. Теперь я не просто летающий комментатор, но снова играющий комментатор! Повышение, однако! Спасибо, Азя! С меня пузырь с валерьянкой!

Кроме меня, родного, на поле выходят ещё Глеб Бейбарсов и Гулькинд-Нос. У Гулькинда-Носа вид такой унылый, словно ему прислали приглашение на собственные похороны. Похоже, он с радостью бы отвертелся, но толком не знает, как это сделать. А вот Бейбарсов держится достойно. Такой сосредоточенный роковой юноша в ступе! Мечта всех девушек со склонностью к самоистязанию! «Хотите быть несчастными, спросите меня, как!»

Судьи в замешательстве. Мало было одной Нефертити, теперь ещё и Грызискелетов! Графин Калиостров явно жалеет, что не родился стаканом! Тиштря на всякий случай телепортировал своих жён назад в гарем. Бессмертник Кощеев отгородился от поля древним щитом-артефактом. Мало ему, болезному, одних доспехов. С чего бы это? Неужели снова Маланья? Энергичная девушка! Такие под пирамидами не валяются! А сейчас, если возражений нет, я немного помогу Таньке и Пупперу с пламягасительным мячиком! Есть у меня пара идеек!

Играющий комментатор вцепился в трубу, газанул и помчался. Внезапно у него на пути выросла тёмная фигура. Ягун попытался обогнуть её, но бесполезно. Куда бы он ни поворачивал – препятствие не исчезало.

– Что это за мебель здесь мешается? О, это же Фофан Бок! Дяденька, а дяденька! А я тут мячик ловлю! Вы тут мячика не видели? – с широкой улыбкой обратился к нему играющий комментатор.

Громадный игрок сборной мира вперился в Ягуна взглядом, точно вбивающим гвозди в крышку его гроба. Затем рванулся вперёд и помчался на Ягуна, определённо собираясь протаранить его своей широкой грудью. Одновременно Агриппа Эйлах Флюс сделал три огненных плевка подряд, вынудив Ягуна метнуться в сторону.

– Похоже, нашу симпатию сложно назвать обоюдной. Радует только одно: сборная мира не пришла к единому мнению – поджарить меня или протаранить! Буридан, пните вашего ослика! Он никак не определится! – констатировал Ягун, зигзагами удирая от своего преследователя. – Поиграем в игру: догони меня кирпич? В роли кирпича незабвенный Фофан Бок. Вот уж у кого фигура так фигура! 90–60–90, и всё в метрах, хи-хи! Фрекен Бок не ваша бабушка, нет?.. А то погоняло больно похоже!

В ответ на оскорбление Фофан Бок оглушительно взревел. Его рёв был такой силы, что пылесос с Ягуном отбросило на дюжину метров.

– Интуитивная магия! – со знанием дела ухмыльнулась Пипа.

– Нет, ну дела, а? У меня и мячика-то нету, и вдруг такое нездоровое внимание к моей недостойной персоне, – пожаловался Ягун. – Зато теперь я понял тактику сборной мира в этом матче! Тактика эта называется «Мёртвые не играют в драконбол!» или «Уважаемый коллега, позвольте вас онекроложить!».

Атакуя Ягуна вспышками интуитивной магии, Фофан Бок прижал его к защитному барьеру. Ягуну ничего не оставалось, кроме как резко набирать высоту. Столкновение с грузовым пылесосом великана Бока не могло закончиться для него ничем хорошим.

– Поймаю – душу выдавлю! – с предвкушением прохрипел Бок и удачным порывом магии заставил пылесос Ягуна перевернуться в воздухе. Играющий комментатор усидел только чудом. Внезапно он увидел прямо под собой Гоярына. Тибидохский дракон медленно разворачивался, пытаясь атаковать Рамапапу. Движения его были замедленными. Он всё ещё не отошёл окончательно от магии перцового мяча.

Пока Ягун соображал, нельзя ли нырнуть на пылесосе под крыло Гоярыну, на пути у атакующего исполина возник Глеб Бейбарсов в ступе. Он поднял тросточку и нехотя направил её на пылесос Фофана Бока. Фофан ухмыльнулся, готовый снести новое препятствие, но не тут-то было. Его пылесос застыл в воздухе, точно налетел на незримую преграду. Загребая руками воздух, разогнавшийся Бок ласточкой помчался вниз и, попав на крыло Гоярына, был отброшен на другой конец поля. Лицо его, надо отдать ему должное, сохраняло философское спокойствие профессионального драконболиста, который треть жизни провёл на койке в магпункте.

Сопровождая его взглядом, Маланья Нефертити удивлённо подняла брови и сделала быстрое движение ладонью. Падение Бока замедлилось, а затем он, словно наполненный газом, поплыл к своему пылесосу. Поняв, что его подстраховывают, Бок довольно ухмыльнулся и, прицелившись в Бейбарсова пальцем, насмешливо произнёс: «Пуф, малявка!»

– Невероятно! Зуби, ты смогла бы дистанционно – силой одной мысли – двигать тушу такого веса и размера? – спросил Тарарах.

Великая Зуби покачала головой.

– В детстве я ела мало каши, – сказала она. – А ты, дружок?

– Разве что пинком в форточку… – вздохнул питекантроп. – Ну и даровитая же молодёжь нынче пошла! Ещё лет двести – и хоть на пенсию выходи, хоть в сторожа нанимайся!.. Но мне кажется, что история с Боком ещё не закончена.

Тарарах не ошибся. Бейбарсов не собирался уступать египетской девице. Он снова поднял тросточку, прошептал заклинание и нетерпеливо повёл её концом к земле. Бок, так и не успевший опустить палец, пулей полетел вниз.

Маланья нахмурилась. Белое сияние сгустилось. Фофан Бок вновь остановился и вновь устремился вверх, словно подброшенный мощной пружиной. И опять Бейбарсов направил его вниз магией трости.

Игра приостановилась. Даже драконы перестали извергать огонь. Все следили за единоборством двух тёмных магов.

Туша атакующего полузащитника металась то вверх, то вниз, сметая всё на своём пути. Ни Нефертити, ни Бейбарсов не церемонились. Маланья тянула Фофана Бока в одну сторону, а Глеб в другую. Наконец настал момент, когда унизанная кольцами и браслетами рука Нефертити и некромагическая трость Бейбарсова поймали цель в один и тот же момент. Фофан Бок застыл между небом и землёй, разрываемый равновеликими силами. На лбу у бедного Бока набухли жилы. Лицо посинело.

– Проклятье! Вы меня разорвёте! – взвыл Фофан Бок, вкладывая в свой вопль чудовищную интуитивную силу.

Защитный барьер дал трещину в двух местах. Бейбарсов и Нефертити опомнились и отвели взгляды. Бок, на которого теперь не воздействовали никакие магические силы, кроме элементарной силы тяжести, некоторое время повисел, предоставленный сам себе и наконец раскормленной жабой плюхнулся на песочек.

Ягун подлетел к Бейбарсову.

– Ты мне помог, – сказал он радостно.

– Да, – неохотно признал Глеб.

– Спасибо.

– Некромаги не любят слова «спасибо». Если хочешь меня отблагодарить, завещай мне после смерти своё тело на опыты, – сказал Бейбарсов.

– Мечтать не вредно. Вредно кушать суп без хлеба, – парировал Ягун.

Заметив, что оба легионера невидимок находятся рядом и представляют соблазнительную мишень, Агриппа Эйлах Флюс выпустил с десяток огненных плевков, и Бейбарсову с Ягуном пришлось разлететься в разные стороны.

Ягун направился к Тане, которой, маневрируя, удалось оторваться от Клопперда Блоха. Когда же Блох вновь сел ей на хвост, Таня перебросила пламягасительный мяч Пупперу.

– Клопперд Блох сильно плох. На голову прихрамывает конкретно, как наш Соловей О. Разбойник на ногу! Иначе он не играл бы в собачку. Однако голова, как известно, единственная часть тела, которая не лечится магией, – затарахтел Ягун.

Ощутив телепатически невысказанный укор Ягге, он виновато оглянулся на трибуны.

– Это из-за Соловья, да? Опять я чего-то не в масть брякнул. Иногда хочется что-нибудь ляпнуть. И понимаешь, что лишнее и обидишь человека, а слово так на языке и прыгает. И слова жалко, уж больно кстати пришлось, и человека жалко. Так вот и мучаешься… А потом думаешь: ну и ладно, выскакивай, родимое! Вот и получается, что слово для меня важнее человека. Может, мне и правда завещать свою тушку Бейбарсову? – уныло признал Ягун.

События, происходившие на поле, отвлекли его от невесёлых мыслей.

– Осторожно, граждане! Лизхен Херц наводит на нас своего симпатичного дракона. Сейчас снова начнётся пальба и прочая огненная отрыжка. Так и есть!.. Мамочка моя бабуся! Сразу из трёх стволов, или как там называются эти бестолковые сооружения с глазами и зубами?..

Пригнувшись к пылесосу, Ягун ринулся вниз, уходя от пламени. Таня последовала за ним. Настырный Клопперд Блох исчез, чтобы возникнуть в другом месте поля, а вот Пуппер замешкался. Его метла вспыхнула, точно соломинка. Попытки сбить огонь ни к чему не привели. Опасаясь потерять мяч, он послал заговорённый пас играющему комментатору, сам же стал поспешно снижаться.

– Пуппер сердится. Он оглядывается по сторонам, ожидая, пока ему подадут новую метлу. Группа поддержки тормозит, соображая, в чьей зоне помощи он в данный момент находится. Обычная ясельная история. У семи нянек дитя без противогаза!.. Ничего, Пуппер как-нибудь разберётся, мы же с Танькой пока займёмся трёхглавым оболтусом! – ловко ловя мяч, прокомментировал Ягун.

Теперь они атаковали Агриппу вдвоём. Нападать в лоб, не имея защиты Маланьи Нефертити, было дохлым делом. Дракон испепелил бы их. Метать мяч издали – затея ещё хуже. Мяч или пролетит мимо цели, или прилетит в руки защитникам.

Дон Жульен и Лизхен Херц внимательно наблюдали за их движениями.

– Ох, мамочка моя бабуся! Болтается орясина в воздухе, и не сунешься. Как-то мне не по себе! Оно, конечно, пепел – лучшее удобрение, да только из меня всё равно никакого стоящего овоща не вырастет! Я по жизни фрукт! – признался Ягун.

– Думай, Ягуша, думай, хороший мой! Думай, и ты выкрутишься! Ты же умный. Вылитая мать! – с умилением сказала Ягге.

– А по-моему, он вылитый папаша! Маг-прохиндей и карточный шулер, – поправила Медузия. В своё время она была знакома с дочерью Ягге и её супругом.

– Как ты можешь? Мой Ягун даже в карты играть не умеет! – возмутилась Ягге.

– Кто спорит? Но тогда Гуня две недели назад сам себя обыграл в покер до трусов, – не удержавшись, шепнул Тарараху малютка Клоппик.

– Охо-хох, меняю идеалы на идею! Как подобраться к дракону, сохранив фигуру в её первозданной необугленности? – продолжал рассуждать потомок мага-прохиндея и лысегорской ведьмы.

Увернувшись от очередного огненного плевка, Ягун сосредоточился. Он несколько раз пытался проникнуть в сознание к Лизхен Херц, однако всякий раз натыкался точно на стекло. Ни одной лазейки. Уже только по совершенству этой защиты можно было заключить, с телепатом какого уровня ему приходится иметь дело. Да и с телепатом ли?

Некогда Ягуну приходилось слышать о врождённых зрящих – могучих магах, сочетавших телепатию с зомбированием. Этот наследственный дар передавался через четыре поколения по материнской линии и развивался тяжёлыми тренировками.

А что, если Лизхен Херц зрящая? В этом случае сунуться к ней невозможно и мысли она его должна читать на подлёте. Ах ты, стрекоза глазастая!

Едва Ягун об этом подумал, как его правая рука помимо его воли поднялась и ударила его в подбородок. Не сильно, но особенно и не церемонясь. Играющий комментатор прикусил язык. Лизхен Херц усмехнулась и вновь занялась драконом.

Ягун поспешно заблокировал сознание. Уж что-что, а блоки он ставить умел. Теперь вздумай Херц вновь выкинуть подобную шутку и проникнуть к нему в сознание, она услышала бы только прилипчивую модную песенку с бесконечно повторяющимся припевом.

Повернувшись к Тане, Ягун подал ей знак. Догадавшись, чего от неё хотят, Таня круто нырнула влево и вниз. В тот же миг сам Ягун метнулся вверх и вправо. Приём назывался «растяжка». Крайние головы дракона рванулись в разные стороны, преследуя каждая свою мишень, средняя же продолжала тянуть вперёд. Видимо, растерялась и сама Лизхен Херц, не успевшая заметить, у кого из двоих находится в данный момент мяч.

Два огненных плевка пронеслись близко от Тани. Третий жаром обдал ей щёку. Защитная смазка вспузырилась. Ожидая новых огненных залпов, Таня забрала ещё круче в сторону и мельком оглянулась на Ягуна. Внук Ягге был далеко, и видела она только днище его пылесоса, однако интуиция и опыт подсказали, что Ягун что-то мудрит. И Таня не ошиблась.

Секунд десять спустя Агриппа Эйлах Флюс перестал извергать огонь и сделался похож на большую бестолковую собаку. Дон Жульен удивлённо оглянулся на Херц, а затем негодующе замахал руками и кинулся наперерез Ягуну. Смысл этой жестикуляции был очевиден. Дон Жульен пояснял, что он и его люди сделают с Ягуном после матча, если он и дальше будет плохим мальчиком и не отдаст ему мячик.

Ягун вздохнул.

– Ты хочешь мячик? Так и быть. Лови! – сказал он и послушно бросил Дону Жульену мяч.

Тот с презрительной ухмылкой протянул руку, но уже в следующий миг с воплем полетел вниз. Мяч же, только что отскочивший от лба Дона Жульена, вернулся к Ягуну.

– Сорри… Это чисто случайно оказался заговорённый пас, – пояснил Ягун в серебряный рупор.

Он атаковал, увернулся от удара хвостом, нырнул под левую голову Агриппы, чудом избежал укуса, закружился в воздушном потоке от крыла и забросил пламягасительный мяч прямо в клацнувшую пасть центральной головы.

Послышался приглушённый хлопок. Агриппа Эйлах Флюс окутался магическим сиянием. Он тут же попытался атаковать Ягуна пламенем сразу из трёх пастей – уж больно соблазнительная это была мишень, – однако из его горла вырвался лишь чёрный, унылый дым.

– Есть! Этот мяч наш! 5:3! – крикнул Калиостров.

Тётя Настурция на радостях обняла его и поцеловала в губы. Калиостров вежливо улыбнулся, позеленел и упал в обморок.

– Чего это он? Не думал, что он такой слабонервный! – удивился наблюдавший за ними Тарарах.

– Слишком мало счастья! Слишком много яда! – со знанием дела пояснила Медузия Горгонова.

– Как ты это сделал? Ягун, как ты вообще пробился к дракону? Ты гений! – поражённо спросила у Ягуна Таня.

Играющий комментатор просиял. К комплиментам он относился тем положительнее, чем глобальнее они звучали.

– Я же не совсем чайник… А если и чайник, то, во всяком случае, электрический. Я создал ложное сознание дракона. Совсем на чуть-чуть, зная, что Херц всё равно раскусит. Она и раскусила, но не сразу. Несколько секунд она управляла драконом, которого не существовало. За это время её с Агриппой зомбирующие связи ослабли… А чтобы восстановить новые, нужно пару минут, не меньше! Ломать не строить, пинать не целовать! – сказал Ягун, горделиво созерцая погасшего дракона.

Однако торжествовать было ещё рано. Три мяча оставались в игре, да и счёт был не в пользу команды Магфорда.

– Эразм Дрейфус, до сих пор прятавший одурительный мячик у себя в тазике, приходит к выводу, что наступило его время! Вращаясь вместе с тазом – как только голова не закружится, видно, просто нечему кружиться! – он стремительно атакует Гоярына. Милая английская девушка Кэрилин Курло встречает приближающийся таз серией превосходных сглазов. Слышите звуки? Это сглазы, точно пули, барабанят по бортику таза, за которым укрылся хитрый и коварный гном. Осторожный Дрейфус предпочитает лишний раз не высовываться из таза. Лишь изредка, явно глумясь, он показывает кончик своего колпачка или носок ботинка. Помните детский стишок? «Три мудреца в одном тазу пустились по морю в грозу?»

Замерзайло и Энтроациокуль устремляются на помощь Дрейфусу. Снежная метель залепляет Кэрилин глаза. Пока Кэрилин пытается смахнуть снег с ресниц, Энтроациокуль, стремительно появившись прямо под ней, зачем-то подносит руку ко рту. Бабуся, ахтунг! Поздно! Курло замирает. Чародейская игла вонзается ей в руку. Какое-то время Кэрилин находится в замешательстве – должно быть, пытается бороться с действием магии, а затем, перепутав всё на свете, атакует Трумэна Душа, только что выпущенного на поле, превосходным сглазом. Метла Душа ломается сразу в трёх местах. Тем временем Дрейфус, пересидев в тазике огненную струю Гоярына, забрасывает ему в пасть одурительный мяч. Магия ещё не сработала, а таз, встреченный ударом хвоста, совершает экстренную посадку на песочек. Дрейфус выбирается из него и сердито смотрит наверх… Вспышка! Магия одурительного мяча охватила Гоярына! Кошмар! Мало нам было спятившей Курло! Теперь у нас ещё и спятивший дракон!

Сообразив, что это может означать для Лотковой, которая всё время держалась рядом с Гоярыном, Ягун бросился к ней.

– Улетай, Катька! – заорал он.

Было поздно. Гоярын ударил Лоткову крылом. Её пылесос задымил. Спасаясь от струи пламени, которая вот-вот должна была последовать, Катя спрыгнула с пылесоса и уже у самой земли открыла платок-парашют. Ветер надул его, и она приземлилась вполне благополучно.

– Отлично продумано! Открой она платок чуть раньше – дракон бы её поджарил или перегревшаяся Курло шарахнула бы запуком!

А так тютелька в тютельку! – оценил Ягун. – Моя жена будет если не умнее меня, то, во всяком случае, предусмотрительнее. Женский ум – штука особенная. Чаще бывает или слишком большой градус, или слишком маленький. А вот Катька умна в самую точку – правильно, общепопулярно, без закидонов. Для семейной жизни о большем и мечтать нельзя.

Лоткова, спокойно шествовавшая к скамье запасных, посмотрела на играющего комментатора и вздохнула. Она привыкла к тому, что Ягуна нужно слушать не столько ушами, сколько сердцем.

– 6:3. Чихательный и обездвиживающий мячи до сих пор в игре, – продолжал Ягун. – От того, какому дракону их скормят, зависит судьба матча. Это так банально, что вполне сойдёт за глубокую и оригинальную мыслю. Советую всем записать в свои блокнотики… Рамапапа, Замерзайло, Энтроациокуль и Умрюк-паша атакуют Гоярына. Чихательный мяч у Умрюка. Изредка бабай с ухмылкой перебрасывает его гандхарву Рамапапе. Замерзайло и Энтроациокуль и не пытаются завладеть мячом. Они мчатся вперёд, явно намереваясь заняться Гоярыном и отвлечь его, пока остальные забросят мяч.

Бедолага Гоярын, охмурённый одурительным мячиком, бесится и играет в Герострата со всеми подряд. Хоть у него и одна голова, зато какая! Соваться к нему крайне опасно. Замерзайло вновь рассыпается ледяной крупой. Он стремится запорошить дракону глаза. Одновременно он пропускает вперёд Энтроациокуль, которая пытается уколоть Гоярына своим заговорённым шестом. Нет, наглость-то какая, а?

Таня и Пуппер бросились к Гоярыну, стремясь прикрыть дракона, который ничего не видел в этой ледяной завесе. Помогая им, джинн Фарух выдохнул струю пламени – пусть не такую, как у Гоярына, но достаточную, чтобы растопить ледяную магию Замерзайло. С воем Замерзайло вновь собрался воедино. Теперь он стал вдвое, даже втрое меньше. Две трети его были растоплены пламенем джинна, стали водой и ушли в песок.

– Эдакое финальное размышление на тему гномика! – подытожил Ягун. – Теперь чтобы восстановиться, Замерзайле придётся вернуться в родную Антарктиду. Хотел бы я стать огнедышащим джинном! Пусть не в этой жизни, так в следующей! Но что это? Гоярын бросается в атаку и встречает Энтроациокуль мощным ударом хвоста. Её шест ломается, и ведьма выбывает из игры… Хоть одна хорошая новость. Но кто же всё-таки отберёт мяч у Умрюка и у Рамы, который чей-то там папа? К гандхарву и бабаю просто так не сунешься. Эта парочка подкрадывается к нашему дракону. Им всего-то и осталось, что спровоцировать его на метание огня и затем, пока он не захлопнул пасть, атаковать… Отважный Пуппер стрелой налетает на Рамапапу, однако гандхарв бесцеремонно сгребает его за шиворот и пытается сбросить с метлы! Со стороны это выглядит, словно спятившая горилла из зоопарка поймала третьеклассника! Протестую, это не драконбол! Это избиение малолетних!

На Рамапапу пикирует Танька, но прежде, чем ей удаётся вырвать мяч, гандхарв касается струн своей лютни! Ого-го, лютня против контрабаса! Это круто! Это вам не какой-нибудь барабан против губной гармошки! Но, увы, на этот раз не повезло! На Танькином контрабасе лопаются сразу две струны, и его относит в сторону. Бедная, бедная Танька! Беднее тебя по жизни только бедная Лиза!.. Гандхарв доволен. Он лучится от счастья, как фонящий реактор! Дайте мне стаканчик атомов, профессор!.. Эй ты, Умрюк! Живее всех живых, тупее всех тупых! Не ломай нам Пуппера!.. А-а-а!

И, забыв о рупоре, Ягун ринулся в бой. Таня беспомощно посмотрела на контрабас. Без двух струн он, хотя и держался в воздухе, утратил прежние скорость и манёвренность. Теперь он летал не лучше, чем пружинный диван, который брали напрокат пожилые ведьмы, отправляясь на Лысую Гору.

Тане хотелось заплакать! Да что же эта сборная мира делает! Превратила матч в какие-то магладиаторские бои!

Она скорее почувствовала, чем увидела, что кто-то возник рядом. Она повернула голову и увидела ободряющую улыбку Нутто-Гнутто. Если, конечно, жуткую многозубую улыбку бабая кто-нибудь способен был назвать ободряющей. Для этого нужно было иметь воображение.

Нутто-Гнутто рванулся вперёд. Таня и не предполагала, что массивный бабай способен развить такую скорость. Почти сразу он оказался между Рамапапой и Умрюк-пашой.

– Два сражающихся бабая – это сильно! Это душещипательно, как схватка двух дождевых червячков за один яблочный огрызок! – тараторил Ягун. – В одно мгновение Нутто-Гнутто вырывает мяч у Рамапапы и, стиснув запястье Умрюка, дарит свободу одиноким Пупперам! Освобождённый Гурий имеет вид полузадушенный, но благородный. По ходу дела Пуппер поднимает ручку и вяло шевелит пальчиками, приветствуя своих поклонников. Вот он – страстный английский темперамент! Горяч как мороженое! Поправив чёлочку, Пуппер вместе с Нутто-Гнутто атакует Агриппу. Он отвлекает дракона, вызывая огонь всех его глоток на себя, а Нутто-Гнутто точно и решительно забрасывает мяч в его среднюю пасть! Получай, фашист, гранату! Получи и передай другому! Вспышка! Оглушительным чихом бабая отбрасывает на сотню метров, но всё уже свершилось! 6:5! Невидимки проигрывают лишь одно очко! Теперь для полного счастья осталось забросить только обездвиживающий мячик…

Таня, пытавшаяся добиться от своего покалеченного контрабаса хотя бы минимального послушания, внезапно перестала различать слова Ягуна. Они становились всё тише и тише, словно кто-то постепенно убавлял звук. Вначале она решила, что это иссякает магия серебряного рупора, но почти сразу поняла, что дело в другом. И ей стало жутко, потому что именно в эту минуту она начала ошущать боль.

Локон Афродиты в кармане у Тани раскалился настолько, что прожёг комбинезон. Жар достиг тела. Боль была невыносимой, точно в кожу вгрызлось раскалённое сверло. Она перестала что-либо видеть, слышать, понимать. Осталась одна боль. Не думая ни о чём ином, Таня отпустила гриф контрабаса и схватилась за карман. В ту же секунду ураганный порыв ветра, возникший из ниоткуда, сбросил её с контрабаса. Таня падала и сквозь белую клейкую массу, заполнившую её сознание, понимала, что не сможет произнести подстраховочное заклинание и заклинание смягчённого падения. В мыслях всё путалось, мешалось. Не было ни страха, ни удивления. Ей почему-то казалось, что она падает не вниз, а вверх. И вообще не падает, а скользит по бесконечному золотому волосу, который сплетается с лучами солнца.

Внизу же или вверху – там, куда устремляется её полёт – дрожит металлическая мачта, к которой изредка привязывают резервных драконов. Странная, неостановимая сила притягивает Таню именно к этой мачте, хотя, следуя всем расчётам, упасть она должна была совсем в другой части поля. Она упадёт, и мачта пронзит её насквозь. Даже магии Ягге не залечить такой раны.

«Кто это меня сглазил? Аббатикова? Маланья Нефертити? Лизхен Херц? Энтроациокуль?» – мелькнуло у Тани на миг, но и это было уже как-то неважно. В конце концов, так ли обязательно знать, кто помог поставить последнюю точку, если нить твоей жизни всё равно тянется с небес?

Бейбарсов с криком вскинул свою трость, но смог лишь немного приостановить падение Тани. Магия, противостоящая ему, была гораздо сильнее. Трость Бейбарсова треснула.

Силовая защита поля брызнула магическими осколками. Это Ванька разнёс её двойным Искрисом фронтисом и ворвался на поле на ревущем пылесосе. Стремительная точка пылесоса метнулась наперерез Тане. Ванька схватил Таню за запястье. Некоторое время пылесос был в свободном падении, а затем Валялкин газанул до упора. Длинная реактивная струя вырвалась из трубы. Двигатель взревел. Однако это ничего не изменило: магия была сильнее. Они как падали, так и продолжали падать. Разве что Ваньке удалось немного отклонить Таню от металлической мачты. Возможно, теперь им удастся упасть на песок и хотя бы выжить. Но не успела робко забрезжить надежда, как тётя Настурция поднесла к глазам лорнет.

– Нет, вы видели! Джон Вайлялька спасает эту авантюристку! И на чём? На пылесосе, который эльф-дворецкий украл у меня месяц назад! Его возмутило, видите ли, что я задержала старые ботинки, полагавшиеся ему за пятьдесят лет службы! – сказала тётя Настурция, обращаясь к Графину Калиострову.

– Возмутительно, мадам! Разделяю ваше негодование! Слугам совершенно нельзя доверять! – сказал Калиостров, всё ещё зелёненький после предыдущего поцелуя и не совсем пришедший в себя. – И что вы собираетесь делать? Вернёте пылесос себе, когда они опустятся на поле?

– Ни в коем случае. Я верну его прямо сейчас. Сигналус багус заглушус! – мягко сказала тётя Настурция.

Произнесённые слова прозвучали совсем тихо. Искра, оторвавшаяся от кольца, была совсем слабой. Однако хватило и этого. Пылесос внезапно заглох. Могучая магия, не встречавшая более противодействия, вновь повлекла Таню к роковой мачте.

– Что вы сделали, мадам? – вежливо осведомился Графин Калиостров.

– Я выключила свой пылесос, чтобы это русское жульё не летало на чужой собственности! Запомните, друг мой: всегда надо устанавливать на магическую технику вербальные секретки! Угонщики нынче совсем обнаглели!

– Но они разобьются! – удивился Калиостров.

Тётя Настурция возвела глаза к небу и приложила руки к сердцу.

– Да видит Зевс, я никому не желаю смерти. Я всего лишь распорядилась тем, что принадлежит мне.

– Я уважаю ваши принципы, мадам! Не пожалеть пылесоса ради торжества справедливости! – с умилением сказал Калиостров.

Неумолимая сила влекла Таню к земле, с каждым мгновением разгоняя её всё больше. Мачта приближалась. Рука Ваньки с прежней настойчивостью сжимала ей запястье. И это несмотря на то, что на него проклятие не распространялось. Он вполне мог ещё отпустить её и подстраховаться заклинанием, но не делал этого. И упрямый же ты, Валялкин! И зачем она тебе?

Глава последняя
OMNIA VINCIT AMOR [8]

Кто-то смочил Тане губы и лоб мокрым полотенцем. Таня открыла глаза и увидела Медузию. Доцент Горгонова сидела у её кровати на стуле. На коленях у неё была миска с каким-то остро пахнущим содержимым.

«Яблочный уксус и что-то ещё в этом духе», – подумала Таня. За спиной Медузии угадывалась хлопочущая Ягге.

Медузия спокойно смотрела на Таню, ожидая вопросов. Начинать разговор первой она не спешила.

– Это вы? – зачем-то спросила Таня.

Медузия кивнула.

– Я в магпункте?

Снова кивок.

– Но ещё в Магфорде или уже в Тибидохсе?

– В Магфорде. Матч закончился двенадцать часов назад, – уточнила Медузия.

– И кто победил?

– Об этом спорят до сих пор. Когда с тобой это случилось, Пуппер, Ягун и Бейбарсов размазали сборную мира, как масло по бутерброду. Пуппер забросил обездвиживающий мяч в пасть Агриппе.

– Тогда это победа!

Медузия поправила Танино одеяло и провела по нему ладонью.

– Увы, нет, Татьяна. В спешке Гурий перепутал глотки и метнул мяч не в среднюю пасть, а в одну из боковых! А тут ещё надо было такому случиться – на Агриппу напал взбешённый Гоярын. Одурительный мяч, боюсь, скверно на него подействовал. Он вцепился Агриппе в левую голову – в ту самую, с мячом. И надо же было случиться, что этот проклятый мяч взорвался в пасти у Гоярына… В результате Гоярын отключился и целых два часа не мог шевельнуть даже глазным яблоком. Тарараху пришлось с ним повозиться. У Агриппы же заснула только одна голова и то почти сразу пришла в себя.

– Запутанно всё как-то, – сказала Таня.

– Именно. Ситуация тупиковая. Теперь одни кричат, что победили невидимки, другие – что сборная мира, поскольку магия-то мяча досталась Гоярыну и вообще Пупперу надо было лучше соображать, в какую из трёх голов забрасывать мяч. А поди там сообрази на месте! Там такая толчея была, что головы едва в узел не завязались, – проговорила Медузия с досадой.

Таня попыталась шевельнуть рукой, потом ногой. Тело слушалось неохотно, как чужое. Болела рука, болела ступня. Приподняться и посмотреть на себя Таня не могла, но интуиция подсказывала, что на этот раз обошлось без костеросток.

Воспоминания выплывали из тумана, и вместе с воспоминаниями приходили ужас и тоска.

– Почему я не разбилась? Там же была мачта! – спросила Таня.

Медузия ответила не сразу.

– Тебя подстраховал Ванька, – произнесла она после долгой паузы.

Таня вновь закрыла глаза. Вот сильные руки Ваньки обхватывают её. Вот пылесос тянет её вверх, а далее неведомая сила вновь влечёт её на обломок мачты.

– Да, но у него не получилось. Я помню, как заглох пылесос, – сказала она, восстанавливая прошлое из осколков. Осколки были острые и кололи память.

– Что ж… Тому, кто знает одну половину, нужно знать и другую. Ваньке помог Глеб, а когда и он не справился – Маланья Нефертити. Втроём они ослабили магию. Кроме того, Маланье удалось уничтожить ту торчащую железку. Отклонить твоё падение даже она не смогла… Заклятие, заставившее тебя упасть, было подобрано на славу.

Таня благодарно моргнула.

– А зачем Маланья помогла мне? С какой стати?

Медузия слегка пожала плечами:

– Возможно, она хотела доказать Бейбарсову, что может чуть больше, чем он. А возможно, пожалела тебя. Душа темнеет не в один день, надеюсь, у Маланьи там ещё немало светлого.

– А как Ванька? Он… он жив? – спросила Таня со страхом. Ей пришло вдруг в голову, что она не видит его рядом с собой.

Медузия усмехнулась:

– Да жив твой Валялкин! Ему повезло больше, чем тебе. Проклятие, заставившее тебя упасть, на Ваньку не распространялось. Маланье удалось оторвать от тебя его руку и замедлить падение этого упрямца. Он отделался десятком ссадин, не более… Они с Глебом толклись у твоей кровати, спорили, кому остаться. Я прогнала обоих… А теперь мне очень жаль, но далеко не все наши дела закончены. Одно довольно неприятное дело ещё впереди.

Медузия повернулась и обменялась с Ягге взглядами. Старушка подошла к постели. В руках у неё была большая глиняная чашка, над которой поднимался пар.

– Слушай внимательно, Таня! – сказала Ягге. – Хотя серьёзных переломов у тебя нет, проклятие всё ещё на тебе. То самое, что заставило тебя упасть. Проклятие очень сильное. Сейчас ты как будто в порядке и, возможно, если постараешься, даже встанешь на ноги. Однако это обманчиво. Если ничего не предпринять, через двое-трое суток у тебя отнимутся ноги, а ещё через неделю ты умрёшь. Перед смертью же изменишься так, что даже мумии будут показывать на тебя пальцем, ощущая себя красавицами.

– Это плохая новость. А хорошая какая-нибудь есть? – глухо спросила Таня.

– В какой-то мере. Проклятие можно снять, но тебе придётся кое-что выпить. Предупреждаю, вкус у этого эликсира омерзительный. А о том, из чего это сделано, лучше вообще не спрашивай. Не исключено, что в этом случае ты предпочтёшь умереть, но не пить, – заметила Ягге.

– Я выпью, – вздохнув, сказала Таня.

Медузия помогла ей приподняться, а Ягге, зажав Тане пальцами нос, влила ей в горло содержимое глиняной чашки. Таня, давясь, глотала. Ягге не обманывала. Ничего хуже ей пробовать в жизни не приходилось.

– Рядом с этим помои с дохлятиной показались бы деликатесом, – буркнула она.

Ягге усмехнулась.

– Высокого же ты мнения о моих эликсирах! На этот раз я готова с тобой согласиться. Про дохлятину же распространяться не будем… – заметила она уклончиво.

– Всё? Я могу встать? – спросила Таня.

– Боюсь, что пока нет. Окончательно ты освободишься от проклятия суток через двое. Но ближайшие часы будут не самыми приятными в твоей жизни, – заметила Ягге.

Таня ощутила дурноту. Она поднималась от желудка и, казалось, заполняла всё тело.

– А по-другому снять проклятие было нельзя? – спросила она слабеющим голосом.

– Нет. Это особое проклятие. Оно вошло тебе в плоть, кровь и кости. Проклятие стало частью тебя. Именно поэтому и выходит оно так болезненно.

Таня хотела ещё что-то спросить, но язык её ворочался еле-еле. Она закрыла глаза и стала проваливаться куда-то. Осторожно опустив Таню на подушки, Ягге заглянула в пустую глиняную чашку, понюхала и поморщилась.

– Ну да, верно, ещё сквернее, чем обычно… – заметила она. – А всё потому, что я добавила сон-траву. Ненавижу это зелье. Когда я лечила им в последний раз, мой пациент разбил голову о стену, хотя и был на пути к выздоровлению…

* * *

Таня лежала и смотрела на свечу. Ванька, двое суток просидевший у её постели, под конец сам стал цвета бумаги, однако идти отдыхать отказывался. Незадолго перед тем, как Таня наконец очнулась, Ягге, сжалившись, наслала на него магический сон и вызвала носильщиков, чтобы те отнесли Ваньку в его комнату.

Эльфы, одетые кто в шапочку, кто в один только галстук, хмуро взяли Валялкина вместе с креслом. Один из них из озорства зачем-то потрогал его за нос. Другие в большой задумчивости рассматривали его ботинки и шептались.

– А вот этого не надо! Чтоб у меня без фокусов, ясно? – строго сказала Ягге, выпуская в потолок трескучую искру.

Поняв, что со старушкой шутки плохи, эльфы вздохнули.

И вот теперь среди ночи Таня лежала в одиночестве и смотрела на толстую белую свечу. Её пламя дрожало. Оно то начинало метаться, то замирало, то вытягивалось и горело тонко и остро, отблёскивая на ширмах.

«А не погадать ли?» – подумала Таня.

Она вгляделась в огонь и произнесла:

– Ванька!

Пламя свечи весело дрогнуло, выросло и потянулось к потолку.

– Ага… Попробуем по-другому. Пуппер! – сказала Таня.

Пламя свечи сложилось в витиеватую, трудноопределимую фигуру и начало потрескивать.

– Ург! – тихо произнесла Таня.

Пламя грустно и вопросительно дрогнуло, точно интересуясь, а стоит ли ворошить прошлое.

«Хорошо, что тут Ягуна нет. Он бы сказал: «Ну и зажралась же ты, Татьяна Леопольдовна!» – подумала Таня и, вздохнув, решительно произнесла:

– Крушипёсиков!

Ничего. Никакого эффекта. Таня решила попытаться ещё раз:

– Грызистаканчиков!

Снова ничего. Свеча спокойно горела.

– Ну ладно, ладно… – проворчала Таня, отлично знавшая, что у магии неважно с юмором. Она всё воспринимает буквально. – Бейбарсов!

Свеча зашипела, огонь заметался и погас. Магпункт погрузился во тьму. Лишь белели светлые полотнища ширм.

– Бейбарсов? Меня звали? – насмешливо поинтересовался кто-то.

Дальняя ширма отодвинулась. К Таниной кровати шагнул Глеб. Он был в кожаных брюках и белой рубашке, светившейся в темноте грозным и страшным кладбищенским светом.

– Привет! – сказала Таня машинально, краем глаза проверяя, насколько высоко натянуто одеяло. – Ты здесь давно?

– Не слишком. Но на праздник перечисления имён я успел, – проговорил Глеб.

Он небрежно протянул руку и коснулся свечи длинным ногтем мизинца. Свеча вновь зажглась. Правда, на этот раз огонь был не рыжеватым, а каким-то зеленовато-алым и искрящимся.

– Я забавлялась, – сказала Таня.

Бейбарсов понимающе кивнул:

– Я так и понял. Милое такое развлеченьице.

Тане захотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Например, хрустальной вазой с очередным букетом от Пуппера. С такого расстояния она бы не промахнулась. Да и потом, вазу метать удобнее, чем драконбольный мяч. Вазы буквально созданы для человеческих голов. Цветочки же в них стоят исключительно для маскировки их хищных намерений.

– Зачем ты пришёл? – спросила Таня, ощущая смутную тревогу.

Какая досада, что и Ягге куда-то ушла. В этом пустом магфордском магпункте они абсолютно одни. Многочисленные невидимки, пострадавшие во время матча, лежат в другом, новом крыле.

– Я знаю про локон. Он и сейчас с тобой. Под подушкой. Ты ощущаешь щекой его жар, – негромко сказал Бейбарсов.

– Ну и умница, – отрешённо отозвалась Таня.

Бейбарсов молчал. Таня подумала, что едва ли он вообще слушает, что она говорит. А если и слушает, то небрежно, как обычный детский лепет. Ему нужны вполне определённые слова. Их он и ждёт.

– Знаешь, что такое настоящая ирония? Это когда ты несчастен, но несчастье подмёрзло уже и покрылось льдом. Потом живой слой, кусочек души – и снова лёд. И так много раз. А сверху, на мерзлоте, под холодным солнцем распускаются белые цветы иронии, – сказал Бейбарсов.

Слова были красивые, но Таню они не тронули.

– Ты опоздал на автобус. Места несчастненьких уже заняты Пуппером и Зализиной… И давно, позволь узнать, тебе известно о локоне? – спросила Таня с растущим раздражением.

– Нет. Я стал догадываться о чём-то лишь на крыше, когда ты не выпила кровь вепря. Я понял, что у тебя какой-то сильный артефакт. Артефакт, который делает тебя очень защищённой. И одновременно крайне беззащитной. А ещё через некоторое время я понял, что это за артефакт. Локон Венеры. Он же локон Афродиты. Прядь золотых волос, которая признаёт только одного хозяина. Но очень непродолжительное время.

– И что я должна сделать с этим артефактом, ты тоже знаешь? – спросила Таня, едва узнавая свой голос.

– Разумеется. Обижаете, девушка.

– Ну и чего же ты от меня хочешь?

Бейбарсов резко наклонился к ней.

– Я хочу, чтобы ты произнесла моё имя. Ты колеблешься, а в запасе у тебя осталось всего несколько часов. Затем гнев артефакта обратится на тебя, и ты никогда не узнаешь любви, – сказал он.

– Тебе не стоит беспокоиться по этому поводу, – произнесла Таня.

Ей хотелось убрать с его лица эту самоуверенность. Бесполезно. Бейбарсов и привлекал её, и отталкивал одновременно. Она понимала, что если останется с ним, то всю жизнь будет ощущать себя в положении человека, которого в одно и то же время терзают жар и холод.

– Я хочу знать правду. Правду, зачем я тебе так нужна, – сказала Таня. – Я не верю, что ты мог влюбиться в меня сразу, с первого взгляда. Тут есть ещё что-то, не так ли?

– Ты уверена, что готова к правде? Она будет не слишком эстетичной. Настоящая правда всегда шершава, малопривлекательна и очень непохожа на правду приукрашенную. Приукрашенная правда – гостевой вариант правды настоящей, – серьёзно проговорил Бейбарсов.

Он сел на край её кровати, так близко, что она ощутила ногой его спину, и стал вертеть в руках свою тросточку. На Таню он не смотрел, и она, отдёрнувшая было ногу, успокоилась.

– Думаю, я готова к правде, – ответила Таня.

– Очень дельное уточнение. Между «готова» и «думаю, что готова» путь порой долог, как от мрака к свету. Что ж… Я расскажу тебе. Не вижу смысла скрывать, особенно сейчас, когда локон полыхает затухающим жаром. Моя… наша ведьма, чей дар живёт теперь во мне, Аббатиковой и Свеколт, была давней соратницей Чумы-дель-Торт, – негромко сказал Бейбарсов.

Таня посмотрела на него с ужасом. Пламя свечи заметалось. С грохотом упала одна из четырёх ширм. Глеб же даже глазом не моргнул. Он спокойно произносил это имя. Так же спокойно, как она сама или академик Сарданапал.

– Старухи не слишком жаловали друг друга и вообще виделись нечасто, но у них были общие интересы. Нечто, что связывало их неразрывно. Общий контур тёмной магии. Наша ведьма и Чумиха вместе подпирали его, как атланты подпирают плечами своды Тибидохса. Смерть Чумы сказалась и на нашей ведьме. Ведь теперь весь груз приходился только на её плечи. С этого часа её жизнь пошла на спад, и дар стал тяготить её. Понимаешь? – продолжал Бейбарсов.

– Пытаюсь понять, – честно сказала Таня.

– Но, даже умерев, Чума-дель-Торт ещё пыталась возродиться, пока силы её духа не угасли и не рассеялись в пустоте Тартара. И хотя среди её приспешников было немало таких, кто с радостью распрощался бы ради неё с жизнью и плотью, для возрождения ей требовалось одно-единственное тело. Твоё. Наша ведьма, имевшая в этом деле свой интерес, постоянно наблюдала за тобой. В её землянке был огромный старый чан. В нём день и ночь кипела проклятая кровь семи мертвецов, стерегущих Тартар. Кроме того, у старухи было кое-что принадлежавшее тебе: пара стриженых ногтей, несколько волос, нити из одежды. Их собирали для неё болотные хмыри и другая тибидохская нежить. Это не без её участия возникла та восковая фигурка, которая попала потом к Генке Бульонову, если ты помнишь…

Тане стало зябко. До сих пор, хотя прошло немало лет, она не могла вспоминать об этом спокойно. Старая боль возвращалась и терзала её.

– Каждый вечер… ну или почти каждый вечер… старуха бросала в чан с кровью или твой волос, или нить одежды и размешивала саблей, которой некогда один брат убил другого. Размешивала, а сама неотрывно смотрела в чан, что-то бормоча. Думаю, она пыталась как-то повлиять на тебя, но тебя защищали твой перстень и магия Сарданапала. Академик совсем не прост, хотя и похож на старого чудака. Он был постоянно настороже. Нас ведьма и близко не подпускала к чану, но однажды я сумел провести старуху, используя эффект магического стекла.

– Повесил над чаном осколок запоминающего зеркала? – понимающе спросила Таня.

Бейбарсов ухмыльнулся.

– Не совсем. Я подбросил в чан глаз мертвеца, вырванный из орбиты, а затем достал его и увидел всё то, что увидел он, – хладнокровно сказал Глеб, поворачиваясь к ней.

Таня закрыла лицо руками. И кто её тянул за язык спрашивать?

– С тех пор я частенько проделывал этот фокус, – продолжал Бейбарсов. – И всякий раз в чане я видел тебя. Час за часом, вечер за вечером, день за днём. Несколько лет твоей жизни известны мне во всех деталях. Я просматривал их, точно фильм, иногда быстро перематывая, иногда останавливаясь и возвращаясь назад. Как ты протираешь контрабас, как учишь заклинания, как споришь с Гробыней, как сидишь на лекциях или играешь в драконбол. Никто из смертных не знает о тебе больше, чем я. Как ты ложишься спать, на каком боку засыпаешь, как расчёсываешь волосы. Даже какая у тебя родинка на правой лопатке.

– Бейпёсиков! Ты душевнобольной. Ты перегнул палку! – сказала она слабым голосом.

Взгляд некромага пронизывал её. Ей чудилось: ещё немного и локон Афродиты вспыхнет. Он так разогрелся, что она ощущала неприятный запах горелого пера из подушки.

Таня поджала колени и закуталась в одеяло. Её охватил жар. Теперь она почти боялась Бейбарсова.

– Однажды, когда я в очередной раз прокрался к чану, чтобы достать глаз, чьи-то пальцы схватили меня за запястье. От неожиданности я рванулся и обнаружил, что в кисть мне вцепилась отрубленная рука мертвеца. Рядом послышался хохот. Я повернулся и увидел старуху-ведьму. Она прошептала что-то, и рука стала затягивать меня в чан. Я закричал, боясь, что захлебнусь в крови. Сопротивляться я не мог. Мои силы тогда были втрое меньше, чем теперь, ведь старуха была ещё жива, и её дар не перешёл к нам. Рука почти уже затянула меня в чан, когда старуха внезапно передумала. Пальцы мёртвой руки разжались. Я понял, что моё наказание отложено.

«Так и быть! – сказала ведьма. – Именем Чумы-дель-Торт и своим собственным, я дарю тебе жизнь, хотя некромаг, полюбивший девчонку, недостоин ни солнечного, ни лунного света! Я дарю тебе право любить Таню Гроттер, и она будет единственной, к кому ты сможешь привязаться когда-либо… Жаль, что её дар светлый и я не могу повлиять на неё. Но кто знает, может, твоя любовь прикончит девчонку вернее, чем моя магия? Если же и не прикончит, то испортит, изменит и перечеркнёт всё то хорошее и светлое, что в ней есть. Вдвоём вы станете чёрными крыльями тьмы, и пусть разверзнутся Жуткие Ворота!.. Но горе тебе, если Таня не станет твоей! Твоя жизнь сделается пустой!» Тут старуха расхохоталась и ушла и больше не ворожила у чана.

Бейбарсов рывком встал.

– Думаю, я уже сказал довольно. Осталось главное: если ты не наговоришь на локон моё имя и не свяжешь свою жизнь с моей, я убью себя на рассвете. Дальнейшая жизнь потеряет смысл. А до этого можешь попрощаться с Валялкиным и Пуппером. Я заберу их с собой туда, где темно, холодно и сыро. Кстати, пара часов, чтобы подумать, у тебя ещё есть… – произнёс он и, поклонившись, вышел.

* * *

Едва за Бейбарсовым закрылась дверь, Таня отбросила одеяло и быстро оделась. Её шатало. Всё-таки три дня она провела в постели без движения. Выскочив в коридор, она беспомощно огляделась. Ей нужен был Сарданапал, но как найти его комнату здесь, в Магфорде, где она ничего не знает? Она пошла по коридору, свернула в какой-то проход и отпрянула от неожиданности. Навстречу ей с потайным фонарём в руке шла Рита Шито-Крыто, возвращавшаяся, по своему обыкновению, из какого-то крайне таинственного места.

– О, какие люди! И даже живые! Ну и похудела же ты, подруга! – сказала она, слегка приподнимая брови.

Таня бросилась к Шито-Крыто. Ритка объясняла не то чтобы очень подробно и с большой охотой, но внятно. И что самое ценное, она не задавала вопросов. Вскоре Таня барабанила в дверь академика Сарданапала.

Она ожидала услышать кашель сонного академика, шарканье тапок, голос «кто там?» и готовилась ответить, но ничего этого не произошло. Дверь сразу открылась. Сарданапал стоял на пороге и спокойно смотрел на Таню. Смотрел так, будто давно знал, что она придёт и случится это именно сегодня.

– Проходи и закрывай дверь! Здесь кошмарные сквозняки, что неудивительно. На уровне первомагии Магфорд соткан из тумана, ветра и дождя, – сказал он.

Таня вошла в комнату, по недавно приобретённой привычке осторожно и с запасом переступив порог. Комната показалась ей неуютной. Длинная, с огромными потолками и сырыми стенами. На окне, высоком и узком, легко было вообразить ползущую в бесконечность муху. Кровать с балдахином занимала треть помещения. Все парадные портреты на стенах были заботливо повёрнуты к стене.

– Ничего личного. Всего лишь соблюдаю своё право на конфиденциальность, – пояснил Сарданапал, поймав удивлённый взгляд Тани.

– Вы хотите сказать, что они шпионили? Подглядывали?

– Назовём это каким-нибудь красивым словом. Например, внешняя разведка! – произнёс академик.

– Но при чём тут разведка?

– Люди любят называть самые подлые вещи благородными словами. Например, предательство зовут тактической необходимостью, а ложь – защитной мимикрией.

Сарданапал невесело посмотрел на Таню. Даже неугомонные усы академика и те, казалось, присмирели, обвисли и не делали никаких попыток покуситься на своего давнего врага – бороду.

– Пожалуй, нам стоит поговорить серьёзно. Ты выросла и стоишь на пороге взрослой жизни. Орлёнку пришла пора покинуть гнездо. Детство, как ни хватайся за него, закончилось.

– А магспирантура?

– Ты прекрасно знаешь: магспирантура – совсем не то, что обычное обучение в Тибидохсе. Твою свободу никто не будет ограничивать. Хочешь – лети на Лысую Гору, хочешь – в мир лопухоидов. Две-три лекции еженедельно, четыре магдидатских экзамена, регулярное представление научному руководителю глав магсертации, чтобы видно было, что ты не сачкуешь и не пробуксовываешь, – вот и всё, что требуется от магспиранта. Остальное время ты будешь в свободном парении, искать то место в жизни, где ты пустишь корни впоследствии. Надо полагать, это будет не Магфорд?

– Нет.

Академик с облегчением вздохнул:

– Так я и думал. Орлы не селятся в чужих гнёздах – они строят свои. Но, видимо, ты хотела поговорить со мной не о магспирантуре, не так ли?

– Да… Об одном человеке, – сказала Таня, сжимая в кармане золотой локон. Жар – на этот раз мягкий, не такой, как на поле, – побежал по пальцам к плечу.

Сарданапал опустился в кресло, в котором, видимо, сидел до прихода Тани. Рядом с креслом на стуле истекала воском длинная свеча. Тут же лежала толстая книга в кожаном переплёте с медными застёжками. Сама не зная зачем, Таня задержала на ней взгляд.

– Возьми её. Открой первую страницу… Теперь читай там, где имя автора! – велел Сарданапал.

– Лео… Леопольд Гроттер, – дрогнувшим голосом прочитала Таня.

Академик грустно кивнул.

– Именно. «Книга снов, которые не стали явью». Занятная книга, которая день ото дня становится всё толще. Но бывают дни, когда она становится тоньше – и это хорошие дни. Твой отец подарил её мне в день, когда закончил магспирантуру. Это его магсертация.

Таня погладила книгу по переплёту, торопливо пролистала. Книга была рукописной. Почерк не имел ничего общего с каллиграфией – стремительный, быстрый, в конце строк часто обрывающийся вдохновенным водопадом букв. Таня узнавала руку отца. Случайно открыв книгу на одной из последних страниц, она с удивлением обнаружила, что чернила свежие, невыцветшие, а дата совсем недавняя. Всего год назад. Но как же её отец мог писать это, когда его давно нет?

– Магия книги запомнила его руку, которой были заполнены первые страницы. Ничего удивительного. Три десятка лет – не тот срок, когда волшебство теряет силу, – вполголоса пояснил Сарданапал. – Меня поразило другое. Та запись, которая появилась три дня назад… Разумеется, всё можно списать на собственную магию книги и не придавать этому значения, но стиль уж больно не похож на обычный язык книги. Среди обычных магических формул, просчёта вероятностей грёз и уравнений темпорального чародейства – нечто иное.

– Вы думаете, это мог написать мой отец?

Академик таинственно улыбнулся.

– Твой отец в Потустороннем Мире, связь с которым во все времена оставляла желать лучшего. Все выводы здесь относительны. Просто прочитай и думай сама, – сказал он уклончиво.

Таня нерешительно открыла последнюю из заполненных страниц книги. На границе белой бумажной пустыни, которая не заполнилась ещё событиями и мыслями, темнела короткая запись.

«Окупается только верность. Пурга иллюзий заметает путь», – прочитала Таня.

– И это всё? – спросила она.

– Всё. Думаю, именно в этом ты должна искать ответ на вопрос, который собираешься задать мне.

Таня молчала, вглядываясь в буквы. Ей чудилось, что они способны сказать нечто большее.

«Окупается только верность – это о Ваньке. А иллюзии – это Глеб. Но почему именно так?» – подумала она с лёгкой обидой. И опять сомнения закружили её.

– Сложнее всего – ежедневное достоинство, – уверенно произнёс Сарданапал. – День за днём, час за часом, особенно в часы, когда вокруг всё темно и безрадостно. Для этого нужно больше всего сил и мужества. Быть хорошим и ослепительным по выходным и вечерам пятниц не так уж и сложно. Поддерживать ровный спокойный свет каждый день в сотни раз сложней. Можно с воплем броситься под танк и взорвать его, и это будет красивый поступок, но это не означает ещё, что у того, кто сделал это, хватило бы сил на ровное повседневное мужество. Спокойное горение, способность к самопожертвованию намного предпочтительнее истерической доблести.

– То есть Бейбарсов – нравственная пустышка?

– Да, малышка. Детские впечатления, особенно первые – великая вещь. Я бы даже сказал: главная, иначе мы не забирали бы в Тибидохс десятилетних детей. Глеб же видел в своей жизни слишком много зла. Возможно, он сопротивлялся ему какое-то время, но после произошло то, что должно было произойти. Мрак стал его частью, такой естественной, что он дышит мраком как воздухом. Он живёт тьмой, думая, что он её хозяин. На деле же тьма давно владеет им. Чёрная ведьма выбрала его недаром: она увидела в нём задатки человека, который сможет принять и вместить её страшный дар. Надеюсь, когда-нибудь Глеб сумеет справиться с этой тьмой в себе, но лучше, если он сделает это не за твой счёт.

– Но ему надо помочь. Вдруг я смогу его изменить? – сказала Таня.

Сарданапал мягко посмотрел на неё.

– Ты не задумывалась, почему в Тибидохсе два отделения? Тёмное и светлое? Не потому ли, что каждый рано или поздно делает выбор? Если бы существовала магия, которая превращает зло в добро, не сомневайся, я бы давно ею воспользовался. Но, увы… Зло древнее любой магии. Возможно, Бейбарсову кажется, что, получив тебя, он исправится, но это заблуждение. В первый же день ему захочется чего-нибудь ещё. Ещё какого-нибудь штриха для счастья, какого-нибудь пустяка, который, увы, опять же нельзя получить, не прибегнув к некрочарам, не переступив через волю и желание другой личности. Он будет обманывать себя и тебя, говоря: «Я стану лучше, только когда получу вот эту последнюю вещь. А пока извини: не могу!» И каждый раз граница будет отодвигаться всё дальше, пока не исчезнет совсем.

– И я не смогла бы помочь ему? Ведь он же любит меня! – сказала Таня.

Сарданапал провёл рукой по бороде:

– Не хочу тебя разочаровывать, любовью тут и не пахнет. Больше это похоже на страсть или манию. Ты слишком слаба, чтобы вычерпать всю его тьму. Тем, кто слаб, следует держаться подальше от искушений. Иначе повторится история с бабочкой, которая хотела затушить крыльями лесной пожар.

– Тонешь сам – топи другого. А почему не так: тонешь сам – спаси другого? – сказала Таня с вызовом.

Академик внимательно посмотрел на неё. Его глаза странно поблёскивали.

– Я понимаю тебя и что тобой движет. Но полно… Действительно ли нуждается в спасении тот, кому ты хочешь помочь? Раз уж мы заговорили о тех, кто тонет, что ты знаешь о русалках?

– О таких, как Милюля? Почти всё.

– Нет. Милюля русалка пресноводная, болотно-озёрная. Я говорю о настоящих морских русалках. Помнится, лет триста назад у них была распространена одна игра. Ночью, в полный штиль, одна из русалок подплывала к кораблю, высовывалась из воды и кричала стоявшему на вахте матросу: «Помогите, прошу вас!» Что видел моряк в лунном свете? Красивую длинноволосую девушку, протягивающую из воды руки. Девушку, обещающую любовь и счастье тому, кто спасёт её. Матрос слышал жалобные крики, видел блестящие глаза и прыгал с корабля в воду. Хохочущая русалка обвивала его нежными руками и утаскивала на дно, целуя в захлёбывающийся рот. Последнее, что видел моряк, был блестящий рыбий хвост и темнеющий корпус корабля, который становился всё меньше, меньше…

Академик замолчал. Таня испуганно отстранилась, таким ярким был нарисованный образ.

– А не бывало ли так, что тонула настоящая, живая девушка? И трусящий моряк, опасавшийся нарваться на русалку, не бросался в воду? Девушка тонула, и он не получал ни счастья, ни любви? – спросила Таня.

Сарданапал кивнул:

– Думаю, бывало и такое. В одном случае на тысячу – возможно. Но чаще мечтатели и романтики отправлялись на дно. Однако существовал ещё и промежуточный вариант – вариант осторожных. Всегда можно было спустить шлюпку или бросить девушке спасательный круг. И в том и в другом случае русалки сразу уплывали… Прежде чем очертя голову бросаться с корабля, не грех подумать хотя бы немного.

– Спасательного круга может не оказаться под рукой, а шлюпку спускать слишком долго, – возразила Таня.

Академик подошёл к окну и стал смотреть на мокрый от дождя магфордский парк.

– Не стану спорить. Это только кажется, что правда одна. На самом деле их много, и они часто противоречивы. Есть правда ягнёнка, который хочет жить, и правда волчицы, у которой в норе голодные волчата. Кроме того, существуют сотни поддельных правд. На один истинный алмаз всегда приходится десяток фальшивок, – заметил он.

Таня стиснула локон Афродиты так, что ногти врезались в ладонь. Скоро рассвет, а это значит, что Бейбарсов уже ждёт её ответа.

– Покажи мне то, что ты держишь в ладони! – вдруг попросил академик.

В замешательстве Таня положила локон на стул рядом с книгой снов. Академик отошёл от стекла и наклонился над стулом, близоруко разглядывая артефакт. Один из его усов потянулся к локону.

– Хм, интересно… Я ещё в Тибидохсе догадывался, что у тебя один из древних артефактов. Мой перстень повелителя духов замечает такие вещи, – пояснил академик, протягивая руку.

– Осторожно! Не касайтесь его! – воскликнула Таня.

– Не беспокойся! Ни один артефакт, который изначально не является порождением хаоса, не причинит мне вреда. Исключение составляют лишь немногие, – сказал Сарданапал.

Он коснулся локона своим перстнем, а затем спокойно взял его. Прядь волос, полыхая, лежала на широкой ладони главы Тибидохса. Сарданапал провёл по ней пальцем. Таня видела, как вслед за пальцем академика тускнеющая прядь медленно меняет цвет.

– О, заговор на артефакт! Такое случается редко! Просто прелесть как выполнен: аккуратненько, незаметно! Прекрасная работа! – сказал академик почти с умилением.

– Заговор на артефакт? – непонимающе повторила Таня.

– Разумеется. Локон попал к тебе соответствующим образом подготовленным. Собственно, потому и попал, что кому-то очень этого захотелось. Надеюсь, ты не произносила ничего опрометчивого? Никаких имён?

Сарданапал повернулся к ней. Глаза академика из-под полуприкрытых век глянули неожиданно остро.

– Нет, – чуть запнувшись, ответила Таня.

– Правильно сделала. Твоя осторожность тебя спасла. А ещё осуждала тех матросов, кто бросал спасательный круг, не прыгая сам.

– Почему?

– Чтобы артефакт соединил судьбы, нужно произнести два имени, не так ли? Своё имя на один конец пряди и имя избранника – на другой. Не так ли? Так вот, одно имя уже произнесено. Артефакт тебе достался уже наполовину использованным. Ты сказала бы два имени, но услышано было бы только одно. Имя избранника. В результате локон соединил бы совсем другие судьбы.

– Аббатикова! – вполголоса произнесла Таня. Ей казалось, что теперь она знает правду. Вот кто подбросил ей этот коварный артефакт!

– А вот Жанна как раз здесь ни при чём, – сказал академик. – Насколько я понимаю, она действительно была увлечена Глебом и даже, возможно, не слишком тебя любит, но никаких подлостей она себе не позволяла. Не бери дурного в голову и тяжёлого в руку… Сдаётся мне, что артефакт тебе подбросила…

Сарданапал вновь поднёс свой перстень к локону, анализируя магию. Его усы хищно вздыбились.

– Да, так и есть. Зализина. Ошибки быть не может. Всё слишком явно. Магия неповторима, как отпечатки пальцев! – сказал он с неприязнью.

Таня восприняла слова Сарданапала неожиданно спокойно. На Зализину она не могла даже злиться. Чтобы злиться, надо хотя бы немного уважать этого человека.

– Но почему Лизон сама не произнесла два имени, если изначально локон был у неё? Сказала бы своё имя и Ванькино – вот и все дела, – заметила она.

– В том-то и вопрос. Видишь ли, Ванька – а именно за ним она вела охоту – не так прост. Как маг он вполне обычен, но у него сильная врождённая защита. Иногда лопухоиды называют это «мудрое сердце». Он настолько тебя любит и так чудовищно верен, что, произнеси Зализина его имя, даже локон Афродиты был бы бессилен соединить их судьбы. Думаешь, Лиза никогда не подсылала к нему магфиозных купидонов? Десятки раз начиная с тринадцати лет. Порой он был истыкан их стрелами, как ёж, сам об этом не подозревая. Мы с Меди, признаться, забавлялись, наблюдая, как она укрепляет Ваньке иммунитет. В результате Лиза сделала Ваньку исключительно устойчивым к любовной магии, особенно к той, что исходит от неё. Теперь единственный её шанс – чтобы его имя произнесла ты. Магически твоё слово крайне весомо. Сердце-то Ваньки повёрнуто именно к тебе. Твоё слово и магия локона – и всё: Ванька навеки прикован к Зализиной.

– Это она накладывала на меня проклятия всё время, да? – спросила Таня.

Сарданапал кивнул.

– Похоже, она совсем потеряла голову. Думаю, тогда, на драконбольном поле, когда ты едва не погибла, Зализина вспылила, заметив, что Ванька смотрит на тебя с сумасшедшей нежностью. И потом эти манипуляции Ваньки с пылесосом тёти Настурции… Думаю, от Зализиной они тоже не укрылись. Ведь она глаз с него не спускала.

– Но это же мерзость! – сказала Таня с негодованием, вспоминая вечно недовольное, с поджатыми губами лицо Лизы.

Академик провёл рукой по волосам. Перстень повелителя духов, отражая огонь свечи, отбрасывал на стену с полдесятка колючих зайчиков.

– А кто тебе сказал, что в любви не бывает обмана? Такой уж это вздорный мирок. Нередко банк срывает тот, у кого на руках не карты даже, а так – веер швали.

– Но как локон Афродиты вообще оказался в шкатулке, которую подарила Ягуну Склепова?

Академик пожал плечами.

– Дело случая, не более того. Не окажись у Ягуна подходящей шкатулки, Зализина воспользовалась бы каким-нибудь другим телепортом. В Тибидохсе их с избытком. Самое досадное, что мы ровным счётом ничего не можем предпринять. Выгнать её из Тибидохса? Поздно, поезд ушёл. Заточить в Дубодам? Изначально не наш почерк… Полагаю, единственное, чем мы в состоянии ей ответить… вернее, «мы» здесь неуместно… Ответить можешь только ты. И ты знаешь, как.

– Выбрав Ваньку?

Академик пожал плечами.

– Твоя жизнь – тебе и раскладывать пасьянс. Я сниму с локона Афродиты магию Зализиной. Не думаю, что это будет просто, но я надеюсь, что как маг, да простят мне нескромность, я умею несколько больше, чем пятикурсница. Когда я очищу локон, ты сможешь произнести два имени. Своё и имя того, кого ты выберешь… Причём желательно сделать это в ближайшее время. Часа через три локон Афродиты окончательно погаснет.

– Я бы выбрала Ваньку. Но Бейбарсов… Он убьёт себя и грозит убить Пуппера и Ваньку.

– Он сам тебе это сказал? – спросил Сарданапал с каким-то неприятным, колким выражением лица.

– Про Пуппера и Ваньку?

– Нет. Что он убьёт себя?

Таня кивнула, не поднимая глаз. Внезапно она услышала странный звук. Сарданапал расхохотался. Таня не верила своим ушам.

– Некромаг? Покончить жизнь самоубийством? Я правильно расслышал? – повторил академик.

– Что здесь смешного? – спросила Таня с негодованием.

– Старый трюк профессора Клоппа. Он пользовался им, когда был молод. Как специалист по зельям, он готовил какой-нибудь мудрёный отвар, подходил к девушке, которая не обращала на него внимания, выпивал его залпом и падал у её ног, бледный как поганка. Разбитая склянка дымилась на полу. Пролившаяся жидкость бурлила и меняла цвет. Девушка кидалась к Клоппу, а он слабым голосом говорил, что отравился от безответной любви страшным ядом, от которого есть только одно противоядие – поцелуй… И, разумеется, немедленно получал его, постепенно оживая по ходу дела.

– Профессор Клопп? – недоверчиво спросила Таня.

– Да, дорогая моя. Все когда-то были юны и делали глупости. Вспомни сегодняшнего Клоппика. Если он до сих пор не разнёс Магфорд, то лишь потому, что Тарарах по моей просьбе ходит за ним по пятам.

– И что, в склянке действительно был яд?

– Разумеется, нет. Что-нибудь безобидное, но жуткое на вид. Метод был безупречен. Проблема в другом: Клопп использовал его слишком часто, причём с разными девушками. И, разумеется, всякий раз история получала огласку. В общем, не прошло и трёх месяцев, как на травящихся Клоппов перестали обращать внимания. Клопп мог травиться теперь сколько угодно – его в лучшем случае погладили бы по головке. Именно тогда он с горя завёл себе крысиные жилетки и повесил на живот ложку на цепочке… – сказал академик с улыбкой.

– Клопп не Бейбарсов. Глеб настроен серьёзно! – сказала Таня.

– Ты уверена, что разница так велика?

– Уверена.

– Вынужден тебя разочаровать. Помнишь, я спросил, действительно ли Бейбарсов сказал, что убьёт себя? И ты ответила «да». Так вот: некромаг не может убить себя, и уж Бейбарсову-то это отлично известно. Это была ложь.

– Но почему?

– Потому что Бейбарсов – некромаг. Читай между строк, девочка! Некромаг не может умереть, пока не передаст кому-то свой дар. Дар же он может передать не раньше, чем истечёт сто лет со дня его получения. На более короткие сроки данные потусторонние депозиты не оформляются.

– А если Глеб что-то сделает с собой?

– Раны зарастут, даже если Бейбарсов прокрутит себя в мясорубке, да простят мне эту нездоровую шутку. Слышала о мёртвой воде, которая сращивает разрубленных богатырей? Тот же некромагический эффект. Правда, можно заковать некромага в цепи и похоронить на океанском дне. Или бросить в лаву Тартара. Но не думаю, что Бейбарсов на это пойдёт. Скорее всего, он рассчитывал на какой-нибудь простенький цирк. К примеру, вонзить себе в грудь кинжал или спрыгнуть с башни, зная, что ничего не случится.

Таня хотела возразить, сказать, что Глеб прыгнет и в лаву, если потребуется, но слово «башня» неприятно резануло ей слух. Она вспомнила сцену на крыше, когда Глеб протягивал ей чашу с кровью вепря и грозил шагнуть вниз, в пустоту… Так, значит, он обманывал её? Этот прыжок был для него не опаснее, чем прыжок с обычной тумбочки. Достигаем своего любой ценой, и плевать нам на условности? Ну-ну, господин Солислоняткин, вы будете неприятно удивлены!

– А дуэль? Значит, тоже? – спросила она упавшим голосом, испытывая даже не негодование уже, а страшное сосущее разочарование в человеке.

Сарданапал забарабанил пальцами по подлокотнику кресла.

– Разумеется. Дуэль Бейбарсова с Ванькой была подлой изначально. Неравной. Ванька своим Искрисом фронтисом ничего не сделал бы Глебу, даже выпусти он в него сто искр… Мне очень жаль, Таня. Не волнуйся, о Бейбарсове я позабочусь! Пуппер и Ванька не пострадают. Мне доводилось и раньше иметь дело с некромагами.

Таня твёрдо посмотрела на него:

– Не надо. Я разберусь сама.

– А ты справишься?

– Надеюсь, да…

Академик задумчиво куснул ус.

– Что ж… Как хочешь… Так что же локон? Снять заклятие?

Таня покачала головой:

– Нет. Пусть всё остаётся как есть.

Академик непонимающе моргнул.

– Сама ты не справишься. Тут магия особого рода.

– Я понимаю. Но всё равно не надо, – сказала Таня, протягивая руку за артефактом.

Академик схватил её за запястье. Он был взволнован.

– Погоди! Ты понимаешь, чего себя лишаешь? Ты не сможешь никого никогда полюбить! Ты проживёшь жизнь убогим манекеном, лишённым даже возможности испытать когда-либо чувство! – воскликнул он.

– Чашу судьбы никогда нельзя выпить до конца, – таинственно ответила Таня. – Вы обещаете не вмешиваться?

Сарданапал грустно кивнул.

Таня осторожно высвободила руку, взяла локон и вышла из кабинета. Уже рассветало. В дальнее окно бил сероватый свет.

Спустившись на этаж, она поняла, что её ждут. Она увидела Глеба. Поодаль маячил Пуппер и ещё дальше по коридору Ванька. Все трое упорно делали вид, что незнакомы. Таня закрыла глаза и открыла их, надеясь, что кошмар рассеется. Это было как в дурном сне. Не доставало только Урга.

Бейбарсов решительно подошёл к ней.

– Время истекло. Ты выбрала? – спросил он жёстко.

– Скажем так: я уже почти уверена, что определилась, – ответила Таня.

– Отлично. Мой выстрел ещё за мной! Выберешь Валялкина – станешь вдовой. А потом настанет черёд Пуппера.

– И ты это сделаешь?

– Ты знаешь, что да!

– И себя убьёшь? – тихо спросила Таня, не глядя на него.

Бейбарсов, помедлив, кивнул. Таня испытала почти физическую боль. Нет, Сарданапал не ошибся. Бейбарсов лгал ей.

Таня достала локон. Почти вся прядь погасла, лишь середина пылала. Казалось, ещё немного, и локон распадётся на две половины, которые никогда не срастутся. Он весь был как проволока, накалённая над огнём.

Лицо Бейбарсова стало хищным и неприятным.

– Меня! Скажи моё имя! – крикнул он.

Поняв, что речь идёт о чём-то чудовищно важном, определяющем, Ванька метнулся к ним с явным намерением вцепиться в Бейбарсова. Продолжая смотреть на неё, Глеб сделал быстрое движение рукой, и их с Таней отгородила прозрачная мерцающая стена. Ванька налетел на неё грудью и застыл. Пуппер тоже подбежал к прозрачной стене, но в отличие от Ваньки не бросался на неё, а просто мученически наблюдал.

Таня поднесла локон к лицу и на всякий случай коснулась его перстнем, хотя не исключала, что магия сработает и без этого. Локон сворачивался, точно от жара, втягивался в небытие. Терпение его иссякало.

– Я! Или я убью их! – снова крикнул Глеб. В этот миг он был страшен, как Вий. Казалось, сила множества мертвецов поднялась в нём.

Таня до крови укусила губу. Ей хотелось, чтобы боль помогла ей решиться.

– Что ж… Как скажешь… Бейбарсов! – решившись, произнесла Таня.

Глеб отпрянул от пугающе яркого света. Локон Афродиты окутался золотой пылью. В следующий миг он рассыпался в руках у Тани. Ей показалось, что с ладони её слетел пепел, но пола так и не достиг. Поры времени втянули артефакт.

Таня тревожно вскинула глаза на Глеба. Она не была уверена, что магия сработала. Бейбарсов стоял неподвижно, тяжело дыша, изредка, точно в задумчивости, проводя рукой по лицу.

Потом он покачнулся, шагнул, и магический барьер вдруг исчез. Ванька рванулся, чтобы броситься на Бейбарсова, но внезапно застыл в недоумении. Кто-то бежал к ним по коридору, опрокидывая вазоны с розами. Это была Зализина. Таня на всякий случай отодвинулась, чтобы не попасть под Зализину, как под электричку.

Но Зализина её даже не заметила. Она подбежала к Глебу и повисла у него на шее с такой страстью, что Бейбарсов не устоял на ногах. Оба упали, едва не сшибив благоразумно попятившегося Гурия Пуппера.

Но Тане важно было другое. Она напряжённо всматривалась в лицо Бейбарсова. Казалось, он оглушён. Его собственный тёмный дар сопротивлялся магии локона и уступал постепенно, толчками. Но уступал, уступал!

И лишь минуту спустя Таня увидела, что рука Бейбарсова неуверенно приподнялась и нежно погладила Зализину по волосам. На Ваньку, удивлённо стоявшего рядом, Лиза обращала теперь внимания не больше, чем на пятно на обоях. Её лицо потеряло выражение вечной обиды и обделенности. Если прежде весь мир был должен Зализиной (так, во всяком случае, той казалось), то сейчас он отдал все долги. Глядя на Лизон, вполне умиротворённую и довольную, хотелось сказать: «Ну не такая уж наша Лиза теперь и бедная!»

Бейбарсов, окончательно сдавшийся магии любви, тоже выглядел счастливым. Правда, счастье у него было какое-то ищущее, недоверчивое. Но счастье, как зубная щётка, у каждого своё.

Тане стало даже слегка завидно. Эти двое были так самодостаточно счастливы, что окружающий мир для них стал не больше чем декорация.

Заметив, что Таня на них внимательно смотрит, Бейбарсов сердито вскинул на неё глаза.

– Девушка, что вы тут стоите? Вам что, заняться нечем? Проблемы в личной жизни? – спросил он с раздражением.

– Пожалуй, что уже нет… Извините! – сказала Таня и поспешно отвернулась, пряча улыбку.

Всё же совесть её была не совсем спокойна. Решать за Бейбарсова и Лизу было несправедливо. С другой стороны, эти двое с такой бесцеремонной настойчивостью лезли в её судьбу, что она просто защищалась. Да и так ли плохо всё устроилось? О дальнейшей судьбе этой парочки позаботится локон Афродиты.

Взяв поражённого Валялкина за рукав, Таня повела его за собой. Ванька что-то бормотал, недоумённо оглядываясь на Бейбарсова и Зализину, которые вновь забыли об их присутствии. У Тани, однако, не было сейчас никакого желания что-либо объяснять. Ещё успеется. Так или иначе, а магию локона она задействовала. Условие соблюдено, а её собственная возможность любить и быть любимой не перечёркнута. Правда, теперь придётся обойтись без любовной магии, но это даже и к лучшему.

Естественная любовь и натуральные продукты всегда лучше суррогатов.

– Ну вот! – сказала Таня, улыбаясь Ваньке. – Теперь у вас есть шанс, господин Валялкин! Сдаётся мне, всё у нас будет хорошо, если ты не станешь… если мы оба научимся доверять друг другу и не создавать проблем там, где их нет.

Ванька попытался что-то сказать, но она зажала его рот ладонью. Не хватало ещё сейчас поссориться. Меньше скажешь – меньше наломаешь дров. Все беды этого мира именно от слов.

– Кстати, сегодня ночью по дороге к Сарданапалу я догадалась, кто подарил мне то платье на выпускной. Ты. Только ты мог чувствовать меня так хорошо. Ты выбрал его и прислал, потратив все свои деньги, а потом вдруг понял, что две картинки – какой ты представлял меня и той, что я стала, – не накладываются. Ты всё равно больше любил меня в джинсах и свитере, то есть такой, какая я есть. Так это был ты? Я не ошиблась?

Ванька улыбнулся. Таня поняла, что не ошиблась, и благодарно прижалась к его плечу лбом. Ну и вымахал же он за последний год. Не Бульонов, конечно, но тоже в транспорте не потеряется.

– Доверять друг другу и не создавать проблем! До-ве-рять! – повторила Таня. – Это пока удаётся тебе хуже, чем жертвовать собой. Но я очень надеюсь, что ты научишься.

Пуппер умилённо наблюдал за ними. Потом подошёл и молча соединил их руки. В глазах у него блестели слёзы. Прежде чем Таня и Ванька успели что-то сказать, Гурий быстро повернулся и, спотыкаясь, убежал.

* * *

На следующий вечер драконбольное поле вновь наполнилось людьми. Провожали русских магов, которые вот-вот должны были улететь в Тибидохс.

Поклёп Поклёпыч сосредоточенно заколачивал Милюлю в бочку. На этот раз он собирался везти её сам, не доверяя джиннам, с которыми непостоянная русалка успела обменяться номерами зудильников. Русалка уже соскучилась по родному заболоченному пруду и гнала волну, прося Поклёпа поторопиться.

Великая Зуби и Медузия озабоченно пересчитывали пятикурсников, пытаясь определиться, все ли собрались. Однако ученики всё время переходили с места на место и их получалось то больше, чем нужно, то меньше. Положение осложнялось тем, что было много провожающих. Наконец, потеряв терпение, Медузия применила заклинание, заставив всех на минуту замереть ледяными столбами, которые она хладнокровно и сочла. Когда же все оттаяли, у многих немедленно начался насморк.

Тарарах обходил Гоярына, в разных местах касаясь его чешуи. Питекантропа беспокоило, в достаточной ли мере дракон пришёл в себя после обездвиживающего и одурительного мячей и готов ли он к перелёту.

Гробыня лавировала между Гуней и Шейхом Спирей, кокетничая с обоими так отчаянно, что оба были окончательно сбиты с толку. Все мысли их спутались в морской узел. Зато сама Склепова была довольна. Оба казались ей страшными дураками. Умных мужчин она, впрочем, не переносила, находя их малополезными в хозяйстве и личной жизни. И вообще мысли Склеповой уже занимали Лысая Гора и совместное с Вием телешоу. Ну берегитесь, знаменитые покойники! Гробыня Склепова, девушка-судьба, готова приняться за вас всерьёз.

Пипа уже уселась на гимнастическую скамью. На этот раз, вырабатывая характер, она собиралась лететь без страховки. Озабоченный Бульонов топтался рядом, позванивая цепями.

– Пенелопа, ну можно я тебя кандалами прикую? Ну можно? Высоко ведь! – то и дело спрашивал он.

– Отстань, маньяк! – с хохотом отвечала Пипа.

Зализина на часах с кукушкой и Бейбарсов в ступе умчались в Тибидохс ещё утром. Им хотелось побродить по побережью. Поклёп принялся было гнать волну, утверждая, что вразброд только коровы ходят на водопой, но Сарданапал неожиданно поддержал их и позволил улететь, чем ужасно изумил завуча.

Сам академик Сарданапал, крайне довольный, тряс в данный момент руку декану Магфорда. Прощались они гораздо теплее, чем приветствовали друг друга при встрече. Должно быть, оба надеялись, что следующая их встреча состоится лет через двадцать, не раньше, а до того они будут обмениваться лишь поздравительными магограммами.

Ягун, измаявшийся от нетерпения, в пятый раз садился на пылесос и слезал с него, чтобы ещё раз всё проверить. Катя Лоткова привязывала на трубу своего пылесоса амулеты. Ягун от нечего делать хотел было с ней поссориться, но, зная, что это невозможно, вздохнул и только ещё раз помирился. Они делали это постоянно: мирились без ссор. Во многих отношениях это было гораздо приятнее.

Таня и Ванька стояли поодаль, у драконьего хвоста. Контрабас лежал в футляре. В суете у Тани не было времени заняться его струнами, и вместе с Ванькой она собиралась лететь в Тибидохс на драконе. По дороге они планировали отстать – дракону вполне мог помешать встречный ветер, чем не убедительная причина, – и пару часов покружить над океаном.

С того места, где они с Ванькой стояли, Тане виден был весь её курс. Ей захотелось сделать групповую фотографию, но, во-первых, у неё не было фотоаппарата, а, во-вторых, магическая фотография вещь особенная. Один какой-нибудь зануда, случайно попавший на снимок, будет потом ворчать из рамки несколько десятилетий и окончательно испортит всем настроение. Если, конечно, среди других снявшихся случайно не окажется людоеда.

Вот они стоят на драконбольном поле. Вчерашние однокурсники. Завтра их дороги разбегутся. Но всё равно ощущения грусти, глухой тоски не было. Глупо говорить «прощай», потому что встреча всегда может состояться, причём в самый неожиданный момент.

Примечания

1 Другим прощай часто – себе никогда (лат.). Публий Сир, «Сентенции».

2 Счастлив, кто мог познать причины вещей (лат.). Вергилий, «Георгики», II.

3 Оказанное доверие обычно вызывает ответную искренность (лат.). Тит Ливий, «История», XXII.

4 Плохо то решение, которое нельзя изменить (лат.). Публий Сир, «Сентенции».

5 «Ода на день восшествия на Всероссийский престол Её Величества Государыни императрицы Елисаветы Петровны» М. В. Ломоносова.

6 Хвастливый осёл! Ты останешься ослом на веки веков (лат.).

7 Молва растёт на ходу (лат.).

8 Любовь побеждает всё (лат.). Вергилий, «Эклоги».

|⟩⟨|
⟨||⟩