11. Таня Гроттер и перстень с жемчужиной

После окончания Тибидохса прошёл год. Время всех разбросало, всё перемешало. Таня и Ягун остались в магспирантуре. Семь-Пень-Дыр, Попугаева и Зализина перебрались в мир к лопухоидам. Гробыня Склепова с Гуней обосновались на Лысой Горе. Ванька забрался в лесную глушь и живёт вдали от мира, общаясь лишь с лешаками. Правда, иногда купидончики приносят Тане от него письма…

У неугомонного Ягуна возникает идея устроить вечер встречи выпускников и собрать весь курс вместе. И вот приглашения разосланы, гости собрались. Казалось бы, всё как прежде, но не совсем…

Бессмертник Кощеев хочет перевести школу с острова Буяна в Заполярье, где вечная мерзлота. Для этого он присылает в Тибидохс ревизора Зербагана, которого связывает с островом некая тайна…

Habent sua fata libelli pro capite lectoris. [1]

Глава 1
Лысый чиновник с Лысой Горы

«Но, – добавлял он, – когда я вижу, как тщательно уложены его волосы и как он почёсывает голову одним пальцем, мне всегда кажется, что этот человек не может замышлять такое преступление, как ниспровержение римского государственного строя».

Цицерон о Цезаре [2]

– Коты и клизмы! – сказал Тарарах.

Медузия взглянула на него вежливо и холодно.

– Прости, Тарарах, но я женщина тёмная и не постигаю творческого полёта твоей мысли. Не мог бы ты выражаться яснее?

– Коты и клизмы. Катаклизмы. Я предчувствую их близость, – уточнил питекантроп.

– Пещерный юмор!

Одна из прядей медных волос доцента Горгоновой подозрительно шевельнулась. Почувствовав это, Великая Зуби предостерегающе коснулась её локтя.

– Меди… не надо… ты устала и взвинчена, – шепнула она.

Медузия на миг прикрыла глаза, показывая, что прекрасно это понимает и держит себя в руках.

– И по каким же признакам, позволь тебя спросить, ты делаешь такие выводы? – спросила она у Тарараха.

– Сны, – терпеливо пояснил питекантроп. – Несколько дней подряд мне снится, что у меня выпадают зубы. А зубы у меня отличные, хотя и не самые белые. В первый раз такое было незадолго до великого переселения народов, во второй – перед чумой в начале четырнадцатого века, в третий – незадолго до Первой мировой войны.

Академик Сарданапал положил Тарараху руку на плечо.

– Надеюсь, что всё ещё обойдётся. Мы должны успокоиться и быть едины. Недаром древние говорили: «Ранит не битва, ранит бегство». А пока я попросил бы воздержаться от прогнозов, – успокаивающе заметил он.

Питекантроп взъерошил волосы огромной пятернёй.

– Да что я такого сказал-то? Ну обойдётся и обойдётся! Я буду только рад! – обиженно прогудел он.

Недалеко от стены, хлопая крыльями, пролетели две гарпии. Одна из них походя обругала Великую Зуби нехорошим словом и мгновение спустя с мерзким карканьем свалилась в ров. Зуби подула на кольцо.

– Так кто из нас взвинчен? – шепнула ей Медузия.

Великая Зуби поправила свою прямую, как у пони, чёлку и вздохнула.

– Есть вещи, которые лучше не спускать. Сминдальничаешь в малом – аукнется в большом, – заметила она.

Тарарах, Сарданапал, Поклёп Поклёпыч, Медузия и Зуби стояли на стене, на том её участке, к которому примыкала Башня Призраков, и ждали. Ждали уже почти час, вглядываясь ввысь, туда, где каждую минуту могли сверкнуть семь радуг Грааль Гардарики.

По балкончику Башни Призраков меланхолично плавала Недолеченная Дама и надиктовывала поручику Ржевскому список болячек назавтра. Список переваливал уже на вторую страницу и был расписан фактически по минутам. Недолеченная Дама умела ценить своё время.

Поручик старательно записывал, сопровождая каждую новую строчку кавалерийским хохотком. Недолеченной Даме это совсем не нравилось.

– Гад ты ползучий! – сказала она с досадой. – И за то, что ты такой гад, пиши: «18–00. Укоризненно умереть на руках у страдающего мужа. Подчеркнуть один раз!»

«Ползучий гад» радостно записал. Он надеялся, что на этом диктовка закончится. Но не тут-то было.

– Готово? Поехали дальше! «19–05. Укоризненно ожить на руках у безутешного мужа. «Безутешного» – подчеркнуть два раза! – продолжала диктовку Дама.

Одуревший от писанины Ржевский, бунтуя, отбросил перо.

– Надоело! Не буду писать!

Дама сдвинула брови.

– А я тебе говорю: пиши!

– Ты меня не заставишь! – выкрикнул поручик.

В голосе его супруги появились грозовые нотки.

– Это что ещё за фокусы? ПИШИ! Ну же!

Ржевский не выдержал.

– А-а-а! Я тебя задушу! Недоувеченная дамочка! – задиристо крикнул он, хватая жену за шею.

Недолеченная Дама нетерпеливо поморщилась.

– Не забегайте вперёд, Вольдемар! Надо уважать расписание! Удушение намечено на послезавтра на час дня! – сказала она.

Это было уже слишком. Ржевский страшно закричал, схватился за голову и сгинул.

Тёплый летний вечер мало-помалу угасал. Тени становились длиннее и выцветали, сливаясь с травой. С драконбольного поля доносились возбуждённые крики. Розовые языки пламени прочерчивали воздух. С той стороны защитного купола мелькали длинные зеленовато-серые тела сыновей Гоярына. На поле тренировалась новая команда, набранная Соловьём из способных учеников младших курсов. Маша Феклищева – да-да, та самая Маша, которая казалась некогда такой маленькой и смешной на чучеле крокодила! – была в ней признанным лидером. Эх, летит время!

Поклёп Поклёпыч поднял воротник куцего пиджачка, что усилило его сходство с нахохлившимся грачом. Теперь пришло его время вспылить.

– Он, видите ли, задерживается! Для государственного чиновника это непростительное хамство! Мне не восемнадцать лет, и я не мальчишка, скачущий зайчиком от первого вагона кольцевой к первому вагону радиальной, так как точно не помнит, где назначил свидание! Мы имеем полное право вообще заблокировать Гардарику, чтобы он расшиб себе голову, – заявил он.

– Поклёп… а ты, однако, романтик! Какое забавное лопухоидное сравнение! Неужто и ты назначал свидание в метро? Разве русалки там плавают? – улыбнулась Медузия.

Поклёп побагровел и гневно уставился на доцента Горгонову.

– Что за выводы? Откуда ты их взяла? С потолка? Не помню, чтобы я говорил что-то про себя! – прорычал он.

– Не надо, Меди! Поклёп Поклёпыч прав. Я тоже не вижу в поведении этого типа никакой логики, – примирительно поддержала Поклёпа Зуби.

Сарданапал замотал головой, не соглашаясь с ней. Его бунтующие усы, не так давно сглаженные кем-то из юных учеников тёмного отделения (сам академик пока этого не замечал), коварно оплели дужки очков.

– Логика есть. Ещё какая. Своим демонстративным опозданием он указывает нам наше место, – спокойно отметил он.

– Если так, то это чересчур! Что помешает нам повернуться и уйти? И пусть ищет нас, где знает! Шатается по Башне Привидений, встречая лишь олухов типа Ржевского! – вспылила доцент Горгонова.

Академик укоризненно посмотрел на неё.

– Напротив, Меди, уходить мы не должны. Этого он и добивается. Ему необходимо придраться хоть к чему-то. Именно за этим его сюда и прислали. Я уже мысленно приготовился к тому, что он будет искать повод для конфликта. И как бы нам ни хотелось превратить его в лягушку – нам придётся ему улыбаться…

– Но зачем? Почему мы должны терпеть этого червя? Зачем он вообще сюда тащится? – наивно спросил Тарарах.

Питекантроп был устроен с восхитительной простотой. Голоден – ешь, весело – радуйся, обидели – дерись, любишь – целуй.

– Буян, – коротко отвечал Сарданапал. – Кое-кого на Лысой Горе посетила мысль, что школу на острове можно закрыть и устроить здесь санаторий для престарелых магов, которым-де нужен хороший климат. Но это всё уловки для простофиль. Сдаётся мне, милейший Бессмертник Кощеев надумал под шумок загнать островок японским магам… Буян – лакомый кусочек для многих. В мире нет ни одной школы, которая была бы так удачно расположена. Обычные школы ютятся на замкнутой территории по соседству с лопухоидами, маскируются под пустырь или болото, и даже дракона лишний раз боятся из ангара выпустить.

Тарарах протиснул свои толстые мизинцы в уши и энергично прочистил их, точно сомневаясь, действительно ли он слышит всю эту чушь или всему виной грязь.

– Закрыть школу? А как же ученики? О них что, забыли? – спросил он с недоумением.

Сарданапал подошёл к краю стены и, держась рукой за зубец, глянул вниз на цветущий ров.

– Нет, не забыли. Бессмертник никогда ни о чём не забывает. Взамен острова Буяна школе предлагают замечательный участок земли в Заполярье. Чрезвычайно живописное место! Вечная мерзлота. Полгода ночь, полгода день. Возможность круглогодично разводить северных оленей, много мха, ягеля и бонус в виде северного сияния.

– А драконы? А жар-птицы? Они не выносят холода. Единороги же вообще не выдержат переселения. Они очень привязаны к месту своего рождения. Как же это, академик? О чём они там все думают? – растерянно спросил Тарарах.

Сарданапал по-прежнему упорно разглядывал ров.

– Примерно тот же довод привёл и я. Но мне было открытым текстом сказано, что не стоит гробить отличную идею мелочными придирками. Жар-птицы – ерунда. Их с удовольствием возьмёт любая школа, тот же Магфорд, к примеру. Драконов можно продать, а кого не купят – усыпить, поскольку они будут своим рёвом нарушать покой милейших пожилых магов.

Питекантроп распрямился, сжимая кулаки. Его честное лицо побагровело. Встреться с ним в этот миг пещерный лев, он и то задумался бы, а так уж ли он голоден? Стоит ли связываться?

– Так, значит, этот тип, этот мерзавец, этот шут гороховый приезжает, чтобы закрыть Тибидохс и усыпить моих драконов? Я его самого усыплю вот этими самыми руками! – прорычал Тарарах.

– Успокойся, Тарарах! Такими полномочиями он не обладает. Он приезжает, чтобы составить отчёт, который будет зачитан комиссии на Лысой Горе. Пока было лишь предварительное заседание в сокращённом составе. Увы, Кощеев подстроил всё так, что оно завершилось не в нашу пользу. Мне удалось оспорить его результаты и настоять на экстренном созыве расширенной комиссии. У нас тоже есть кое-какие союзники из светлых магов. Да и не всем тёмным нравится, что все стратегические решения принимаются исключительно Кощеевым и его кликой. В общем, шанс есть. Но многое зависит от отчёта. Насколько уничтожающим он будет. Поэтому мы должны вести себя крайне корректно, – сказал Сарданапал.

Едва ли питекантроп его слышал. Речь академика была для него слишком длинной и загромождённой непонятными, скользкими словами. Комиссия… заседание… Разве это главное?

– Мои драконы… мои жар-птицы… единороги… алконосты… сфинксы… Сарданапал! Как же это? Мы знаем, что на нас с дерева свалится клоп-вонючка, и не можем его придавить, потому что вони будет втрое больше? – непонимающе сказал Тарарах.

Новая волна гнева захлестнула несложную душу преподавателя ветеринарной магии. Отняв от лица ладони, он посмотрел на академика с укором. Так смотрит собака, которую хозяин незаслуженно ударил.

– Как я смогу нянчиться с этой приезжей дрянью, если каждую секунду буду помнить о моих драконах? – спросил он с болью.

– Не надо, Тарарах! Нянчиться тебе не придётся. Он прозорлив, а ты слишком наивен, чтобы здесь была возможна какая-то моральная комбинация. Просто будь сам собой. И проконтролируй джиннов, чтобы они навели порядок в ангарах. Ревизор туда наверняка заглянет, равно как и во все остальные места.

– Ревизор? – повторила Великая Зуби голосом, который насторожил бы любого из её учеников, но не насторожил академика. Он никогда не прислушивался к Зуби с этой точки зрения.

– Да. И чудовищно придирчивый. Слышали об институте общего и сравнительного чародейства в Екатеринбурге? Одна из первых его ревизий. Директор института покончил с собой, запив толчёный алмаз раствором цианида. Профессорский состав в полном составе перевёлся в Верхнее Подземье прививать нежить от бешенства, а все младшие научные сотрудники мужского пола добровольцами ушли в магмию. А всё почему? Бедняги не смогли объяснить ревизору, куда подевался глобус для точечной телепортации и откуда в журнале посещаемости всплыли два несуществующих студента.

– Вот зверь. И докопался же! – сказал Поклёп с восхищением. Он умел ценить родственные натуры.

– Именно так. Зверь и зануда. Мы должны быть готовы, что он станет совать свой нос во всё. Сколько кровавых пятен оставляют призраки на лестнице и соответствует ли это нормативу, почему у Большой Башни ржавый шпиль и как часто меняют памперсы атлантам.

– Сарданапал! Мне не смешно! – укоризненно сказала доцент Горгонова.

– Мне тоже, Меди! Это смех сквозь слёзы. Скоро в стенах Тибидохса смеяться будут только поручик Ржевский и его милая жёнушка. Последняя же, как известно, смеётся лишь на похоронах, – заявил академик.

Великая Зуби зябко спрятала руки под пончо. Она мёрзла всегда и везде.

– Ревизор… Помнится, Гоголь писал о чём-то подобном. Ты не забыла, Меди, как третьекурсники привезли к нам Пушкина и молодого Гоголя? Мы ещё недоумевали, каким образом они протащили их сквозь Гардарику. Оказалось, что в желудке дракона… Пушкин написал о Буяне, а Гоголь заинтересовался историей Вени Вия. Не стоило позволять ему так много смотреть зудильник, – вспомнила Зуби.

Высоко над лесом полыхнули семь радуг Грааль Гардарики, и тотчас над вершинами деревьев разлилось зарево. Какое-то время оно сохранялось, прежде чем вечер поглотил его, приняв в свои усыпляющие руки.

– Когда прилетает светлый маг – зарево не такое ядовитое. Чаще светло-розовое, – заметил Сарданапал.

Немногие знали о свойстве Гардарики отражать суть души вновь прибывшего. Разве что преподаватели. От учеников это обычно скрывали, зная склонность молодости к поспешным суждениям. Фактически жестоким приговорам.

Медузия улыбнулась:

– А-а, ты тоже заметил! А я даже посчитать успела. Восемь!

Поклёп подался вперёд.

– Разве восемь, не пять? – спросил он недоверчиво.

– Восемь.

– Ты могла ошибиться. Я почти уверен, что не больше пяти… Ну в крайнем случае шесть! – быстро сказал Поклёп.

– Восемь, уважаемый! Восемь! Сожалею, но я слишком занятый человек, чтобы лелеять ваши скрытые комплексы, – произнесла Медузия сухо.

Она одарила Поклёпа своим знаменитым взглядом, который в былые времена превращал древних, но не очень долговечных греков в не менее древний, но более долговечный мрамор. Некоторые из этих бедолаг, обнаруженные археологами, стоят в музеях и считаются античными статуями. Как-то, посетив один из музеев, Медузия с грустью заметила:

– Как нелепо! Вот они тут написали: «Воин с пращой. Автор неизвестен. IV в. до н. э.». На самом деле это спартанец Агесилай, пытавшийся пробить мне голову камнем.

Одёрнутый Медузией Поклёп мрачно замолчал, с раздражением покосившись на хихикнувшего Тарараха. Разговор Поклёпа и Медузии, который кому-то мог показаться странным, на самом деле странным не был. Речь шла о времени после прохода Гардарики, пока не погасло зарево. Длительность зарева служила косвенным свидетельством могущества мага. Чем дольше оно сохранялось, тем значительнее были магические возможности прибывшего.

У среднего третьекурсника зарево погасало через секунду, у Тарараха – через две, у Поклёпа – через шесть, у Зуби – через семь, у Медузии – через восемь, у Бессмертника Кощеева и Сарданапала – через девять секунд. Больше десяти секунд зарево не держалось вообще. Ни у кого. Десять секунд – было легендарное время Древнира.

Из современных магов никто не мог повторить подобный результат. Только стражи. «Ну разве что ещё сюда прибыл бы Мефодий Буслаев, да и то не сейчас, а лет через пяток… Может, и вытянул бы секунд десять», – с сомнением говорили знающие. К ним, однако, не стоило сильно прислушиваться. Среди магов, особенно на Лысой Горе, полно так называемых «знатоков», и они тем осведомлённее, чем скромнее их собственные дарования.

Таким образом, ревизор, проникший сквозь Гардарику, был предположительно лишь немногим слабее Сарданапала. Магические силы его равнялись магическим силам Медузии и превосходили – даже с некоторым отрывом – остальных преподавателей Тибидохса.

– Вот он! – сказала Зуби негромко.

Появившись из тучи, к стене скользнула фигура в тёмном плаще. Лицо скрывал капюшон. Лишь белый, тягостный массив подбородка выделялся меловым пятном. Остальное находилось в тени. Маг летел неторопливо, уверенно, не глядя по сторонам. Так летают обычно люди солидные, которым полёт давно перестал доставлять удовольствие и служит лишь средством перемещения. Обледеневший край плаща задирался, приподнимаемый чем-то тонким и длинным. Порой так рисуют бретёров-задир, прячущих под плащами шпагу. Однако Тарарах, хорошо знавший магов, догадывался, что это может быть чем угодно, кроме шпаги. В невоенное время истинный маг относится к шпагам, рапирам, эспадронам, полусаблям и прочим колющим и рубящим с известной долей иронии.

Вслед за Зербаганом, неуклюже вцепившись в дряхлый стул с высокой спинкой и провалившимся сиденьем, летел коротконогий пожилой карлик с жёлтым пупырчатым носом и красными глазами. Вытянутые уши покрывала седая шерсть – верный признак дальнего (а то и не очень) родства с гномами или нежитью. Другим столь же верным признаком были треугольные пильчатые зубы. На плече карлика висела сумка с бумагами, кренившая его на сторону, точно корабельный якорь. За ухом торчало гусиное перо с жёлтым магвазинным ярлычком, подтверждавшим, что гусь скончался от птичьего гриппа. Обычные циничные шуточки тёмных магов.

Время от времени карлик начинал подскакивать и трясти спинку стула. Он ужасно боялся отстать от хозяина.

– А это кто? – спросил Тарарах.

– Не знаю. Впервые вижу. Вероятно, секретарь или телохранитель, – равнодушно ответил Сарданапал.

Тарарах поморщился.

– Телохранитель? Этот воробей? Не хотел бы я знать, где сейчас те тела, которые он хранил.

– Да, верно. На телохранителя он не слишком похож. Значит, секретарь, – согласилась с Тарарахом Медузия.

Больше о карлике они не говорили. Его персона явно не заслуживала продолжительного разговора.

Перед тем как опуститься, Зербаган не без ловкости сделал в воздухе резкий поворот и скользнул у стены всего в паре метров от Сарданапала. В сторону академика он, однако, не смотрел, упорно и явно умышленно не замечая его.

– На чём это он летит? Не на помеле? Что под плащиком-то прячем? – с интересом спросил Тарарах. Питекантроп явно нарывался.

Сарданапал озабоченно посмотрел на него.

– Посох. Зербаган крайне редко с ним расстаётся, – ответил он.

– Посох? Как трогательно! Дело Гэндальфа живёт и процветает? – не выдержала Великая Зуби.

– Зуби, спрячь зубки! У тебя глаза светятся! – шепнула ей Медузия.

Это было правдой. Когда Зуби ехидничала, у неё на самом деле начинали светиться глаза. Да ещё как светиться! Сияние, дробясь на тонкие лучи, пробивалось наружу точно сквозь огромные сапфиры. На новых учеников Тибидохса это обычно производило впечатление. Некоторых приходилось даже лечить от заикания.

Оглянувшись на Медузию, Зуби поспешно пробурчала заклинание, спеша затемнить очки.

– Так лучше? Не заметно? – спросила она.

– Да уж, не заметно… Доброжелательнее надо быть, мамочка. Оставь пронзительные взоры василискам и… мне! – с улыбкой отвечала Медузия.

– Это не от ехидства, Меди. Совсем нет. Просто меня дико раздражает, когда какой-то надутый фрукт притаскивается и… – начала Зуби, но тотчас, спохватившись, замолкла и изобразила если не приветливую, то вполне нейтральную улыбку.

И в самое время. Опираясь на посох, к ним неторопливо приближался плотный невысокий человек. Свой обледеневший плащ он уже сбросил, ничуть не заботясь о его дальнейшей судьбе. Кривоватые мощные ноги гостя походили на дубовые корни. Казалось, он не идёт по стене, а врастает в неё, столь властной была его походка. Массивная голова сидела на толстой негнущейся шее несколько наискось и так низко, что невольно приходила на ум мысль об огромной руке, некогда вдавившей его голову в плечи. Когда нужно было повернуться, маг делал это всем телом.

Руки были под стать ногам – короткие и мощные. Пальцы завершались жёлтыми ногтями, выпуклыми, как черепаший панцирь. Мизинец и безымянный палец на каждой руке срослись до средней фаланги и, объединённые перепонкой, могли двигаться только вместе. Это (как и у его карлика, кстати) был верный признак дальнего родства с нежитью, родства древнего, жуткого, но всё же возможного. Подчёркивалось это и странной поволокой выпуклых немигающих глаз, лишённых век. Зрачок в глазах был так широк и малоподвижен, что нельзя было угадать, на кого конкретно он устремлён, и оттого всякому непривычному собеседнику становилось страшно.

На среднем пальце его правой руки Медузия увидела массивный перстень. В отличие от большинства магических колец перстень ревизора был необычной формы и, видимо, предполагал камень или какое-то иное украшение. Однако камень почему-то отсутствовал. Без него перстень казался щербатым и неполно-увечным. Медузию, которая во всём любила завершённость и систему, это неприятно встревожило.

Ревизор подошёл и остановился рядом с Сарданапалом.

«Похож на бульдога и одновременно на жабу!» – подумал Тарарах.

Он заметил верно. Одутловатые щёки ревизора провисали, как у бульдога, а рот казался длинным, жабьим. Покрасневшая, в мелких прожилках кожа была медного цвета с отдельными красными точками. Медузия безошибочно определила, что некогда эту кожу опалил жар Тартара. Никакое солнце не способно оставить такие следы.

– Добрый вечер, Сарданапал! Надеюсь, вам не пришлось долго меня ждать? – произнёс маг негромким стёршимся голосом.

– Добрый вечер, Зербаган! Ничего страшного. Посмотреть закат со стены Тибидохса – удовольствие. Обычно мы забываем, как прекрасно небо над Буяном в этот час, – спокойно отвечал Сарданапал.

Белесые, выгоревшие в жаре Тартара брови брезгливо приподнялись.

– Вы любитель закатов, Сарданапал? Тогда вам понравится и северное сияние. В том месте, которое выбрали для школы мы с Бессмертником, его можно наблюдать довольно часто. Суровая красота первобытных равнин, знаете ли. Внизу замёрзшее болото, а над головой всё так и сияет, так и сияет…

Правый ус Сарданапала рванулся к Зербагану, намереваясь щёлкнуть его по носу, но немного не достал. Академик тактично сделал вид, что ничего не произошло.

– Мне случалось бывать в тех краях летом. Меня раздражают тучи гнуса, который лезет в уши, в ноздри, в глаза, – сказал он.

– О, вы и это знаете? Ну, гнус можно и уничтожить. Существуют отличные заклинания. В конце концов, можно сотворить защитный купол.

– С таким же успехом можно сотворить среди океана и новый остров, – в тон ему отвечал Сарданапал.

Ревизор с ускользающим и где-то ехидно-сочувствующим видом пожал плечами, точно чиновник, который готовится произнести: «Мне вас жаль, но решения принимаю не я».

– Что я вижу, академик, вы как будто раздражены? Не согласны с выводами предварительной комиссии? Неужели вы считаете, что почтенные Тиштря, Графин Калиостров и Бессмертник Кощеев не заботятся о детях? Да будет вам известно: дети самое дорогое, что у нас есть!

– После навоза на полях!.. Почему бы не собрать всех детей разом и не продать на колбасу? – пробурчал Тарарах, забывая о своём обещании держать себя в руках.

Едва он договорил, снизу послышался странный, крайне неприятный звук. Будто плохо закреплённое стекло задребезжало в раме. Все, не исключая Зербагана, стали с недоумением озираться, пока не поняли, что это хихикает карлик, секретарь ревизора. Увидев, что все на него уставились, секретарь смутился, ссутулился, скособочился ещё больше и зажал рот ладонью. Сарданапалу стало грустно. Он подумал, что это существо не просто впало в ничтожество, но стало живой иллюстрацией самого слова «ничтожество».

– Это Бобес, мой секретарь. У него странное чувство юмора. Он начинает смеяться, когда слышит что-то грустное. Бобес, постарайтесь, чтобы мы больше о вас не вспоминали! – процедил Зербаган, отворачиваясь.

Карлик торопливо закивал, хотя хозяин явно не мог уже это увидеть.

– Я не слышал ответа. Так почему бы не продать всех детей на колбасу? – с вызовом повторил Тарарах, обращаясь к Зербагану.

Ревизор всем корпусом повернулся к питекантропу и посмотрел на него в упор. Тарарах приготовился бесстрашно выдержать его взгляд. Однако это был даже не взгляд в полном смысле этого слова. Картонная пустота глаз Зербагана просто плевала ему в душу.

– У вас, господин кроманьонец, нездоровые и опасные фантазии! Особенно для педагога. Боюсь, что я вынужден буду отметить это в отчёте!.. А теперь не представите ли вы меня вашим подчинённым, Сарданапал? – сказал маг, впервые соблаговолив заметить остальных преподавателей.

Слово «подчинённым» он выделил голосом, точно указывал каждому его место.

– Почему бы не назвать нас сразу «рабами»? – продолжал кипеть Тарарах.

Маг пропустил эти слова мимо ушей. Медузия взяла себе на заметку, что тактика ревизора – упорно не слышать того, чего ему слышать не хочется.

– Конечно, представлю, – сказал Сарданапал, спеша сгладить неловкость. – Друзья, это Зербаган! Маг пятого уровня, глава контрольно-ревизионного совета и много ещё кто… Зербаган, это Медузия, Поклёп Поклёпыч, Тарарах, Великая Зуби! Ещё у нас есть Безглазый Ужас, Соловей О. Разбойник, джинн Абдулла и Готфрид Бульонский, но, признаться, они сейчас заняты. Соловей тренирует команду. Готфрид гоняет в подвалах нежить.

Ревизор укоризненно качнул набалдашником посоха, и Сарданапал пожалел, что упомянул об этом.

– В подвалах Тибидохса нежить? Что я слышу? До сих пор?

– Подумаешь! На Буяне всегда было полно нежити. И ничего. Никто пока не умер, – неосторожно брякнул Тарарах.

– Вот именно, дорогой мой Растатах! Прекрасное уточнение: пока! Нежить может погрызть детей! Такие случаи не раз бывали в истории, – нравоучительно сказал Зербаган.

– Вы имеете в виду тех детей, которые наша главная ценность, или каких-то других, о которых я не знаю? – ехидно уточнила Великая Зуби.

– Именно, Мелкая Груби, именно! – подтвердил Зербаган. Он произносил слова медленно и отчётливо, точно по одной ронял на ладонь монетки милостыни.

– Чтобы отгонять нежить, у нас существует Готфрид. Нежить боится его немногим меньше, чем Медузии, – сказала Зуби.

– Спящий Красавец? Хе-хе, зарекомендовавшая себя личность, нечего сказать! Кроме того, если я правильно понимаю, он ваш муж. Не так ли? – с осведомлённым прищуром спросил Зербаган.

Зуби задохнулась от негодования и, испытывая потребность излить на кого-то своё негодование, шуганула Дрыгусом-брыгусом поручика Ржевского. Поручик, подкрадывающийся к Зербагану со столовым ножиком в зубах, обиженно вскрикнул и растаял в лиловом дыму, чтобы вернуться пятью минутами позже в ужасном настроении.

– Так нечестно! Зубодериха не дала мне его напугать! Гарантирую, он умер бы от ужаса! – пожаловался он Недолеченной Даме.

Супруга холодно воззрилась на него.

– Она спасла тебя, Вольдемар! Дрыгус не самое худшее заклинание из возможных. По слухам, есть магия, которая рассеивает призраков без возможности восстановления, – сказала она.

Поручик встревожился:

– В самом деле спасла? Э-э… Тогда я её прощаю!

– А я – не прощаю, – заявила Недолеченная Дама. – Подумать только, я могла бы овдоветь! Какой шанс накрылся медным тазом! Ты не представляешь, как заманчиво быть вдовой! Стоишь под чёрной вуалью, вся такая несчастная, томная, и вспоминаешь, не забыла ли завесить зеркала. А все тебя жалеют, вытирают тебе слёзы и говорят, каким замечательным человеком был твой муж.

– Это только в первой части поминок. Во второй все ссорятся, обнимаются и падают в салат. И вообще многим начинает казаться, что они пришли в гости, – неосторожно сказал Ржевский.

– И ты говоришь об этом мне? Да я до тебя была вдовой четыре раза!.. Или больше? Впрочем, это совсем не важно. Тебя я пока не считаю, – произнесла Недолеченная Дама.

– Пока? – недоумённо переспросил поручик и посмотрел на жену безо всякого восторга.

Тем временем Зербаган закончил свою беседу с преподавателями Тибидохса.

«Грамотно он указывает нам наше место… Это маг, сделавший себе из хамства карьеру. Любопытный типаж! Значит, чтобы преуспевать, необязательно казаться симпатягой», – мрачно думала Медузия, не трудясь экранировать свои мысли.

Ей ясно было, что от Зербагана не следует ждать снисхождения. В том, что отчёт его будет отрицательным, сомневаться не приходилось. Бессмертник Кощеев отлично знал, кого и зачем он посылает.

Зербаган грузно повернулся к Медузии. Края его жабьего рта поднялись в подобии улыбки. Выцветшие картонные глаза встретились с пылающими глазами доцента Горгоновой.

– Мне хотелось бы отдохнуть с дороги, чтобы завтра с утра приступить к проверке. Никто не хочет проводить меня в комнату и помочь донести вещи?

Зербаган кивнул на небольшой кожаный чемодан, который минуту или две назад сам собой возник рядом с его ногой. «Адресная телепортация. И какая невероятная точность! Он сильный маг, спору нет», – оценила Медузия.

– Может быть, вы… э-э… драгоценный Ахахах, поможете? Я бы вас попросил поработать немного носильщиком! – нагло потребовал ревизор.

Тарарах демонстративно повернулся к Зербагану спиной. Преподаватели замялись.

– Я вас провожу, если позволите… – откашлявшись, предложил Поклёп Поклёпыч.

Он стоял, вытянувшись, как старый служака, и, прижав руки к бёдрам, верноподданнически поедал Зербагана глазами. Заметно было, что суровый тибидохский завуч ощущает в посланце несомненное начальство.

«Странный этот Поклёп! Всегда замечала: чем с ним хуже – тем он лучше. А начнёшь говорить по-хорошему, сразу хамеет. На что он, интересно, надеется? Что Сарданапала турнут, а сам он станет директором школы в Заполярье?» – подумала Медузия, но тотчас отогнала эту мысль.

«Нет, Поклёп слишком верен Сарданапалу. Если он и старается поладить с Зербаганом, то лишь для того, чтобы спасти школу», – решила доцент Горгонова. На этот раз она была осторожнее и экранировала мысли прилипчивой песенкой: «Пошла Варя во лесок, нашла Варя лопушок».

Видя, что других желающих идти с ним не наблюдается, Зербаган заверил Поклёпа, что будет ему крайне признателен за помощь. Свои слова ревизор сопроводил подобием улыбки. Одеревеневший мертвяк, которого бьют током, и тот улыбнулся бы приветливее.

Схватив чемодан, Поклёп, желая угодить гостю, протянул руку за его посохом. Венчавший посох мраморный шар предостерегающе полыхнул. Лицо Зербагана перекосилось. С неожиданной резвостью он отскочил и толкнул Поклёпа в грудь, мешая ему коснуться посоха.

Это я прекрасно донесу сам! Бобес, за мной! – сказал он со злобой и быстро направился к галерее, которая соединяла стену с Башней.

Карлик-секретарь, наблюдавший за историей с посохом с липкой усмешечкой, спохватился и с собачьей преданностью кинулся за хозяином. Стараясь поместиться с ним рядом на узкой стене с зубцами, он вынужден был скакать боком, размахивая руками, как птица крыльями.

– Дрянь, а не человек! Бывают же такие, – процедил Тарарах сквозь зубы.

Сложно было сказать, кого он имеет в виду – секретаря или его хозяина. Оба подходили под это определение.

Поклёп, удивлённо пожимая плечами, засеменил за Зербаганом. Чемодан, оказавшийся довольно тяжёлым, колотил его по коленям. Преподаватели проводили их растерянными взглядами.

– Сарданапал, вы заметили, как наш гость всполошился? Даже испугался? – негромко спросила Великая Зуби, когда те скрылись внутри галереи.

– Да.

– Он едва не ударил Поклёпа! А ведь тот только хотел взять его посох!

– И это я заметил.

– Но что особенного в его посохе? Возможно, это сильный артефакт?

Помедлив, академик покачал головой.

– Не исключено. Хотя по мощи это явно не посох волхвов и даже не его воплощение. Но меня больше занимает перстень Зербагана. Почему там нет камня? – заметил он задумчиво.

– И всё же Зербаган испугался, когда Поклёп протянул руку к посоху! – настаивала Зуби.

Сарданапал невозмутимо взглянул на неё.

– Возможно. У всех есть свои тараканы и свои скелеты в шкафу. Уважение к чужим тайнам – непременное условие сохранения собственных, – сказал он.

Зуби недоверчиво заморгала. Толстые стёкла очков увеличивали её грозные глаза с тяжёлыми веками. Случись рядом сова, она застрелилась бы от зависти.

– Сарданапал! Я не верю своим ушам! Вы собираетесь с ним церемониться? С этим? – воскликнула она.

Академик покачал головой.

– Я не намерен лезть в его тайны. Вражда обязана быть великодушной хотя бы потому, что от дружбы великодушия редко когда дождёшься. Никто не царапает тебя так больно, как друг. Хотя сам же потом прибежит замазывать зелёнкой.

– Чушь! Я не верю в ненависть в белых перчатках. Если уж ненавидеть… так ненавидеть! Чтоб клочья летели! – сказала Зуби с негодованием.

– Видишь, Зуби, какие мы с тобой разные. А я вот вообще не верю в продуктивность такого чувства, как ненависть, – отвечал Сарданапал.

Пожизненно-посмертный глава Тибидохса достал золотой зажим и аккуратно закрепил им свои бунтующие усы. Усам не терпелось разобраться с медлительной, но сильной бородой, которая мирно дремала, обвив академику шею.

Зубодериха фыркнула. Её глаза под выпуклыми стёклами сердито блеснули. Маленькая дамочка в пончо похожа была в этот миг на задиристого воробья.

Сарданапал примирительно коснулся её локтя.

– Зуби, я вижу, что не убедил тебя. Это извечный спор тёмных и светлых магов. Каждой стороне есть что положить на весы… Однако мне всю ночь работать. Книги отчётности Тибидохса в кошмарном, запущенном состоянии.

– Правда? – не поверила Зуби.

Сарданапал задумчиво посмотрел на щеголевато загнутый край своей туфли. В персидском и мидийском царствах туфли носили именно такие, и глава Тибидохса был почему-то уверен, что рано или поздно мода вернётся. Мода – это бегающий по комнате контуженный псих. Догнать его невозможно, но если спокойно стоять на месте, то рано или поздно он сам на тебя налетит.

– Видишь ли, Зуби, обычно я полагался на заговорённое перо. Оно само вело все книги. Но сейчас мне кажется, что лучше всё перепроверить. Меди… простите… доцент Горгонова, вы не откажетесь помочь? – попросил академик.

– Доцент Горгонова не откажется! И не вижу, что здесь смешного? – холодно сказала Медузия, заметив, что губы у Зуби вытянулись в язвительную ниточку.

Когда остальные преподаватели разошлись, академик и Медузия долго молчали. Без слов они порой понимали друг друга лучше, чем со словами. Слова, если разобраться, прыгающие мячики в руках у жонглёра. В общении людей действительно близких слова скорее затуманивают смысл, чем помогают что-то прояснить.

– Ты ведь знал Зербагана прежде? – спросила наконец Меди.

В мире нет ничего моложе старой любви. В присутствии других преподавателей Медузия старалась называть Сарданапала на «вы». Сейчас, однако, такая необходимость отпала.

– Да, знал. Видел его за заседании предварительной комиссии, когда летал на Лысую Гору, – подтвердил академик.

– Это было недавно. А до того? Вспомни!

– Зербаган не из тех, кто любит общество. Я тоже, как ты знаешь, кабинетный червь. Хотя лет двести назад, кажется, мы встречались в Магществе… Совсем мельком встречались, на уровне: «Вась-вась! Очень приятно! А я вообще-то уже ухожу!»

– И он уже тогда был с посохом?

– Кажется, да… Он всегда с посохом. Точно… он пожимал мне руку, а в другой у него был посох, – рассеянно сказал академик.

По волнообразному колебанию его бороды заметно было, что Сарданапал думает уже о чём-то ином.

– Перстень… он и тогда уже был без камня, – вспомнил вдруг он.

Глава 2
Контрабас прибывает по расписанию

Когда человек достигает своего потолка, он ударяется об него и падает вниз.

Печальная истина

Когда кто-то постучал в стекло, первой мыслью Тани было, что прилетел купидончик. Не отрываясь от конспектов, она привычно зачерпнула полную горсть печенья и дёрнула раму, собираясь произвести обмен. Её оглушил страшный рёв. За окном на новом громадном пылесосе, похожем на широкое хромированное ведро, восседал Баб-Ягун. Мощная, едва ли не в ногу толщиной, труба пылесоса была направлена вниз.

– Тук-тук! К вам можно? Это я, почтальон, привёз кости на бульон! – воскликнул он жизнерадостно.

– Привет, Ягун! – сказала Таня.

Играющий комментатор наклонил голову и проницательно посмотрел на неё.

– И это всё, чего я удостоился? Жалкого формального привета? Картина Репина «Не ждали»? – поинтересовался он не без ехидства.

– Я готовлюсь к экзамену!

– А, ну да! Экзамен у тебя как состояние души или как вечный насморк. У всех бывает, но не у всех проходит!.. Некоторые люди вечно ходят с салфеточками, сморкаются в них, а потом забывают где попало, как Попугаева.

– При чём здесь я?

– Да ни при чём. Не перестанешь ботанеть, станешь Шурасиком в юбке.

– Хорошего же ты обо мне мнения! И вообще: мне нравится Шурасик! – с обидой сказала Таня.

Ягун как обычно не полез за словом в карман.

– И мне, вообрази, Шурасик нравится! Но одно дело нравиться, а совсем другое быть похожим. Вот мне слон, к примеру, нравится. Разве из этого следует, что я мечтаю быть похожим на слона?

Шар сам подставился, чтобы влететь в лузу.

– Ты и так на слона похож! – сказала Таня, протягивая между Ягуном и слоном связующую нить.

Уши у Ягуна торчали так же, как в детстве, и так же рубиново пунцовели, когда сквозь них просвечивало солнце. Как в тот первый день в квартире дяди Германа, когда Таня ощущала себя самым несчастным человеком в мире… День, когда начались чудеса!

– Да, уши у меня козырные! Завидуешь – так и скажи! А что у нас тут? Приблудившиеся калории? Подкормка для сирот с крылышками?.. Нет-нет, не убирай! Оставлю себе на чёрный день! – засуетился Ягун.

Вскинув трубу, он ловко впылесосил с Таниной ладони печенье. Тетради белыми растрёпанными птицами вспорхнули со стола и отправились в нутро пылесоса вслед за покрывалом с кровати.

Это был уже явный перебор. Труба забилась, и, силясь проглотить ком, пылесос стал сипеть и кашлять, как подавившаяся лошадь.

– Это тоже на чёрный день? – хмуро спросила Таня.

Ягун замотал головой:

– Я не виноват! Он сам зацапал! Я его нравственно порицаю! Нет, ну каков у меня пылесосище! Просто зверь, да? Летаю и словно уже в рай попал! Спецзаказ магробополитена! Представляешь, сколько в нём ватт?

– Так там ещё и вата? Жуть какая! – легкомысленно сказала Таня.

Что ни говори, а магическое образование имеет свои пробелы. Ягун выключил пылесос, который и без того уже почти заглох, и, втаскивая его за собой, через окно влез в комнату. Большое зеркало, висевшее в углу, немедленно поймало его отражение и, забавляясь, принялось вертеть, переодевая в самые невероятные костюмы. Вот Ягун в белом врачебном халате со стетоскопом на шее, вот в кожаной куртке из драконьей кожи с красным пиратским платком на голове, вот в строгом костюме в стиле «а шли бы вы со своим прайсом», а вот и в набедренной повязке племени мумба-юмба…

– Ишь ты! А в форме пожарника слабо? – заинтересовался Ягун и тотчас получил желаемое. Из зеркала на Ягуна уставился щекастый восемнадцатилетний лоботряс в пожарной форме.

– Прикольное зеркало! Где украла? – спросил Ягун.

– Тётя Нинель выписала на Лысой Горе и прислала Пипе.

– Ясно. А Пипенция испугалась, что зеркало при посторонних покажет её в купальнике, и передарила тебе? Вот они – истинные мотивы великодушия! – понимающе заявил Ягун.

Таня улыбнулась. Последние полгода она боролась с собой и старалась не говорить ни о ком плохо. Но не говорить самой и слушать – это разные вещи.

– Пипа и правда немножко располнела, – признала она осторожно.

– Вот и я говорю! Ещё половина этого «немножко», и в Тибидохсе придётся усиливать лестницы, – кивнул Ягун. – А теперь момент! Ич! Ни! Сан!

Он поочерёдно отщёлкнул все три зажима и, сняв с пылесоса крышку, извлёк из мусоросборника конспекты и покрывало. Конспекты Таня сразу схватила, а покрывало так провоняло русалочьей чешуёй, что пришлось испепелить его боевой искрой. Никаких иных способов спастись от назойливой вони не существовало.

– Знаешь, за что я тебя люблю? За то, что ты выше быта! – заискивающе сказал Ягун.

Таня мрачно подула на раскалившийся перстень. В комнате настойчиво пахло болотом.

– Кто тебе сказал, что я его выше? – спросила Таня с сомнением. Только что она в очередной раз убедилась, что дружить с Ягуном нелёгкий труд.

– Ты должна быть выше! Человек, способный перегрызть глотку ближнему своему из-за покрывала, не достоин носить высокое имя «Татьяна», – коварно сказал Ягун и добавил: – Кстати, я ведь к тебе по делу.

– По какому делу?

– Ты в курсе, что через две недели – год, как мы закончили Тибидохс?

Таня была в курсе.

– Ага… Народ разлетелся кто куда. В магспирантуре мало кто остался. Кое-кто пишет, но многие пропали с концами.

Таня повернулась и посмотрела на кровать Склеповой, пустовавшую с тех пор, как одиннадцать месяцев назад Гробыня покинула Тибидохс. Рядом одиноко поскрипывал скелет Дырь Тонианно. Изредка по его руке от плеча и до запястья пробегала волна. Ржавая шпага звякала. Дырь Тонианно тосковал. Будь он человек, о нём сказали бы, что он похудел и осунулся. Однако скелет осунуться не мог, и в этом было его преимущество, хотя и грустное. Пипа, не закончившая ещё учиться, так как она поступила в школу позже, переехала в освободившуюся комнату Верки Попугаевой, и Таня смогла вкусить все удобства отдельного проживания. Правда, удобства эти были скорее надуманные, поскольку Тане нередко бывало скучновато. Лучше уж Пипа, чем совсем никого.

– А давай соберём народ снова! На годовщину выпуска! Сарданапал и Медузия не против, – радостно сообщил Ягун. Он явно собирался сделать это как-то более торжественно, но не удержался и выпалил сразу.

– Ты что, серьёзно? Преподы разрешили? – усомнилась Таня.

Играющий комментатор с негодованием выпрямился.

– Серьёзно? Я? Терпеть не могу это слово! От него веет жутким занудством!

– Так они разрешили?

Ягун хитро прищурился.

– Как тебе сказать? Что такое, в сущности, вечер встречи? Слетелись люди на пять-шесть часиков. Вспомнили прошлое, потрепались, выпили тайком бутылочку амброзии, посмотрели друг другу в ясные очи, обменялись номерами зудильников, по которым никто никогда не будет звонить, и всё – пора разлетаться… Нетушки! Мне этого мало. За такой короткий срок я не успею эмоционально прочухаться.

– И что? – нетерпеливо спросила Таня.

– А то, что я выпросил у преподов ТРИ ДНЯ! – радостно завопил Ягун. – А то и больше чем три, понимаешь? Как карта ляжет! Поклёп разворчался, что не сможет найти столько свободных комнат, но тогда бабуся – хех! – сказала, что положит всех, кому не достанется мест, в магпункт, и ему пришлось заткнуть фонтан аккуратно свёрнутой тряпочкой… Комнаты – ха! Я вообще не верю, что кто-то будет спать эти три дня. В мире существует столько взбадривающих заклинаний!

Таня уставилась на Ягуна с радостным недоверием.

– Три дня? И Медузия с Зуби не против?

Ягун замялся. Пижонство в нём боролось с фактами.

– Они согласились на удивление быстро. Их даже не пришлось колотить головой о колонны…

– Ягун! Ты лжёшь как сивый… как симпатичная старая лошадка некогда мужского пола, – воскликнула Таня.

– Ну хорошо! Я попросил бабусю. Бабуся – Соловья, Соловей – Зуби, та – Медузию, и они обе уломали Сарданапала… Ну не Тарарах же будет палки в колеса ставить? Даже Поклёп скрипел значительно меньше, чем можно было ожидать. Реально против только Безглазый Ужас, но, поскольку он призрак, к его мнению никто всерьёз не прислушивается.

– А он против?

– Не то слово. Рвёт и мечет. Швырнул в Сарданапала свою голову. Так и ушёл без неё, натыкаясь на стены!

Таня поморщилась. Ужас всегда любил хорошо отрежиссированные, постановочные истерики. Чего стоила одна его привычка раз в месяц, строго по расписанию, звенеть кандалами и, завывая, шататься по подвалу, пугая нервных первокурсников?

– Странный он какой-то. Ему-то какое дело? – спросила она.

– Обычная история. С призраками вечно что-то не так. Пророчествует, что всё скверно закончится, что мы не знаем историю Тибидохса и прочая чушь в том же духе, – отмахнулся Ягун, но тотчас, вспомнив о чём-то, приуныл.

– Правда, может, скоро и Тибидохса никакого не будет, – добавил он грустно.

– Как это? – встревожилась Таня.

Ягун огляделся и, убедившись, что никого нет рядом, поманил её к себе.

– Ты умеешь хранить секреты? Тогда слухай сюды!.. Ой, блин! Я же поклялся мамочке моей бабусе Разрази громусом, что не скажу об этом ни одной живой душе! Что будем делать? Убивать тебя вроде жалко.

– Живой душе? – невинно переспросила Таня.

Таня и Ягун обменялись многозначительными взглядами, после чего Таня показала пальцем на стул. Плох тот магспирант, который не знает, как обойти Разрази громус. Магия такого рода действует прямолинейно и растолковывает всё буквально, что очень располагает к казуистике.

Ягун хмыкнул:

– Думаешь? А вдруг это не стул, а какой-нибудь заколдованный прынц? Типа: «Мама, не превращай меня в мебель! Я буду есть манную кашу!» Не жалеешь ты меня, Танька!.. Ну да ладно!.. Рискнём старостью лет!

Внук Ягге подошёл к стулу, нежно похлопал его по спинке, смахнул с сиденья пару пылинок и, усевшись рядом со стулом спиной к Тане, вкрадчиво сказал:

– Стул, а стул! Тут такое дело… разговор есть! Слушать будешь?

Стул, понятное дело, промолчал. Он был сдержанный парень.

– Так вот, стул, какое дело! К нам, брат мой стул, в Тибидохс вчера вечером припёрся проверяльщик с Лысой Горы. Мрачный тип по имени Зербаган. Ходит по школе со здоровенным таким посохом, который заканчивается каменным шаром, и суёт свой нос во все дыры, куда нос может теоретически пролезть.

– А что хочет проверяльщик? – спросила Таня.

Ягун благоразумно промолчал. По сценарию он вообще не должен был догадываться о присутствии в комнате Тани. Всё-таки Разрази громус – клятва смертельная, и забывать об этом не стоило.

– Стул, а стул! А что… э-э… что едят на завтрак хмыри? – поправилась Таня. Вопрос про проверяльщика был уже задан, и теперь требовалось немного запудрить заклинанию мозги.

– Хмыри, дорогой стул, едят на завтрак разное! Особенно уважают тухлятину!.. – вновь заговорил Ягун. – А ещё, брат мой стул, Зербаган хочет добиться, чтобы Тибидохс перенесли с Буяна на север, где мошкара и вечная мерзлота. Туда, где не могут жить драконы, перемрут единороги, погаснут жар-птицы и где нежить шныряет, даже не скрываясь. А наш замечательный остров Буян, этот царственный рай, на котором ты, стул, вырос и был взлелеян с младой полировки, загонят тому, кто даст за него больше презренных зелёных мозолей. Ты удручён, брат стул? Я вижу, ты рыдаешь и пыль уныния садится на твою многострадальную спинку!

Таня подумала, что Ягун неисправим. Он и здесь не может обойтись без аффектации и преувеличений. Даже в глубокой старости, умирая, он, вероятно, обратится к своим наследникам с прочувствованной речью в стиле: «Дети и внуки мои! Вытрите глаза и носы! Возликуйте, что вы наконец сумеете пожить немного для себя! Ваш дедушка, ваш господин, ваш царь, ваш раб, уходит в мир иной!»

– Слушай, стул… – сказала Таня. – Если всё так скверно, то почему Сарданапал согласился на встречу выпускников? У него же и так по горло проблем? А тут ещё мы чего-нибудь учудим.

Ягун поскрёб пальцами шею.

– Ах, стул, деревянный брат мой! Как замечательно, что никто нас не слышит и ничего не может вякнуть! Потому что если бы кто-то что-то вякнул, я ответил бы, что Сарданапал, этот великий человек, чья борода так длинна, а ум фундаментален, любит своих учеников и никогда ни в чём им не откажет. Шмыг-шмыг, стул! Я рыдаю и бьюсь головой о твою жёсткую ножку! А теперь, стул, я заканчиваю нашу с тобой приватную беседу. Знай, что ни одной живой душе я не выдам тайны, защищённой Разрази громусом! И эту жуткую клятву взяла с меня, стул, заметь, родная бабуся, которая наотрез отказалась верить, что я вообще умею хранить секреты!

С этими словами Ягун решительно встал и, мигом утратив интерес к своему деревянному брату, взгромоздил на его сиденье свой тяжёлый военный ботинок. Ягун ценил высокие ботинки. Они позволяли не только хорошо пинаться, но и колотить пятками заупрямившийся пылесос. Похожие ботинки ценила и его девушка Катя Лоткова, правда, в отличие от Ягуна, её обувная армия была разнообразнее, и, кроме тяжёлых ботиночных танков и прочей сапожной артиллерии, насчитывала и лёгкие кавалерийские соединения туфель, босоножек и прочей кокетливой рати.

Полюбовавшись на свой ботинок, Ягун точно по струнам провёл пальцами по шнуркам, поцокал языком и лишь после этого соблаговолил вспомнить о Тане.

– О, ты уже тут! Давно пришла?

– Час назад, – с иронией сказала Таня.

– Тшш! Ты что, перегрелась? – испугался Ягун. – Ладно, неважно… Смотри, что у меня есть!

Он сунул руку во внутренний карман драконбольного комбинезона и, порывшись, извлёк толстую пачку приглашений. На обложке светилась, мигала вечерними огнями Большая Башня Тибидохса. У башни с дубиной в руках ошивался циклоп Пельменник, на лице которого было написано желание испортить всем праздник. Заметив, что на него смотрят, циклоп завозился, как паук. Единственный его глаз, выпученный, в багровых прожилках, заворочался в орбите. Ягун и Таня поспешно выставили блоки, скрестив указательный и средний палец. Не заблокировался только скелет Дырь Тонианно. Бедолага отлетел к стене и врезался в неё, как человек, в которого выпалили из дробовика.

– А этот откуда взялся? Вчера его не было! – хмуро сказал Ягун. Он попытался ногтем сощелкнуть Пельменника с обложки, однако тот только ухмыльнулся и никуда не исчез.

– А нельзя было купить приглашения без Пельменника? – поинтересовалась Таня.

Ягун смутился.

– Купить? Что я могу купить, когда я всем вокруг должен за пылесос? Джинн Абдулла дал мне их совершенно бесплатно.

Таня понимающе хмыкнула. Подарок Абдуллы! В сущности, больше ни о чём можно было не упоминать. Она перевернула верхнюю открытку и прочитала:

«Вера Попугаева!

Двадцать третьего июня сего года в Зале Двух Стихий школы магии Тибидохс (о. Буян) имеет место быть встреча выпускников, которая продлится до утра двадцать шестого. Искреннее надеемся, что Вы сумеете найти время и прилететь.

Грааль Гардарика будет разблокирована для Вашего кольца на весь указанный период.

С уважением, Ваш Сарданапал Черноморов, глава Тибидохса, лауреат премии Волшебных Подтяжек, академик».

– Как-то очень уж торжественно! Что, действительно академик писал? – усомнилась Таня, поочерёдно просматривая ещё несколько открыток. Все совпадали слово в слово, за исключением, разумеется, обращения.

Ягун замотал головой так энергично, что, казалось, ещё немного – и уши захлопают его по щекам.

– Не-а. Издеваешься, что ли? Сардик только подписывал. А писала моя бабуся. Мне самому было влом, и я провёл с ней агитационную работу.

– «Имеет место быть» – это Ягге придумала?

– Ага. Я предлагал написать «состоится», но бабуся была против. Она убеждена, что в «имеет место быть» присутствует старомодная надёжность… В её времена именно так и писали. В общем, я не стал спорить, когда сообразил, что есть на кого спихнуть заполнение билетов, – заметил Ягун.

Таня кивнула. Почерк был круглый, ровный, каллиграфический. Очень непохожий на обычные каракули играющего комментатора.

– А теперь самое ответственное! – с зашкаливающей бодростью продолжал Ягун. – Надо пригласительные доставить адресатам. Не стоит доверять купидонам. Эти пройдохи всё напутают. Облопаются пирожными, выпьют слишком много воды с газом и будут палить в лопухоидов из лука. Думаешь, откуда берутся скоропалительные браки?

– Думаешь, из-за газированной воды?

– Ну уж не знаю… Вслушайся: «палить из лука», «скоропалительные» – какая-то общая идея определённо прослеживается… Опять же точный адрес многих неизвестен, а раз так – придётся пораскинуть мозгами, которых у купидонов нет. В общем, я сказал Сарданапалу, что пригласительные развезём мы с тобой. Половину ты, половину я…

И, не дожидаясь Таниного согласия, Ягун принялся раскладывать приглашения на две кучки. Таня посмотрела на Ягуна, и ей почудилось, что кое-кому не терпится поскорее объездить новенький пылесос.

– Тэк-с… – бормотал лопоухий комментатор, раскидывая билеты со стремительностью карточного шулера. – Тебе – Гробыня с Гломовым, мне – Горьянов… Ой, мамочка моя бабуся, как не повезло-то! Тебе – Тузиков, мне – Попугаева. Тебе – Жикин, мне – Семь-Пень-Дыр. Тебе – Шито-Крыто, мне – Пупсикова. Тебе – Ванька, мне – Зализина… А раз Зализина, то до кучи и Бейбарсов. Всё равно они вместе… Ещё есть Свеколт и Аббатикова, но им, я думаю, можно и с купидонами послать… Блин, ну и кривой же сегодня день!.. Тань, а Тань, давай стопками меняться!

– Ну уж нет! Чтобы я к Зализиной летела? Хватит с меня, что Жикину нести надо, – отказалась Таня.

Ягун вздохнул.

– Ну так и быть! Уломала! Тогда держи до кучи Шурасика. Он, к слову сказать, в Магфорде, у своего прохфессора кислых щей. Выцарапывай его оттуда!

Таню это не вдохновило.

– Не хочу в Магфорд… С меня хватило драконбольной практики с сентября по ноябрь. Может, сам смотаешься? – предложила она.

– «Драконбольной»… смотри как звучит! Всё равно как «дракон больной»! Первый раз прочухал, а ведь, кажись, не первый раз слышу!.. – удивлённо сказал Ягун.

– Ягун! Не прикидывайся глухим! Слетай в Магфорд, а?

– Ну уж нет. Ты соображаешь, сколько моя пылесосина чешуи жрёт? До Магфорда на одной заправке мне не дотянуть. Лети лучше на своём контрабасе. Он у тебя бесплатный! – открутился хитрый Ягун.

– Ягун, не ворчи!

– Я не ворчу! Я скриплю, качаю права и негодую. Ну всё, пока! Встречаемся завтра утром! Над океаном летим вместе, а там разделимся. Лады?

Зажав в зубах свою порцию приглашений, играющий комментатор ловко оседлал пылесос и, пробормотав Торопыгус угорелус, вылетел в окно. К запаху болота примешался запах перхоти барабашек и крысиной шерсти пополам с оливковым маслом. Ягун не знал меры в своих экспериментах с топливом.

Таня присоединила приглашение Шурасика к остальным и задумалась. К конспектам в тот день она так и не вернулась. Казино приняло ставки. Барабан её судьбы повернулся.

* * *

На другое утро Таня проснулась очень рано. Открыла глаза и вошла в жизнь сразу и без брызг, как искусный прыгун входит в воду. В голове была кристальная, щекочущая, свежая ясность. Ни обычного ожидания чашки кофе, которую скелет Дырь Тонианно, приученный Гробыней, подаст ей в постель; ни желания раскачиваться, слабовольно обняв колени, и нового бессильного падения в подушку виноватой щекой – ничего этого не было. Свежие силы распирали её, хотя спала она часов пять, не больше. Таня поняла, что радуется предстоящей поездке. Радуется, наверное, потому, что скоро увидит Ваньку.

За окном нежно золотился рассвет. Цветом он напомнил ей мороженое с персиковым наполнителем, и она рассердилась на себя за пищевую материальность сравнения. Ужинать надо вечером, такие дела…

Услышав стук в стекло, Таня подошла к окну. Вдали хорошо различался серебристый полукруг драконбольного поля. Гораздо ближе энергичными зубцами прочерчивались две ближние башни Тибидохса. Давно знакомый и любимый вид.

За окном на ревущем пылесосе завис Баб-Ягун. Несмотря на жару, он был в утеплённом драконбольном комбинезоне, в меховой шапке и в перчатках. Здесь внизу это выглядело нелепо, но когда они полетят высоко над землёй в ледяном воздушном течении, смеяться будет тот, у кого хватило ума предусмотрительно утеплиться.

– Коброе путро! – сказал Баб-Ягун. Он всегда так издевался над утром, и утро ему это пока спускало.

– И тебе того же и без хлеба, – отвечала Таня.

Ягун сердито уставился на её белую ночнушку.

– А это ещё что такое? Ты ещё не готова?

– Я буду готова, когда ты перестанешь меня отвлекать. Встречаемся через десять минут у подъёмного моста.

– Десять минут? Ха, ха и ещё раз ха! Женские десять минут – это верные полчаса. Я мог бы поспать подольше, – с сожалением сказал Ягун.

Играющий комментатор развернул пылесос и, газанув, скрылся. Таня намётанным глазом определила, что он направился не к подъёмным воротам, а к окнам Кати Лотковой. Повезло Ягуну, что Лоткова осталась в магспирантуре. Не то что лопух Ванька, от которого кроме купидонов с редкими письмами ничего толкового не дождёшься.

Ванька улетел десять месяцев назад, в августе. На старом пылесосе с обмотанным скотчем шлангом, который подарил ему Ягун. Прощание вышло скомканным. В последнюю минуту, когда Ванька, то и дело оглядываясь, грустный, сутулый, садился на пылесос, Таня повернулась и убежала в комнату. На душе у неё было скверно. Даже не кошки скреблись, а старые холостяки оттирали наждаком пригоревшие кастрюли.

– Всё, пока! Ненавижу стоять и махать платком. Заскакивай как-нибудь! – сказала она, собрав всю свою волю.

За неполный год Ванька прислал девятнадцать писем. Чуть меньше двух писем в месяц. Он писал, что поселился в покинутой сторожке лесника, в бревенчатом доме. Дом он описывал не без юмора. Говорил, что если подняться на чердак, сквозь крышу открывается прекрасный вид на звёздное небо. «Проще говоря, крыша дырявая!» – расшифровала Таня.

Весь стол, писал Ванька, у него завален книгами, не магическими, человеческими. Философия, искусство, художественная литература.

«Я заново открываю для себя жизнь. Читаю то, на что раньше не было времени, а сам всё не могу отказаться от прежней привычки искать на полях тайные знаки, предупреждающие об ослепляющих абзацах, ядовитых закладках, засасывающих дырах и прочих милых проказах авторов. Мне кажется, наши магические книги не так интересны. Они не объясняют смысла жизни, а лишь содержат прикладные сведения о нежити, заклинаниях, астрологии, защите от сглаза и так далее… Если разобраться, не мы, маги, отделили себя от обычных людей, но обычные люди отринули нас от себя. Нам не следовало изолироваться. В результате наша жизнь во многом стала суррогатом. Мы слишком увлеклись преобразованием жизни, вместо того чтобы просто наблюдать её», – писал Ванька, и Таня думала, что он стал гораздо серьёзнее.

Разумеется, Ванька поселился в глуши не затем, чтобы читать лопухоидные книги и латать дыры в образовании. У него была и другая, более ясная и близкая цель. Он занимался ветеринарной магией в расположенной неподалёку, в четверти часа полёта на пылесосе, лечебнице, где, кроме него, работал только один маг – бровастый и сиплый старик, плод запретной любви домового и жившей два столетия назад жены лесника. Когда не было дел, старый маг часами мог сидеть неподвижно. Казалось, он не дышит, и если к губам и ноздрям его поднести зеркальце, оно не запотеет.

В лечебницу, как забавно писал Ванька, обращались в основном лешаки с жалобами на гарпий, водяные с доносами на лешаков и гарпии со сварливым нытьём, что их никто не любит, хотя они мягкие и пушистые – и всех приходилось принимать, хотя лечение нежити не входило в прямые обязанности ветеринарного мага. Это была скорее их неминуемая побочная составляющая. Дважды приходилось оказывать помощь вепрям, застывшим в зимнем лесу, один раз оборотню и один раз собаке с головой грустной девушки, которая поселилась было в лечебнице и выла ночами, никем не понятая, а после ушла куда-то на восток, заявив, что хочет посмотреть Тибет. Помимо этого существовало ещё нечто, какая-то тайна, о которой Ванька не вспоминал, но наличие которой Таня интуитивно ощущала. Тайна эта, как туман, пряталась где-то между строк, как прячется в полдень упорная тень, серым дымком обитая у древесных корней.

Таня и гордилась Ванькой, и сомневалась, что его теперешняя жизнь в чащобе настолько уж полезнее магспирантуры. Слушать жалобы гарпий с не меньшим успехом можно было и на Буяне. И вообще, когда жизнь колотит тебя лицом об стол, это ещё не значит, что ты приобретаешь практический опыт.

Облачившись в драконбольный комбинезон, Таня заколола волосы («Они у тебя всё время разные. Ты уж, Гроттерша, определись, какого они цвета – медные или тёмные», – говорила ей порой Склепова) и надела чёрную горнолыжную шапку. Шапка была подарком Пипы, которая считала старой любую вещь, которую ей пришлось надевать больше двух раз.

Когда Таня открыла футляр, крайняя, самая толстая струна контрабаса издала низкий и радостный гул. Последнее время они летали редко, и инструмент сейчас был явно доволен. Внимательно оглядев смычок и убедившись, что трещин нет, Таня удовлетворённо кивнула и распахнула окно.

– Тикалус плетус, – произнесла она среднее по силе и скорости полётное заклинание. Начинать сразу с Торопыгуса угорелуса было неразумно, особенно здесь, в тесном нагромождении башен и строений. Разумеется, Ягун мог считать иначе, но Таня совсем не обязана была идти у него на поводу.

Перстень Феофила Гроттера выбросил зелёную искру. Таня прилегла боком на контрабас, мягко скользнувший в окно. Она развернулась, обогнула башню, пронеслась над стеной, полётные блокировки с которой они с Ягуном в последние месяцы научились обходить, и оказалась как раз над подъёмным мостом. Её встретил брачный хор лягушек, давно облюбовавших зацветший ров.

На подъёмном мосту стоял Поклёп Поклёпыч, над головой у которого завис Ягун. Поклёп что-то орал, требуя у Ягуна, чтобы он снизился, внук же Ягге пока медлил. Он явно тянул резину. За спиной у Поклёпа, поигрывая дубиной, возвышался циклоп Пельменник. «Засыпались, и как тупо! Другого места для встречи не могли найти!» – с досадой на себя и на Ягуна подумала Таня.

– Ага, Гроттер! Ещё одна умная нашлась! А ну лети-ка сюда! – заметив её, торжествующе крикнул завуч.

Перстень Феофила Гроттера нагрелся, отражая сглаз. Таня чуть снизилась, однако с контрабаса не слезла, следуя примеру Ягуна.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Поклёп.

– Ну… э-э… лечу! – ответила Таня. Отрицать очевидное не имело смысла.

– Над Тибидохсом летать не положено! Летать положено на драконболе, – сурово отрезал завуч.

– А плавать с русалками только в ванне! – встрял Ягун.

– Почему? – не понял Поклёп.

– Если летать положено лишь на драконболе, то плавать можно лишь в ванне, – заявил играющий комментатор.

На Поклёпа этот аргумент впечатления не произвёл.

– Снижайтесь, кому говорят! Давайте сюда пылесос и контрабас! Если кто попало будет через стену летать, зачем тогда стена нужна? Для красоты?

– Ну мало ли зачем? Красота – великая сила. Гулять можно по стене, на лес смотреть… – предположила Таня.

– Ответ неверный, магспирантка Гроттер! Если стены нет, тогда что? Выходит: летай кто хочешь? – склонив голову набок, вкрадчиво спросил завуч.

– Почему бы и нет? – сказала Таня.

Поклёп ухмыльнулся.

– Сегодня летай, завтра проходи сквозь стены, послезавтра телепортируй. И что в результате? Стены будут нашпигованы застрявшими недоучками, а койки магпункта завалены ранеными! Школа превратится в Бардак и Гоморру!

– Содом. Содом и Гоморру, – машинально поправила Таня.

Это была ошибка. Поклёп терпеть не мог, когда его поправляют.

– Выпендриваемся? Умничаем? Я вам поумничаю! А ну марш вниз, я сказал! Вы задержаны за нарушение внутреннего распорядка для учеников! – отрезал Поклёп.

– Мы не ученики. Мы магспиранты, – сказал Ягун.

Поклёп приятно удивился. Его маленькие глазки собрались у переносицы в кучку.

– Да что вы говорите? А шапочку перед вами не снять, магспиранты недоделанные? В ножки не поклониться?.. А ну живо сюда пылесос и контрабас! Вам придётся объяснять своё поведение педсовету!

На лбу у завуча, как канаты, вспухли жилы. Это был скверный признак. Таня и Ягун переглянулись. Было ясно, что он закусил удила. Что делать? Неужели всё бросать и отправляться к Сарданапалу, единственному, кто может надавить на Поклёпа? Учитывая, что академик спит обычно допоздна, это может занять несколько часов, а там окажется, что и лететь сегодня поздно. Выход из положения нашёл Ягун. Он послушно направился к Поклёпу, но когда тот протянул руку, пылесос странным образом взбрыкнул, взревел и рванулся в сторону. Ягун едва удержался, вцепившись в трубу.

– А-а-а! Мамочка моя бабуся, спасите! Мой пылесос! Он сглажен! Я не могу его остановить! Спасите меня, люди добрые! Я слишком молод, чтобы умирать! – завопил играющий комментатор.

Повиснув на рвущемся из рук шланге, он стремительно умчался в сторону Грааль Гардарики. Поклёп, никак не ожидавший такой наглости, опешил. Таня взмахнула смычком и устремилась за Ягуном.

– Куда ты, Гроттер! А ну стоять! – опомнившись, закричал ей вслед Поклёп.

– Ягуна спасать… Разобьётся ж человек! – отвечала Таня.

– Мы ещё вернёмся к этому разговору, магспирантка Гроттер! Я ничего не забываю! – догнал её яростный вопль Поклёпа.

Вода плеснула. Из рва высунулась всклокоченная шевелюра Милюли.

– Нет, забываешь! Клёпа, ты забыл принести мне завтрак в болото! Я сегодня буду халтурить, целуя тебя в щёчку! – сказала она томно.

Пельменник не выдержал и гоготнул. Поклёп повернулся к нему с такой яростью, что циклоп вытаращил глаз и, надув щёки, вытянулся по стойке «смирно».

Таня нагнала Ягуна уже у купола. К тому времени внуку Ягге надоело уже болтаться на шланге и он перебрался в седло пылесоса.

– Тебе не кажется, что мы нарвались? – спросила Таня озабоченно.

– Не-а, не особо… Хотя вонь, конечно, будет… И вообще, Танька, ты всё время забываешь, что мы уже не дети. Нормальные взрослые люди! – сказал Ягун важно.

Таня посмотрела на этого «нормального взрослого человека», который, болтая ногами, сидел на пылесосе, и вздохнула.

– А Поклёп, несмотря на все свои заскоки, не такой уж и мерзкий. Даже где-то добрый. Немного психопат, но это уже издержки производства. В школе нормальные люди не удерживаются! Одни мигом становятся буйными психами, а другие заторможенными, – великодушно сказал Ягун.

– Скажи спасибо, что миляга Поклёп не влепил в твой пылесос пару боевых искр. Высоко пришлось бы падать, – улыбаясь, проговорила Таня.

Ягун не слишком испугался.

– Да ну. Он бы не стал нарываться. За каждый мой перелом бабуся сказала бы ему такое «спасибо», что он до конца жизни вздрагивал бы даже при слове «пожалуйста».

– Думаешь, сказала бы?

– Ты Ягге не знаешь. Я её бзик. Даже так: «любимый бзик». И вообще за смертью надо гоняться. Тогда она испугается и убежит, – решительно заявил Ягун.

Немного суеверной Тане, убеждённой не без оснований, что все слова материальны, это утверждение показалось слишком смелым.

– А если не убежит? Если скажет: «Ах! Какой милый мальчик! Ну пусть он меня догонит, если ему так хочется!» – заметила она.

Ягун не стал возражать. Небо впереди стало светлее. Солнце чуть расплылось. Это означало, что купол Тибидохса совсем рядом.

– Грааль Гардарика! – разом произнесли Таня и Ягун.

Семь радуг, разомкнувшись, пропустили их. И хотя внешне всё осталось таким же: небо, ветер, солнце, взлохмаченные воды неспокойного океана внизу, – ощущения от окружающего стали иными.

«Внешний мир… Это внешний мир», – подумала Таня.

* * *

Контрабас скользил в воздушном течении точно челн, который несётся в быстром потоке. Но была в движениях контрабаса и некая неуверенность. Мудрый инструмент чувствовал нерешительность хозяйки, улавливая дрожь смычка в её руке. Таня никак не могла определиться, в какой последовательности будет разносить приглашения. К кому лететь первому? К Ваньке? Да, к Ваньке ей хотелось больше всех. Но ведь она там застрянет и как тогда быть с остальными бумажками?

Ах, Ванька, ну и пенёк же ты! Любимый, родной, единственный, но пенёк пеньком! Ничего-то ты не понимаешь!.. Нет, к Ваньке она залетит позже, когда будет внутренне готова к встрече. Вначале стоит эмоционально разгореться и войти в ритм. Слишком давно она жила только учёбой и драконболом.

– Тогда к Склеповой! – решила Таня. Никто и никогда не мог взбодрить и протрезвить её лучше, чем Гробыня.

Рука со смычком приобрела твёрдость. Перстень без подсказки выбросил ещё одну искру, и пришпоренный контрабас понёсся вдвое быстрее. Все лишние мысли и сомнения умчались вместе с ветром. Теперь задача была одна – удержаться на инструменте и не дать ветру себя сбросить. «Что может быть лучше? Прекрасный способ очистить мозги от ненужной информации и тупых загрузонов», – мельком подумала Таня, прижимаясь к контрабасу грудью, чтобы её не сорвало встречным ветром.

Ягуна рядом с ней уже не было. Вместе они летели только над океаном, страхуя друг друга на всякий пожарный случай. Когда же внизу показалась суша, играющий комментатор покинул её, крикнув, что летит к Семь-Пень-Дыру. Его пылесос быстро набрал высоту в поисках другого, попутного воздушного течения.

Соображая, где ей искать Гробыню, Таня вспомнила, что Склепова – вторая ведущая шоу «Встречи со знаменитыми покойниками». А раз так, то имеет смысл для начала заскочить на Лысую Гору и отыскать Грызиану. Уж та-то, как главная ведущая «Встреч», должна знать, где Склепова.

– Значит, для начала Лысая Гора… – сказала себе Таня, решительно разворачивая контрабас.

По наследству Тане передалось отличное чувство пространства, которому мог бы позавидовать даже вожак гусиной стаи. В тех же случаях, когда она начинала сомневаться, перстень Феофила Гроттера, ворча (ну как же он мог без ворчанья-то?), выбрасывал направляющий луч, похожий на тонкую золотую нить.

Несколько часов спустя леса расступились и появилась знакомая гора. Её лысая макушка морщилась складками оврагов, между которыми, как капельки пота, поблёскивали крыши. Ощутив, что она своя, охранное заклинание пропустило Таню без вопросов. Вскоре она уже шла по одной из центральных улиц, волоча на себе контрабас, который здесь, на земле, сразу стал обузой. После десяти минут бестолковых и опасных расспросов (один раз она, обознавшись, едва не обратилась к мертвяку) Таня отыскала «Студию зудильникового вещания».

Именно так назывался плоский двухэтажный дом, занимавший четверть квартала. У дверей на охране стояли два глубокомысленных циклопа. Один ковырял в ухе какой-то железкой. Другой задумчиво заглядывал в дуло пищали, по всем признакам заряженной. Танин опыт общения с циклопами – а их было достаточно и в Тибидохсе – выработал три главных правила. Первое: в глаз циклопам не смотреть и внимания не привлекать, второе – ни о чём не спрашивать и третье – целеустремлённая уверенность движений. Именно с этой целеустремлённой уверенностью Таня прошла мимо циклопов и оказалась в просторном холле, в который выходило сразу три лестницы.

Посреди холла стояла девушка лет шестнадцати с пего-зелёными волосами, с причёской а-ля Гробыня и с жуткими скалящимися черепами на перстнях. Однако этим сходство девушки со Склеповой и ограничивалось.

Таня приблизилась к ней и вежливо спросила, нет ли здесь сейчас Гробыни и где её вообще можно найти. Пего-зелёная настороженно уставилась на Таню, скользнув взглядом по волосам, лицу и контрабасу. Таня ощутила, что не произвела на неё впечатления.

– Разве вы склёпка? – недоверчиво поинтересовалась девушка.

– Кто? – не поняла Таня.

– Ну, в смысле, фанатка?

– Нет.

Девушка очень удивилась. Даже обиделась.

– Как, вы не любите Гробыню? Разве можно её не любить?

– Почему не люблю? Люблю, но я не фанатка. Так она здесь? – нетерпеливо спросила Таня.

Пего-зелёная прищёлкнула пальцами, воспроизводя знаменитый жест Склеповой лучше самой Склеповой. Перстни звякнули.

– Ой ля-ля! Нет, сегодня её ещё не было. Я сама её жду! – сообщила она.

– Так она скоро будет?

– Это неизвестно. Станешь ждать?

Таня покачала головой.

– Пожалуй, нет. Думаю, мне лучше зайти к ней домой. Где она живёт?

Глаза пего-зелёной девушки расширились. Она расхохоталась. Подхалимское эхо услужливо разнесло её хохот по всем лестницам.

– Нет, вы слышали эту?.. Наглость – второе счастье, а наивность – первое! – воскликнула она.

Таня нахмурилась.

– А что тут такого? Да, я спрашиваю, где живёт Склепова. Не знаешь – так и скажи, – произнесла она сердито.

Девушка перестала смеяться.

– Разумеется, не знаю! Никто не знает, но все не прочь узнать! Все без исключения! – сказала девушка с розово-фиолетовыми волосами, делая рукой широкий жест.

Таня огляделась и, к крайнему своему изумлению, обнаружила поблизости ещё человек десять малиново-жёлто-сине-зелёно-фиолетововолосых. Все они стояли и чутко прислушивались к их разговору. Некоторые демонстративно смотрели в потолок или в пол, будто их ничего больше не интересовало.

– Разнюхивают! Видала? – прошептала пего-зелёная.

– Они тоже ждут Гробыню? – спросила Таня.

Девушка кивнула.

– И давно они тут? – спросила Таня.

– Кто как. Я лично четыре дня. Но не постоянно! Каждые двенадцать часов мы с подругой подменяем друг друга! Ей повезло чуть больше – у неё уже есть автограф и перчатка Гробки!.. Первый раз моей подруге повезло в два часа ночи, а в другой раз Гробыня появилась в четыре часа дня… И снова была не моя смена! Невозможно подгадать, да? – спросила девушка.

Таня усмехнулась, подумав, что Склепова всегда была непредсказуема.

– А по зудильнику нельзя позвонить? – спросила она.

– Говорят, нельзя. Подходит жуткий мордоворот и сразу начинает орать. Редкостное хамло! – сказала девушка с негодованием.

– Охранник, что ли? – не поняла Таня.

Только через десять минут, уже расставшись с пего-зелёной фанаткой, Таня запоздало сообразила, кем был упомянутый мордоворот, и выругала себя, что не догадалась спросить номер зудильника. Возвращаться на студию желания не было. Потоптавшись в замешательстве, Таня решила прибегнуть к магии и вызвать Гробыню через перстень. Такой способ связи тоже существовал, хотя и был более трудоёмким. Однако прежде, чем она настроилась и, вызвав в памяти необходимые зрительные образы, произнесла заклинание, её отвлёк шум.

У дома слева от студии стоял здоровенный плотный мужик в безразмерной тёмной майке. Круглая как мяч, тщательно выбритая голова казалась гостем на его огромном туловище. Через равные промежутки времени мужик ударял в стену кулаком и исторгал вопль, похожий на брачный призыв лося.

Таня взглянула на него искоса, с опаской, собираясь уйти, затем взглянула ещё раз, остановилась и недоверчиво всмотрелась. Мужик показался ей удивительно знакомым.

– Гуня! – окликнула она.

Мужик перестал сотрясать дом и медленно, угрюмо, как танковая башня, повернулся. Тане стало не по себе, когда она представила, что могла обознаться.

– О, Танька! Блин! Какими судьбами? – заорал мужик, заключая её в медвежьи объятия.

– Контрабас раздавишь! – только и успела сказать она.

Наконец лапы Гуни разжались. Таня смогла набрать воздух и определить примерное количество раздавленных ребёр. Неужели ни одного? Странно, очень странно…

– Вот я вас и нашла! Зачем ты бедную стену бьёшь? Тренируешь Гломус вломус?

– Не-а, чего его тренировать? Я изгоняю стресс наружу, чтобы не дать ему разрушить меня изнутри, – подумав, сказал Гуня.

Для прежнего Гуни эта фраза была бы безумно сложной. Сегодняшний же оттарабанил её бойко, как попугай. «Похоже, Склепова всё время повторяла, и он запомнил», – решила Таня. Она ещё в Тибидохсе заметила, что Гломов обожает думать Гробыниными мыслями. А ещё точнее: полуфабрикатными заготовками её мыслей.

– Стресс?

– Ну да. Гробыня меня измотала… Сказала: «Стой тут! Жди!» А я ненавижу ждать! Уа! Меня прямо всего трясёт! Лучше б дома остался! – заревел Гуня.

Его кулак взметнулся, и от стены вновь полетели каменные крошки.

– А где Склепова? – спросила Таня.

– Она это… в магвазине. Она способна на минуту заскочить в магвазин за зубной щёткой и вернуться через три часа с тележкой покупок.

– А ты сам с ней ходи! – предложила Таня.

Гуня ухмыльнулся.

– Гы! Так она меня и взяла! Она говорит, что я у неё над душой стою!.. И вообще, когда я с ней в магвазине, её трясёт!

Неожиданно какая-то радостная мысль посетила Гуню. Его бандитская физиономия просветлела.

– Ты же тут? Сейчас мы её вызвоним! – сказал он.

Довольный, что у него появился повод дёрнуть Гробыню, Гломов извлёк зудильник и несколько раз ткнул в его дно заскорузлым пальцем. Современные модели зудильников позволяли вызывать абонентов контактным способом, не запуская наливные яблочки.

– Ну же! Где ты там? – нетерпеливо пробормотал он.

Поцарапанное дно зудильника осветилось. На нём возникла разгневанная физиономия Склеповой.

– Ты меня достал! Пяти минут не можешь без мамочки?

Гуня замычал и сместил экран зудильника так, чтобы Гробыня могла увидеть Таню. Таня не сказала бы, что Склепова чрезмерно обрадовалась. Если её разновеликие глаза и расширились от изумления, то незначительно.

– О! О! Жди меня! Я сейчас! – сказала она и отключилась.

Таня думала, что Склепова примчится как метеор, однако не тут-то было. Гробыня появилась только минут через десять с кучей пакетов. Её каблуки касались асфальта с особенным, чётким звуком. Во всём облике Склеповой царила восхитительная, расслабленная небрежность. Это была королева, хозяйка жизни. Сунув пакеты Гуне, Склепова небрежно обозрела Таню.

– Что у тебя за ссадина на подбородке? Сарданапал побил? С кровати упала?

– А… это?! Кто-то из третьекурсников налетел… Соловей взял меня на драконбол младшим инструктором, – вспомнила Таня.

Брови Гробыни выразили всё, что она думает об упомянутом виде спорта.

– Драконбол, а? Физкультура лечит, а спорт калечит, а?.. Ну иди ко мне, дорогая!

Таня подошла. Гробыня обняла её холёными руками и осторожно поцеловала в щёку.

– Имей в виду, Гроттерша! Выглядишь ты плохо! Не то чтобы плохо, но неухоженно. Так недолго из человека превратиться в спортивно-ломовую лошадь!

Таня улыбнулась.

– Спортивно-ломовую? Такие разве бывают?

– И не такие бывают. Посмотри в зеркало, киса!

Лицо Гробыни стало вдруг озабоченным. Вспомнив о чём-то, она быстро извлекла пудреницу, щёлкнула крышкой и внимательно оглядела свою верхнюю губу.

– Так и есть! Герпес! Сглазили, собаки! – сказала она без особой досады.

Постояла, подумала о чём-то своём, глядя поверх волос Тани. Таня почувствовала, что формальная часть закончена. Склепова с ней уже поздоровалась.

– Ты-то здесь какими судьбами? Проездом али по амурным делам? Хотя какие у тебя амурные дела? Печаль одна, – спросила и сама себе ответила Склепова.

Таня порылась в сумке и передала одно приглашение ей, одно – Гуне. Гробыня небрежно прочитала.

– А я-то думала, когда их осенит? Пять дней после окончания школы… Пять минут после окончания школы… И конечно, надо собираться всей толпой! Сопливая сентиментальщина! – сказала она.

– Так ты не приедешь? – с обидой спросила Таня.

– Почему не приеду? Кто тебе сказал такую чушь? Разумеется, приеду. Где я ещё увижу дураков в таком количестве?

Таня собралась прощаться, однако у Гробыни были другие мысли на этот счёт.

– Значится так, Гроттерша! Сегодня ты ночуешь у нас с Гуннием. Через сорок минут у меня запись… Думаю, за три часа отстреляемся. Потолкайся где-нибудь в студии, а вечером поужинаем.

Таня хотела сказать, что ей нужно разнести кучу приглашений, но Гробыня, не слушая, уже неслась куда-то. О том, что у Тани могут быть иные планы, ей и в голову прийти не могло. Таня подумала, что Гробыня очень счастливый человек. Существуя в своём склеповоцентричном мире, она и представить себе не может, что есть ещё чьи-то желания и проблемы, кроме её собственных. Мир вертелся для Гробыни и вокруг неё. И как ни странно, этот эгоизм был таким здоровым, таким заразительным, что не отталкивал. Скорее в нём было что-то завораживающее и притягательное.

«А почему бы и нет?.. К чему такая спешка? Приглашения можно разнести и завтра», – сказала себе Таня.

– Гуня! За мной! Мы опаздываем! – озабоченно взглянув на часы, велела Склепова.

И не оборачиваясь, быстро двинулась вперёд. Так они и шли: впереди величественная Склепова, немного позади – Таня с контрабасом. Гуня, с ненавистью толкая коленями пакеты, тащился сзади, как большая собака, которой неохота возвращаться домой с прогулки.

Прохожие оглядывались на них. Точнее, не на них, а на Гробыню.

– А ты знаменита! Меня там какие-то едва не затоптали, – сказала Таня.

– Кто ещё?

– В студии внизу толпятся. С волосами, как ты пару лет назад в Тибидохсе носила…

– А… эти… склёпки… – сказала Гробыня небрежно. Всё же заметно было, что она довольна.

– Слушай, а ты не сказала им, что ты та самая малютка Гротти, которая поссорила Пуппера с тётей и ухлопала Чуму-дель-Торт?.. – спросила она.

Тане такое и в голову прийти не могло. Зачем посвящать кого-то в свою личную жизнь?

– Нет, не сказала.

Гробыня кивнула.

– Так я и думала. Кого сейчас интересует это старье?.. Меня другое занимает. Ты смотришь «Встречи с покойниками»? – удивилась Гробыня.

– Нет, – сказала Таня.

Гробыня нахмурилась:

– Чё, серьёзно? Или прибедняешься? Типа: я телик не смотрю, я с ним живу?

– Серьёзно.

– А вообще что-нибудь смотришь из передач?

– Очень редко. Думаешь, вру?

– Все врут. Просто некоторые врут себе, – пожав плечами, философски сказала Гробыня.

– Как это?

– Элементарно. Я вру другим, но не вру себе. Ты не врёшь другим, зато обманываешь себя. Хотя, в общем, почему нет? Кто-то же должен быть лузером?

В студийном холле Склепову немедленно окружили фанаты. Восторженные лица, сияющие глаза. Гробыня дала несколько автографов, а затем взглянула на Гуню, и тот, расставив руки с пакетами, точно ледокол, проложил ей дорогу в толпе. Самых активных фанаток, которые не прочь были отщипнуть от Гробыни кусочек на память, Гломов брал под локти и бережно относил в сторону.

На Таню, которая беспрепятственно шла рядом с Гробыней, фанаты смотрели с завистью.

– Прорвалась-таки, пролаза! Ненавижу! – прошипела пего-зелёная девушка, свисая с плеча у Гуни, который не нашёл другого способа убрать её с пути.

Наверху Гробыня сразу удалилась в гримёрку. Таня с Гуней остались в комнате с круглым столом, на котором можно было найти растворимый кофе, сахар и бутерброды. Таня, не евшая с утра, хотела было налить себе кофе. Она спросила у Гуни, где взять чашку. Тот показал на раковину в углу. Возле раковины стояли две грязных чашки с отбитыми ручками, заляпанные высохшей кровью. В крайней чашке лежал откушенный мизинец.

Отскочив, Таня сообщила об этом Гломову. Гуня не удивился.

– Гады… Говорят им: убирайте за собой! Ни фига! То тырят посуду, то ваще не моют.

– А палец?

– Чего тут непонятного? Вчера Малюта Скуратов заскакивал на прямой эфир… Народ замотался. Так что, будешь кофе, нет?

Таня отказалась. Мимо прошла Грызиана Припятская, надушенная, с десятком браслетов на худых, с веснушками запястьях. Она оказалась совсем маленького роста. Тане, которая в детстве часто видела её по зудильнику, почему-то казалось, что она выше. Зато знаменитое бельмо на глазу существовало в действительности, в чём можно было легко убедиться. Простенький защитный амулетик, давно болтавшийся у Тани на грифе контрабаса, звякнул и закачался, столь сильны были исходящие от Грызианы волны недоброжелательности. Не к Тане конкретно, а вообще.

Сквозь приоткрытую дверь гримёрки Таня увидела, как она расцеловалась с Гробыней, которая пожаловалась Грызиане на герпес.

– А ты как хотела? На заразу и зараза лезет! – сочно расхохотавшись, сказала Грызиана.

Студия мало-помалу заполнялась массовкой, в обязанности которой входило радостно вопить и хлопать в ладоши при появлении ведущих и далее по сигналу.

Два дюжих ведьмака из отдела технического обеспечения протащили обмотанный цепями гроб со следами влажной земли. Шедший позади ведьмак нёс лопату. Вид у всех троих был деловой и замотанный. В гробу кто-то ворочался и гулко кашлял.

– Ну как тебе тут? После Тебе-сдохса, а? – хохотнул Гломов. Ему лично ничего не мешало уплетать бутерброды.

Таня пожала плечами.

– Всё дело в привычке. Через недельку и я бы освоилась, – сказала она, проводя рукой по полированному боку контрабаса.

Гуня не спорил. Он ел. Делать же два дела сразу Гломов не умел. Всё-таки был не Юлий Цезарь.

– Слушай! У вас же на передаче настоящие мертвецы? – спросила его Таня, вспомнив о чём-то.

– М-м-м… Да… – с набитым ртом промычал Гуня.

– А как Гробыня с ними разговаривает? С мертвецами же нельзя.

– Ты чего, ни разу не смотрела, что ли? А, ну да… Короче, там бронированное стекло, вроде колпака. Мертвецы по одну сторону, Грызиана и Гробка – по другую. И потом вопросы они задают не напрямую, а уклончиво: «А не знают ли ботинки товарища Сталина, почему он позволил германским войскам перехватить инициативу в первый месяц войны?» Или: «Что волосы Клеопатры думают о любви? Должна ли девушка изменить юноше из мести, если юноша изменил девушке?» – пояснил Гломов.

Он почесал недоеденным бутербродом лоб и радостно сказал:

– Хочешь прикол? Гробка до того привыкла, что теперь и дома иногда говорит: «А не знают ли зубы Гуни Гломова, какого фига они сожрали всю копчёную колбасу и ничего не оставили мне, любимой?»

– Слушай, а вы с Гробыней когда-нибудь ссоритесь? – спросила Таня с внезапным интересом.

Ей хотелось понять, как это происходит у других. Ей самой, когда она ссорилась с Ванькой, казалось, что мир перевернулся.

Гуня перестал жевать, что в его варианте говорило о сильном замешательстве.

– Да, было один раз довольно сильно… Она на меня накричала, я на неё. Ну и пошло-поехало! Всю мебель в доме сокрушили, всю посуду перебили. Входную дверь я и ту в куски разломал. И вот стою я с обломками стула в руках, а Гробыня лежит на кровати вниз лицом и у неё дрожит спина. Мне кажется, что ничего уже не срастётся, всё потеряно. И тут я вдруг вижу, что она выуживает между кроватями упавшую расчёску… Дурдом, короче… Как с ней после этого ссориться?

* * *

Съёмки затянулись и завершились лишь к семи вечера. Таня услышала, как Грызианка в студии громко проклинает всех за окончание съёмок. В её варианте проклятия означали благодарность. Погасли софиты. Трусливо закрывая руками лицо, промчался сглаженный оператор, покрытый бородавками размером с кулак. Целеустремлённые ведьмаки утащили гроб. В гробу кто-то устало пыхтел и устраивался на ночь.

Отвечая на ходу на звонки двух зудильников, прошла куда-то недовольная Грызиана Припятская. Наконец появилась Гробыня и, ободряюще помахав Тане и Гуне, отправилась смывать грим. Таня решила, что это ещё на час, однако Склепова появилась минуты через две.

– Ну всё… потопали из этой помойки! – сказала она бодро.

Гуня встал и с хрустом потянулся. Ждать Гробыню ему было явно не впервой. Он даже успел вздремнуть в кресле.

– Ну как запись? – спросила Таня.

– А… рутина… ничего особенного, – отмахнулась Гробыня.

– Кто хоть был-то?

– Этот… как его, блин… Бирон, фаворит царицы Анны. Все надеялись, что он окажется злобным, бойким, всё-таки всю Россию в кулаке держал, а он тупой как пробка. Сидит и щёки дует, индюк! Не, Иван Грозный был лучше. Живенький такой старичок, подвижный! Пригвоздил посохом звукооператора, когда тот кинулся микрофончик поправлять. Отличный крупный план получился.

Пробившись сквозь толпу фанатов, от которых пришлось откупиться дюжиной автографов, Гробыня вышла на улицу. В природе царила уже лёгкая задумчивость, какая бывает ранним угасающим вечером. В пруду плескались русалки. Пухлый равнодушный водяной плавал на спине как утопленник и, высунув руки из воды, читал газету, которая иначе намокла бы. В прозрачном синем животе его булькали свежепроглоченные лягушки.

Гробыня некоторое время петляла в переулках, чтобы убедиться, что никто из фанатов за ними не увязался, а затем решительно направилась к двухэтажному дому. Дом, каменный, массивный, с толстыми решётками на окнах, был интересен полным отсутствием дверей. Во всяком случае, Таня обнаружила таковые не раньше, чем Склепова вслед за Гуней прошла сквозь стену, буркнув: «Пролазиус».

Таня повторила заклинание, после чего перстень Феофила Гроттера неохотно выбросил красную искру. Невидимая дверь, сквозь которую Таня прошла, оказалась неприятной. Тане почудилось, будто она протискивается сквозь упругий, вздрагивающий холодец. Оказавшись с другой стороны, она невольно схватилась за волосы.

– Не бойся, Гроттерша! С твоими залысинами всё в порядке. Что ж я, враг своей причёске? – сказала Гробыня.

Она стояла впереди, в полутьме. Мягкий свет лился сзади, очерчивая проём, ведущий во внутреннюю часть дома. Где-то за её спиной, натыкаясь на стулья, грузно ходил Гуня.

– А как-нибудь по-другому устроить дверь нельзя? – спросила Таня, по-прежнему ощущая кожей прикосновение мерзкого студня.

– Это ж Лысая Гора. Ты другой двери и не захочешь, когда ночью какой-нибудь упырь будет к тебе ломиться… – лениво сказала Склепова.

Гуне наконец удалось зажечь светильник. Таня с любопытством огляделась. У стены располагался небольшой бар. Его стойка была выложена красным кирпичом. На стойке – хрустальный шар для гаданий и тут же, немного в стороне, привинченный к стене гроб, служащий полкой для книг. Правда, книг на нём было гораздо меньше, чем пивных бутылок необычной формы. Но это уже, видимо, царство Гломова.

Несколько стульев с вычурными спинками, высокий трёхногий табурет с узким сиденьем, длинный стол и светильник, раскачивающийся на растрёпанной висельной верёвке, дополняли картину. Ах да, ещё в гостиной у стены помещался большой стационарный зудильник, и тут же рядом мягкий, очень уютный на вид кожаный диван.

– Засасывающий диванчик. Осторожнее с ним! – сказала Склепова, проследив направление Таниного взгляда.

– В смысле?

– А никакого смысла! Заснёшь на нём ночью и – фьють… Засосали и сожрали. А так сидеть – сиди, – разрешила Гробыня.

Тотчас, подтверждая её слова, на диван грузно плюхнулся Гуня, включив с пульта зудильник.

– Ща будет бокс! – сказал он радостно.

– Ну наконец-то! Теперь его долго не будет ни видно, ни слышно! – сказала Гробыня и потащила Таню показывать дом. Кроме гостиной, внизу обнаружились ещё две спальни, в одной из которых была установлена необычная медная ванна, отлитая в форме половины ракушки.

– Недурно, да? – вскользь, но с явной гордостью спросила Гробыня, заметив, что Таня с интересом разглядывает ванну.

Таня подтвердила, что недурно. Как оказалось, Склепова сама нашла ванну в старом доме, который вот-вот должны были снести.

– Еле успели упереть… Хорошо, что у меня был с собой компактный трактор, – сказала Гробыня.

– Какой трактор? – не поняла Таня.

– Да вот он сидит, дармоед! Свалился на мою голову, изгадил молодость, опошлил юность! – Склепова небрежно кивнула на гломовскую спину. Спина осталась безучастной. Она смотрела бокс.

– Эй, Глом! О тебе говорят! Не хочешь как-нибудь пошевелиться, что-нибудь сказать? – продолжала атаковать Гробыня.

Гуня, которому она мешала смотреть зудильник, не оглядываясь, швырнул назад подушку.

Таня продолжала осматриваться.

– Необычная люстра! Мне нравится! – сказала она, разглядывая массивный деревянный круг, висевший в спальне над кроватью Гробыни. Вдоль обода в просверлённых отверстиях помещались свечи, общим числом более сотни. Свечи были вечные и негаснущие, что не мешало им чадить и капать воском.

– Ой, да я тебя умоляю! Обычное колесо! – сказала Гробыня, втайне крайне довольная.

Стоило ей об этом упомянуть, Таня вспомнила, где прежде видела такой же круг.

– А, тележное колесо! А я никак не соображу, что это!

Гробыня перестала быть крайне довольной.

– Ты уже пошутила? Смеяться можно? Тогда ха-ха! – сказала она.

– Ты это о чём?

– Тележное колесо? Проснись и пой, Гротти! С колесницы Птолемея, грека на египетском престоле, не хочешь? Если тебе что-то говорят слова «грек» и «престол», – заявила она.

Таня с сомнением взглянула на круг со спицами, однако спорить не стала.

Обход квартиры продолжился. Гробыня то и дело останавливалась, будто подсказывая Тане, где и чем надо восхищаться. Таня ощущала себя морозом-воеводой, который обходит не свои, а чужие владения. Ей явно не хватало эмоционального градуса, чтобы в должной мере насытить тщеславие Склеповой.

«До чего же она любит играть в «позавидуй мне!» – подумала Таня.

Правила игры были простые. От гостя требовалось хвалить всё что угодно, хозяин же небрежно отмахивался и просил его прекратить. Однако если гость действительно внимал мольбам и прекращал, в следующий раз его уже не звали.

– Ну всё! Берлогу посмотрели, теперь можно и поесть! – смилостивилась наконец Склепова.

Гробыня подошла к холодильнику – холодильник был заурядной лопухоидной марки, хотя и с дюжиной пулевых дыр – и, порывшись, достала два унылых йогурта, стеклянную банку с холодными котлетами и три рахитичные морковки.

– Опять никто не сходил за жратвой! Ну ничего, не в диете счастье… Посидим, потреплемся! – вздохнула Гробыня и красными искрами принялась бомбардировать чайник, помогая ему закипеть. – Ну как тебе наше воронье гнёздышко? – спросила она у Тани.

– Впечатляет. Слушай, а как твои родители отнеслись к тому, что ты поселилась на Лысой Горе с Гуней? – спросила Таня.

Гробыня поморщилась.

– Ну… они были не в восторге. И от Лысой Горы, и от Гунния в особенности. Представляешь, этот лошак, когда я его с ними знакомила, ковырял в ухе горлышком пивной бутылки! Просто убила б!.. Мама встала в стойку и начала вопить в духе, что «мать всегда права!», но я сделала ловкий ход. Я сказала, что сама могу стать мамой не сегодня завтра, если меня не оставят в покое. В общем, родители отвяли. В сущности, им и дёргаться было нечего. Пока я училась в Тибидохсе, они видели меня месяц в году – не чаще.

– Это – да, – грустно сказала Таня, вспоминая своих родителей, которых ей вообще не случилось увидеть, если не считать единственного раза, в матче со сборной вечности. Эх, папа-папа… Спасибо тебе!

Перстень Феофила ободряюще потеплел.

– Эй, Гроттерша! Ты недодала мне повиливаний хвостиком! Где восторги? Где обморок от счастья? Как квартира-то? Лучше, чем наша жалкая каморка в Тибидохсе? – спросила Склепова, любившая получать похвалы в ненормированном количестве.

Таня уклончиво промолчала. В «нашей жалкой каморке» жила теперь она.

– Мы ещё второй этаж не смотрели, – сказала Таня, вспоминая, что дом был двухэтажный.

Гробыня облизала губы.

– И не посмотрим. Наш только первый. Вон там есть лестница на второй, но она заложена, – небрежно сказала она, кивая на глухую стену.

В этой небрежности Таня чутко уловила недовольство. Ещё бы – вместо восхищения тем, как Склепова устроилась во взрослой жизни, охов, ахов, восторженного блеянья и беготни по трём комнаткам, Гроттерша нарушает правила игры. Позор таким подругам!

– А кто на втором живёт? – спросила Таня, просто чтобы что-то сказать.

– Откуда я знаю, кто? Говорят тебе: заложена лестница. – Склепова ковыряла вилкой в банке с таким раздражением, словно хотела, чтобы котлеты вновь стали фаршем.

– А, понятно! Значит, где-то с улицы должен быть вход, – предположила Таня.

– Входа нет, – сказала Гробыня.

– Как нет?

– А так. Ты же меня знаешь: существуй он, я бы его нашла. Только через ставни, но они вечно закрыты, – уверенно ответила Гробыня.

– А как жильцы второго этажа к себе попадают? – спросила она.

Гробыня пожала плечами.

– А шут их знает как… Может, телепортируют, а может, вообще из дома не выходят. Ты меня грузишь, Гроттерша! Какая мне, блин, разница, кто живёт у меня над головой? Мы с Гуней и дома-то не каждую ночь бываем.

Таня давно знала Склепову, изучила её до малейших деталей. Голосом Склепова могла ввести в заблуждение кого угодно. Он мог становиться то мягким, то вкрадчивым, то немного обиженным, то, напротив, грозным – и всё в течение единственной минуты. Голосу, этому ловкому лгуну, верить не стоило. И поэтому Таня незаметно посмотрела на руки Склеповой. Ага! Хотя голос Гробыни звучит с восхитительной небрежностью, левой рукой она нервно вращает, почти дёргает на пальце перстень.

«Тёмному магу нельзя иметь такие честные руки», – подумала Таня и спросила:

– А если там вообще никто не живёт?

Почему-то довольно заурядная история со вторым этажом не давала ей покоя. Наверно, всё дело было в магической интуиции, унаследованной от прадеда и отца.

Склепова с интересом заглянула в пустой стаканчик из-под йогурта, как если бы ожидала найти там по меньшей мере алмаз.

– Нет, кто-то всё-таки живёт. Пару раз я слышала, как кто-то там озабоченно ходит, что-то бормочет, иногда до утра. И снова – тишина.

– И вы так и не выяснили, кто это? – не поверила Таня.

– Дорогая, – сказала Гробыня с пафосом. – Соседей, которые шумят только раз в месяц, отлично можно терпеть, даже если не понятно, как они попадают в квартиру. Мы с Гуней буяним куда чаще. И вообще ты меня с кем-то путаешь! Я ведущая рейтинговой программы, а не детектив-недоучка… Поговорим лучше о тебе. Как у вас с Валялкиным? Он с тех пор не был в Тибидохсе ни разу?

Таня вздрогнула. У Гробыни был дар выискивать больные мозоли и наступать на них всей пяткой.

– Откуда ты знаешь? – быстро спросила она.

– Пипенция растрезвонила, – кратко ответила Склепова. – Она иногда мне звонит. Порой это «иногда» происходит чаще, чем я успеваю реально соскучиться. Зато с тобой другая история. Заляжешь на дно, да так, что без глубинной бомбы не всплывёшь.

– Он мне пишет. И знаешь, письма у него хорошие. Он становится глубже, развивается. Много думает, читает… – сказала Таня с нежностью.

Гробыня внимательно наблюдала за ней, чуть склонив голову. В этом наклоне головы было затаённое ехидство.

– Так, значит, читает? – переспросила она.

– Читает, – кивнула Таня.

– Развивается?

– Да. Ты что, против?

– Почему «против»? Я всеми руками и ногами – «за»! – Гробыня привстала и метко запустила в Гуню огрызком морковки.

– Слышь ты, спина! Учись как надо! Люди сидят себе в буреломе, газетки читают и развиваются! Не пристают к порядочным девушкам!

Гуня, как разбуженный медведь, глухо заворчал с засасывающего диванчика.

– Ты ещё не была у него? На встречу выпускников не приглашала? – допытывалась Гробыня.

– Нет.

– Но полетишь?

– Полечу.

– И когда? Завтра с утра?.. Да ладно тебе секретничать, Гроттерша! Я никому не скажу!.. Ну позязя, я же старая боевая подруга! Любишь его?.. О, Гуня, ты видел! Она кивнула! Она его любит!

– Склепова! – укоризненно воскликнула Таня.

– Что Склепова? Я же не на улице разболтала, а Гуне. А Гуне… Гуне – это всё равно что холодильнику, – оправдываясь, сказала Гробыня.

Не вставая, она телепортировала с полки банку с растворимым кофе и поставила её перед Таней.

– Хороший гость обслуживает себя сам. Найди себе где-нибудь чашку, – предложила она.

– Ага, спасибо…

– Слушай, Гроттерша, чего-то ещё хотела у тебя спросить… А тот второй прихехешник? Ну Пуппер? Пишет-то хоть?

Таня улыбнулась.

– Склеп, у тебя язык без костей!

Гробыня не на шутку заинтересовалась.

– А у тебя что, с костями? Интересная анатомическая подробность! Больше никаких признаний сделать не хочешь?

– Отстань!

– Новенькое такое слово: «отстань!» Миллиард раз от тебя его слышала. Отстану, если скажешь: пишет или не пишет! – напирала Гробыня.

– Ну хорошо, пишет… Каждого четырнадцатого числа, – призналась Таня.

– Как-как? – не поняла Гробыня.

– Каждое четырнадцатое число каждого месяца от Пуппера прилетает купидон, – повторила Таня.

Склепова недоверчиво посмотрела на неё.

– Да говорю тебе! Каждого четырнадцатого числа он присылает мне письмо и букет.

Гробыня присвистнула.

– Гуня, слышишь, как у порядочных людей! Всё по датам! Решено: ты будешь носить меня на руках строго по расписанию! Каждого третьего числа каждого месяца! А каждое девятнадцатое число, так и быть, я буду целовать тебя в нос. Повесь себе бумажку на зудильник! – крикнула она.

Вдохновлённая новой идеей, Гробыня забегала по комнате.

– С ума сойти… Невероятно! У этих иностранцев мозги какие-то разлинованные… И там в одной линеечке, допустим, отмечено: писать письмо Гроттерше каждого четырнадцатого числа… Наш бы написал пять писем за неделю, ответа не получил и проехали. А этот знай себе строчит… Слушай, а может, так правильно? Может, так и надо?

– Что правильно?

– Он тебя приручает, вырабатывает условный рефлекс, как у собаки Павлова. Представляешь, какого-нибудь четырнадцатого числа ты не получаешь от Пуппера письмо. Что такое, почему? Забыл? Не мог он забыть! Распсихуешься и примчишься в Магфорд выяснять, что за дела в натуре? Отлынивать? А ну быстро за карандаш, я сказала!

Гуня услышал окрик и, толком не понимая, к кому он относится, озабоченно завозился. Склепова положила подбородок на руки и задумалась. Лицо у неё стало печальным. Разномастные глаза смотрели с грустью.

– Хочешь я тебе что-то скажу? При всём своём многообразии любовь чудовищно однообразна. Её превозносят только те, кто сам никогда не любил, а лишь начитался книжек и насмотрелся фильмов. А так, как ни крути, всё одно и то же. Те же свидания, те же кафешки, те же слова, только в разной последовательности. Скукота!

Таня взглянула на неё с удивлением.

– Не совсем понимаю, о чём ты… Любовь однообразна, только если это не любовь. С таким же успехом можно сказать, что весь океан одинаковый, потому что он везде мокрый, – проговорила она серьёзно.

Склепова зевнула.

– Ну что тебе сказать? Для Валялкина ты уже морально дозрела. Он тоже любит всё возвышенное. Танька да Ванька – классическая пара, – заявила она.

Таня отнеслась к словам Гробыни нормально. Более того, в глубине души она с ней согласилась, хотя и выражена мысль была в свойственной Склеповой безапелляционной манере.

– Каждому – своё, – сказала она, взглянув на широкую спину Гломова.

Гробыня хихикнула, сразу поняв, кого Таня имеет в виду.

– Вот именно. Хоть какое, а своё! Ну хватит об этом!.. Малютка Глобынюшка устала! Глобынюшка не хочет лассуждать! Она хочет немного подлазнить Гуню и завалиться баиньки в мягкую кловатку! – сообщила она, мило сюсюкая.

– Как ты его будешь дразнить?

– А так! Вдумайся: такая красивая девушка, как я, гробит с ним жизнь, а эта хмырина вместо того, чтобы умереть от счастья, глазеет в зудильник! Хочешь, чтобы он тебя убил сейчас? Встань между ним и экраном. Я не согласна жить в одной квартире с истуканом! А вот сейчас мы его…

Склепова хихикнула и щёлкнула пальцами. Зудильник погас.

– Опс! Бокса больше нету! Победила дружба! – громко сказала Склепова.

Гломов зарычал, сорвался с дивана и бросился душить Гробыню.

– Спокойно, медвежонок, спокойно! Одна больная голова хорошо, а две больные головы лучше! При чём тут я? Просто маленькая авария на подстанции. А теперь садись сюда и слушай! Мы будем заниматься твоим культурным развитием.

Гуня взял себя в руки и грузно сел на стул.

– Кто придумал пылесос?

– Баб-Ягун, – мучительно подумав, сказал Гломов.

Гробыня озадачилась. Кажется, она сама толком не знала, кто его придумал.

– Разве Ягун? А не Леонардо да Винчи, нет? Впрочем, неважно. Экзамен ты сдал. А теперь сбегай в ночной магвазинчик. Купи нам чего-нибудь на перекусон.

Гуня взглянул на свисавшие с камина часы – оплывшие и мягкие, как на картине Дали, и зевнул до щелчка в челюстях.

– Не, не пойду. Какие ночные магвазины? Сейчас одни упыри бродят. Это ж не лопухоидный мир… – сказал он.

Гробыня подумала и решила Гуней не жертвовать. Сила силой, а против толпы нежити шансов у него не было. Гломов ещё раз зевнул и, отправляясь спать, локтем смахнул что-то со стола.

– Гуня, ты опять кокнул небьющуюся чашку! – не глядя, сказала Склепова.

Она ещё некоторое время посидела с Таней, а затем пожелала ей спокойной ночи.

– Только не вздумай ложиться на засасывающий диванчик. Твой скелет с утра испортит мне аппетит… Там есть раскладушка… Разберёшься, как чего открывать? – поинтересовалась Гробыня.

Она была верна своему принципу гостевого самообслуживания.

Таня заверила её, что разберётся. Детство, проведённое в семье дяди Германа и тёти Нинели, сделало её уникальной специалисткой в раскладушечной отрасли.

Погасли свечи. Комната медленно погрузилась в объятия ночи. Тане почему-то не спалось, хотя за день она безумно устала. Она лежала, смотрела в белеющий потолок и перебирала разные темы для ночных размышлизмов.

«Хорошо Гробыне! Ей не надо каждую секунду подсказывать: «Обними меня!» Хотя нет, я к Ваньке несправедлива. Ванька сложный, а Гломов просто зоологический примитив. Жить с ним – тоска зелёная», – подумала Таня, невольно сравнивая Гломова с Валялкиным.

Спохватившись, что размышляет о вещах довольно скользких, Таня выбросила эти мысли из головы. Её сознание захватила совсем уже случайная и побочная тема – карточная. Она стала думать, какой карте кто соответствует. Сарданапал, конечно, бубновый туз, Тарарах – король червовый. Медузия – пиковая дама, Зуби – крестовая, Поклёп – пиковый король… Ванька? Хм… Ванька – червовый валет. Пуппер – тоже валет, но бубновый. Бейбарсов – пиковый или крестовый. Но Бейбарсов уже не её валет, а раз так, то прочь его из колоды!

Наконец все роли были распределены, и лишь она, Таня, осталась не у дел. Интересно, какая она дама? Нет, всё-таки нечестно устроены карты. Мужчинам проще. Кто молод для туза или короля, тот валет. Было бы справедливо, появись, кроме дам, ещё что-то… Скажем, принцессы или королевны. В иерархии карт их можно поместить между дамами и валетами. Она, Таня, была бы червовой королевной.

Спина затекала. То ли раскладушка попалась неудачная, то ли Таня просто успела отвыкнуть спать на раскладушке. Голова оказывалась то слишком низко, то слишком высоко. Ноги вообще не помещались и лежали на алюминиевом каркасе, который оказался ещё и холодным. Нет, со склеповской раскладушкой явно было что-то не так. Похоже, в душе – если допустить, что у раскладушек есть подобие души – она завидовала прокрустову ложу и страстно хотела стяжать его лавры.

Поняв, что заснуть ей не удастся, Таня встала. Струны контрабаса, лежащего в углу, издали низкий грустный гул. Инструменту было одиноко в темноте. Таня подошла к контрабасу и, точно успокаивая зверя, подгладила его рукой по полировке. Контрабас затих. Перстень Феофила Гроттера что-то сонно пробормотал и выбросил слабую зелёную искру. Таня ожидала, что она погаснет, не прожив и двух секунд, как это обычно бывало с искрами, не подкреплёнными заклинанием, но ошиблась.

Мерцая слабо, точно светлячок, искра зависла в воздухе, а затем медленно, толчками поплыла к камину. Затаив дыхание, Таня следила за ней. Скользнув в камин, искра остановилась в нерешительности, а затем, подхваченная сквозняком, взмыла вверх по дымоходу. Движимая любопытством, Таня заглянула в камин.

Дымоход смотрел тёмным провалом, с другой стороны которого едва-едва, шляпками серебряных гвоздей, поблёскивали звёзды. Искры уже не было видно. Таня хотела убрать голову, но прежде, подчиняясь внутреннему порыву, произнесла: «Фандейро».

Это простое заклинание поиска считалось заклинанием четвёртого уровня сложности и было способно обнаружить тайный ход при условии, что таковой существовал. Гробыня и тем паче Гуня не могли его знать, так как четвёртый уровень сложности начинали осваивать не раньше магспирантуры. Перстень Феофила Гроттера послушно выбросил искру. Тотчас заклинание превратилось в язычок живого племени, дрогнувший и вытянувшийся в огненную нить. Волнообразно двигаясь, как летящий ленточный дракон, огненная нить коснулась потемневших от копоти камней камина и застыла, приняв форму одной из рун.

Боясь сбиться, Таня обвела контуры руны пальцем. Это требовалось сделать с первого раза. Нравная магия четвёртого уровня не любила неуверенных повторов.

Завершённая руна вспыхнула ярким голубоватым огнём, который, перекинувшись Тане на палец, заплясал на нём. Таня, с которой это случалось впервые, испуганно отпрыгнула, пытаясь смахнуть пламя. Безрезультатно. Огонь пробежал по ладони, захватил запястье, добрался до локтя, плеча, сбежал вниз и спустя несколько секунд охватил всё её тело. Боли Таня не чувствовала. От прикосновений огня тело становилось прозрачным. Ощутив жар на щеках, Таня вскрикнула, рванулась и… внезапно поняла, что находится уже не в гостиной.

Огненный кокон, в который она только что была заточена, погас и распался. Таня стояла в узкой сырой комнате, которую освещал лишь тонкий луч, бьющий из фамильного перстня рода Гроттеров.

– Я наверху… Я нашла ход… – сказала себя Таня.

Здесь, на втором этаже, было темно и неуютно. Длинная, вытянутая комната с деревянными стропилами, дощатым полом и стенами, обитыми отвисшей тканью. Вид у неё был нежилой. Если предположить, что и первый этаж до вселения Гробыни выглядел подобным образом, то напрашивался вывод, что Гробыня, благоустраивая жилище, совершила трудовой подвиг. Да и кто ещё? Не Гуня же. Сложно было представить, что этот компактный трактор был способен на что-либо, кроме сноса лишних перегородок и выноса строительного мусора.

Подсвечивая себе перстнем, Таня прошла от одной стены к другой. Половицы провожали её скрипом. Сухая пыль, пахнущая голубиным помётом, щекотала ноздри. В плотно закрытые ставни пробивался мертвенный лунный свет. Никого и ничего. Полное запустение.

Таня сделала ещё шаг и, споткнувшись, вскрикнула. Ей почудилось, будто что-то вцепилось ей в ногу. Ушибленные пальцы сразу заныли. Отскочив, она резко направила перстень вниз, готовая выкрикнуть Искрис фронтис. Однако атаковать боевой искрой было некого. На полу у окна Таня увидела расстеленную мешковину, рядом с которой лежал молоток с длинной ручкой. Вполне заурядный молоток, о который она и ударилась.

На мешковине что-то белело. Тане пришлось долго вглядываться, прежде чем она сообразила, что это осколки мрамора. Решив, что осколки могут быть сглажены, Таня пробормотала защитное заклинание и присела на корточки, перебирая их. К молотку она не прикасалась. С ним всё было ясно: молоток и молоток. Настораживало другое. Когда обычный маг хочет что-то разбить, он не разыскивает заброшенный этаж в доме на Лысой Горе и не защищает вход на этот этаж заклинанием четвёртого уровня сложности. Тане показалось даже, что здесь, на мешковине, осколки не одной фигуры, а двух или трёх.

Таня попыталась представить, чем они могли быть прежде, однако воображение её зашло в тупик. Маг, наносивший удары, дробил мрамор мелко, как мог. Таня попыталась собрать воедино разрушенные части, использовав склеивающее заклинание Шредерус, однако это ни к чему не привело. Старый Феофил пробурчал, что Шредерус работает только с обрезками бумаги и бумажным пеплом и что магспирантам стоило бы знать, что заклинания, склеивающего мрамор, нет.

В ставни дуло. По улице, голодно причмокивая, разгуливал одинокий упырь и безнадёжно орал: «Который час? Почему молчите, гады?» Обыватели отсиживались в домах, оставляя упыря в неведении.

Решив, что здесь ей делать больше нечего, Таня собралась повторно произнести: «Фандейро» и перенестись в гостиную Гробыни. Однако, прежде чем она это сделала, луч перстня отклонился и зацепил что-то светлое, лежащее у дальней стены. Таня присела и подняла мраморную подушечку лапы, пожалуй, слишком широкую для того, чтобы оказаться кошачьей. Похоже, лапа отлетела при первом же ударе молотком.

Повертев её в руках, Таня сунула осколок в карман.

Глава 3
Наляпы

Только тот, кто отдаёт, способен взять.

Йозеф Эметс

Когда внизу показался Петербург, Ягун удовлетворённо кивнул. Он подул на замёрзшую руку – перчатку с правой он недавно неудачно уронил, и теперь она плавала где-то в Балтийском море – и, направив трубу насадкой вверх, стал снижаться. Пылесос, израсходовавший почти весь свой бак, поминутно принимался чихать, и Ягун с тревогой подумывал, что произойдёт, если горючее закончится прямо сейчас.

Привыкнув к компактному уюту магического мира, Ягун всегда – особенно поначалу – испытывал лёгкую подавленность, сталкиваясь с бестолковой огромностью лопухоидного мира. Пёстрое излишество его бесконечных улиц, давящие размеры многоэтажек – всё это казалось ненужным, хаотичным и раздражающим.

Чем больше Ягун снижался, тем огромнее казался город внизу. Серые вылинявшие проплешины пустырей, шершавая зелень скверов, причудливые кривые каналов. В целом город сверху походил на макет, причём на макет, выполненный поспешно и без особой тщательности. Ягун давно заметил, что реальность порой выглядит менее реально, чем наше представление о ней. Например, порой невозможно поверить, что тот серебристый червячок на другом конце улицы – обычная водосточная труба. «Ну не бывает таких труб! И тень так не лежит!» – сказали бы художнику. Ан нет, бывает. И труба настоящая, и художник – жизнь.

Пылесос снова чихнул. На мгновение мотор перестал работать, и машина «провисла», сильно задумавшись, а не рухнуть ли ей. Но всё же передумала и вновь затрещала.

«И где я возьму в Петербурге русалочью чешую? Ничего, нагружу Семь-Пень-Дыра. Он же сам – хи-хи! – пылесосолюбитель. А пожадничает – останусь у него гостить на неопределённое время. Э? Тут уж он зачешется!» – бодро подумал Ягун.

То, что пылесос едва не упал, ничуть не поколебало бьющей через край жизнерадостности играющего комментатора. Выбрав подходящую крышу, Ягун опустился и, заглушив пылесос, слез. Разминая ноги, подошёл к краю, глянул вниз и присвистнул, подумав, что этот дом, пожалуй, выше Большой Башни Тибидохса. Скрыв пылесос заклинанием невидимости, Ягун разместил его в безопасном месте, где на него не могли натолкнуться даже случайно.

Висячий замок, запиравший чердачную дверь, отвалился от единственной зелёной искры. Ещё одна искра вернула его на место. Спустившись вниз в лифте, Ягун вышел из подъезда и осмотрелся.

Он представления не имел, в какой части города находится, но это его не тревожило. Недаром говорят, что язык до Киева доведёт. Это обычный язык. Язык же играющего комментатора был способен довести (а то и завести) вообще куда угодно.

– Ну Семь-Пней-и-Дыр! Надеюсь, ты меня ждёшь, потому что я всё равно приду! – сказал Ягун.

Он обладал уникальной способностью любое поручение превратить в цирк, а из любого важного мероприятия устроить фарс.

Час спустя Ягун был на месте. Семь-Пень-Дыр жил в одном из тех типично питерских дворов-колодцев, которые вызывают дикую тоску по солнцу. Во двор вела арка. Ещё одна арка, зарешечённая незапертыми воротами, помещалась слева, после чего, не мешкая, требовалось свернуть опять-таки налево, чтобы не пролететь мимо двери подъезда.

– Если Лоткова спросит меня, куда я ходил, скажу, что ходил налево! Причём целых два раза! – произнёс Ягун, довольный своей шуткой.

Громыхающий старинный лифт с открывающимися вручную дверями поднял его на пятый этаж. На огромной площадке было всего две двери, одна из них была обита чем-то вроде простёганной ваты, которую квадратиками перехлёстывала проволока. Такие двери порой можно ещё встретить в старых домах. Другая дверь, в душе железная и громыхающая, снаружи маскировалась кокетливыми деревянными планочками.

И хотя ни на правой, ни на левой двери не было номера, интуиция подсказала Ягуну, что дверь Семь-Пень-Дыра именно первая, старомодная.

Несмотря на внешнюю непрактичность и рассеянность, заставлявшую его вечно путать соль с сахаром, Сарданапал был маг прочномыслящий и стратегически расчётливый. Это свойство характера и заставило его некогда скупить в крупных городах России большое количество хороших, хотя и неброских квартир и раздавать их завершившим обучение ученикам Тибидохса. При желании выпускники могли переезжать из города в город, не задумываясь о таких мелочах, как крыша над головой. В одной из таких квартир и поселился Семь-Пень-Дыр.

Ягун некоторое время безуспешно искал звонок. Так и не обнаружив ничего похожего, он пожал плечами и хотел постучать, но тут дверь сама открылась рывком. Здоровенная рука сгребла Ягуна за ворот комбинезона и втащила в комнату.

– Ну что, попался? Думал нас обмануть? – прорычал голос.

– Что вам надо, мамочка моя бабуся? – спросил Ягун непонимающе.

Ему, магу, показалось бредом, что на него могли напасть. И главное – кто? Лопухоиды!

– Что, отрекаемся? Сейчас вспомнишь! – тяжёлая рука не то шлёпнула, не то мазнула Ягуна по лицу. Ноздри сразу забило смрадом.

Плотные шторы были задёрнуты. В квартире царил полумрак. Всё же Ягун сумел различить три массивные фигуры. Его проволокли по коридору и втолкнули в комнату. Ягун рванулся и вскинул руку с перстнем, собираясь крикнуть: «Искрис фронтис», но не успел. Чья-то жёсткая, как подошва, ладонь зажала ему рот, в то время как кто-то с нежной опытностью карманника сдёрнул со среднего пальца магический перстень. В последний миг Ягун согнул палец, чтобы не позволить кольцу ускользнуть, но кольцо всё же сорвали, ободрав ему последнюю фалангу пальца до крови.

Ягун попытался вцепиться в ладонь зубами и рвануться за перстнем, однако не успел. Ему дали могучую затрещину, мгновенно спутавшую все его мысли, и как кучу ветоши отбросили в угол. Вспыхнул свет. Ягун воззрился на нападавших. Комната запрыгала у него перед глазами пёстрым рисунком обоев. Редкими зубами оскалилась батарея. Но не это заставило Ягуна ощутить себя полным психом. У трёх фигур, сгрудившихся вокруг него, существовала одна общая черта, заключавшаяся… в полном отсутствии всяких черт.

Говоря совсем просто, у тех, кто напал на Ягуна, не было лиц. Глаза, нос, уши, брови, лоб, волосы – все эти привычные детали заменял единственный овал с длинной ротовой прорезью. Внутри этой прорези помещался бело-розовый мускульный шевелящийся отросток. Изредка рот распахивался – точно расползались края раны, и отросток выглядывал наружу. Да, это был язык, но язык необычный, потому что завершался он глазом.

С полминуты Ягун пребывал в замешательстве, пока наконец память не пришла ему на выручку. Он вспомнил, что Медузия как-то рассказывала о наляпах, которых тёмные маги творят из обрезков ногтей, сырого теста и болотной жижи. Наляпы обладают чудовищной силой, не ведают страха и отлично справляются с несложными поручениями. Правда, долго они не живут и через три-четыре дня рассыпаются, однако всегда можно «наляпать» новых наляпов. Отсюда, собственно, и взялось слово. Помнится, он, Ягун, прохихикал тогда всю лекцию, выбирая момент, чтобы безопасно спросить у Медузии: нельзя ли переименовать наляпов в тяпляпов?

Теперь, однако, ему было совсем не смешно.

Один из наляпов сжимал в ладони Ягунов перстень, изредка открывая рот, чтобы с беспокойством посмотреть на него языком-глазом. Ягун отлично понимал, в чём проблема. Магический перстень, оказавшийся в чужих руках, разогревался и обжигал. Боли наляп явно не испытывал, однако с пальцев его капала болотная жижа. В свободной руке наляп держал короткую дубинку, край которой опоясывали два медных обруча с шипами. Оружие страшное в ближнем бою. Похоже, из троих наляпов этот был старший.

В памяти Ягуна, обладавшей редким даром хранить всё неважное и начисто выбрасывать всё мало-мальски значимое, наконец всплыло заклинание против наляпов.

«Прогорклюс!» – хотелось крикнуть Ягуну, однако пока перстень был не на руке, рисковать не стоило. Если искра и возникнет, что далеко не гарантированно, она будет недостаточно яркой, чтобы изгнать наляпов.

Ягун ещё готовился к рывку, когда два других наляпа решительно сгребли его под руки и подняли. Сырые, гладкие, болотной жижей пахнущие лица почти соприкасались с лицом внука Ягге. Упругая, влажная сила стискивала запястье. Шевелились в приоткрытых ртах зоркие языки.

– Говорили тебе не лезть в чужие дела!.. Куда ты его спрятал? – пробулькал наляп с короткой дубинкой.

– Я спрятал? Что я спрятал? – спросил Ягун, но тотчас, спохватившись, что может выведать что-то интересное, добавил: – А в какие дела-то?

Наляпы заворочались, плотные, тяжёлые, с длинными трещинами на высыхающих глиняных телах.

– Так ты не Семь-Пень-Дыр?

Ягун замялся. Соблазн сказать «нет, я не Семь Пней» был велик, однако Ягун не стал рисковать. Не факт, что наляпы оставят его в живых, узнав, что обознались. Не исключено, что им приказано уничтожать случайных свидетелей. Сотворить наляпов – само по себе большое преступление. Слишком древние и опасные силы приходится пробуждать при этом. Силы, которые лучше оставить спящими. Светлые маги никогда не изготавливают наляпов, ограничиваясь зеркальными двойниками. Тёмные же всегда помнят, что, чрезмерно заигравшись в наляпов, легко утратить собственную сущность.

От Семь-Пень-Дыра наляпам что-то нужно. И пока они этого не получат, его не тронут.

Ощутив замешательство Ягуна, наляп с дубинкой достал кусок плотного матового картона. Ягун сообразил, что это был рекламный календарик с позапрошлого драконбольного первенства. На календарике верхом на пылесосе лихо мчался Семь-Пень-Дыр с пламягасительным мячом в руках. Шевеля языком, наляп принялся кропотливо сравнивать лицо Дыра с лицом Ягуна.

– Это не тот! Тот смуглее, шерсть на голове не того цвета и боковые наросты не оттопыриваются! – нетерпеливо сказал другой наляп.

«Так вот как они нас отличают! Ёмкий словесный портрет, нечего сказать!» – мрачно подумал Ягун.

– Неважно. Всё равно это маг. Обшарьте его! – возразил наляп с Ягуновым кольцом.

Ягун попытался пнуть его, однако нога застряла в грязном тесте.

– Что вам от меня надо? Вы хоть понимаете, кого схватили? – спросил он.

– Молчи, маг, и не вертись! Ещё раз откроешь рот – сломаю тебе шею! – лениво пробасил наляп.

Это была не угроза, а скорее предупреждение. Для угроз наляпы были устроены слишком примитивно. Ягун попытался подзеркалить, однако на наляпа и его тяжёлые, неповоротливые, вылепленные из густой жижи мысли дар телепатии не распространялся.

Неуклюжие пальцы зашарили у Ягуна по карманам, бесцеремонно бросая на пол всё, что находили. Отвёртка, моток изоленты, запасная катушка зажигания для пылесоса, фотография Лотковой, уставившаяся на наляпов с крайним удивлением. Все эти вещи не вызвали у наляпов никакого интереса, равно как и приглашения на вечер встречи, сразу отброшенные в сторону. Зато жестянка из-под зубного порошка – старая, облупленная коробочка, которую Ягун реквизировал у Ягге, чтобы хранить там всякие мелочи вроде коллекционных монет – удостоилась пристального внимания, хотя, с точки зрения Ягуна, там не было ничего ценного. Наляпы вытряхнули содержимое коробки на пол, и, пока двое держали Ягуна, третий озабоченно ковырялся толстым пальцем, перерывая монеты, ниппеля и пуговицы.

– Ну! Долго ты будешь возиться? Нашёл? – нетерпеливо крикнул старший наляп.

Ищущий поднял пустое лицо.

– Арк! Клянусь тебе: у него нет арте… – начал он.

Старший наляп махнул короткой дубиной. Во все стороны брызнула липкая жижа.

– Нам нельзя этого произносить! – рявкнул он.

Слова были излишни. Наляп, чья наполненная болотной жижей голова разлетелась как сырое яйцо, лежал неподвижно. Тело быстро оплывало, растекаясь по паркету. Старший наляп с недоумением уставился на то, что только что было его приятелем.

– Эх, мамочка моя бабуся! Была не была! Команда Тибидохса в нападении! – завопил Ягун.

Воспользовавшись тем, что оба наляпа смотрят на оплывающую жижу, он вырвался и метнулся к наляпу с перстнем. Второй наляп попытался схватить Ягуна за ногу. Спасаясь от него, играющий комментатор прыгнул, точно костью от собаки откупившись от лапы расшнуровавшимся ботинком. Его полёт был коротким и завершился тем, что Ягун впечатался макушкой в упругий живот главного наляпа. Цель была всё же достигнута. Он сумел вцепиться в запястье руки, державшей его кольцо. Разжать могучую ладонь наляпа он не надеялся. Однако расчёт был не на это. Само по себе тесто не могло послужить препятствием. Пусть перстня и не будет на пальце, всё же он окажется рядом.

Прогорклюс! – завопил Ягун до рваной сухости в горле. Никогда в жизни он так сильно не желал, чтобы заклинание сработало.

Искра полыхнула, пробившись сквозь истончившееся тесто. Наляп, занёсший дубину, чтобы расправиться с Ягуном, покачнулся, а в следующий миг внука Ягге обрызгало жижей. Да, с главарём было покончено. Он отправился в небытие так же равнодушно, как и вошёл в него, ничего не ожидая, но ничего и не потеряв, ибо всё его существование было лишь исполнением чужой воли.

Однако, до последнего сжимая кольцо в ладони, главарь навредил Ягуну так, как сумел, приняв на себя всю разрушительную магию заклинания. Искра погасла, а последний наляп между тем был ещё цел. Он ринулся на Ягуна, когда тот поспешно наклонился, чтобы отыскать в густой однородной жиже своё кольцо, и, опрокинув его на пол, стал душить.

Ягун попытался оторвать его руки. Пальцы легко вгрызались в запястья из теста, которое тотчас смыкалось, пропустив их, как смыкается трясина. Осознав бесполезность безоружного сражения с этой гибкой массой, Ягун стал вслепую шарить вокруг, надеясь отыскать кольцо.

Но недаром закон подлости, самый соблюдаемый закон во всём неписаном законодательстве, гласит, что в ответственный момент найти можно всё, кроме того, что тебе нужно. Умные люди, зная это, нарочно начинают искать нечто иное. Например, отыскивая ключи, произносят вслух, что ищут шапку, тем самым заставляя простодушные ключи расслабиться и выглянуть из своего убежища.

Однако Ягуну, которого почти придушили, было не до казуистических тонкостей. Он искал своё кольцо судорожно и беспорядочно, как утопающий загребает предательски уступчивую воду.

Наконец каким-то чудом он всё же нашёл перстень. Нашарил его не ладонью, но локтем, в месте, почти недосягаемом для пальцев. Попытался наудачу произнести заклинание, однако из горла, стиснутого холодными пальцами, вырвался лишь хрип.

«Ну вот! Столько раз придумывал последнюю фразу, а теперь так и ухожу! Бестолково и без фразы! На моей могиле напишут: «Всю жизнь его звало небо, но прикончил его кусок грязи!» – мелькнула нелепая, явно не из этой оперы мысль.

Меркнущим сознанием Ягун уловил в коридоре неясный шум и, так и не поняв, что шум означал спасение, нырнул во мрак.

* * *

Очнулся Ягун, когда за ворот ему затекло что-то склизкое и противное. Он брезгливо сел, по осколкам собирая воспоминания, кто он, где он и что тут делает. Горло саднило. Наляп, недавно душивший его, странным образом исчез. Веки были залеплены грязью. Пока разум – этот кропотливый зануда – сопоставлял детали, приходя к единственно возможному выводу, ладонь машинально вытирала с лица жижу. Следующим побуждением Ягуна было отыскать кольцо и поскорее надеть его на палец. Уф! Ощутив пальцем ободряющее давление кольца, Ягун почувствовал облегчение. Наконец-то!

– Ну и напачкал ты тут. На потолке и то грязь, – укоризненно произнёс кто-то.

Ягун поспешно вскочил, готовясь, если придётся, принять новый бой.

На подоконнике сидел Семь-Пень-Дыр. Одет он был щегольски, продуманно, хотя и несколько кинематографично – в белых брюках и белом ослепительном пиджаке, из нагрудного кармана которого торчал уголок чёрного платка. Такого же цвета была и магфиозная бабочка на рубашке. Одни только бежевые, очень дорогие и мягкие туфли немного выпадали из образа. Тяжёлый перстень с печаткой, которым Пень только что прикончил наляпа, ещё не успел погаснуть и был окружён размытым розовым сиянием.

Наблюдательный Ягун подумал, что Дыр совершил ошибку, которую часто допускают, попав во внешний мир, недавно выпущенные из школ маги. Но об ошибке этой чуть подробнее.

Перед выпуском маги сильно задумываются. Что им делать дальше? Забиваться в Брянские леса и жить среди волков-оборотней? Податься в Трансильванию к вампирам? Ну знаете ли, это вы уж сами… Поселиться на Лысой Горе? Но там в девять вечера нос на улицу не высунешь – отгрызут. И остаётся одно – лопухоидный мир. Он большой, он всех вместит. И вот молодые – восемнадцати-девятнадцати-двадцатилетние – маги летят туда.

Что их окружало прежде? Драконы, кикиморы, перстни, призраки, магические книги. А тут что-то иное, огромное, запутанное, сложно организованное, о чём, взятые из лопухоидного мира детьми, они утратили представление. Спеша поскорее разобраться, что к чему, многие маги жадно набрасываются на лопухоидные фильмы, надеясь с их помощью проникнуть в настоящую жизнь. И – именно это их и губит. Сто, двести фильмов, просмотренных в очень короткий срок, надолго погружают их в сумбур. Действительность подменяется иллюзией.

Разгорячённые новизной, переполненные силами, юные маги врываются в лопухоидный мир. Они не понимают, что в реальной жизни люди гораздо чаще ходят в пыльных свитерах и вытертых джинсах, чем в бальных платьях и фраках. Да и из кармана чаще торчит ручка или расчёска, чем рукоять кольта сорок пятого калибра.

И вот, одетые как чикагские мафиози прошловекового разлива, восемнадцатилетние лоботрясы болтаются по улицам и ищут салуны в надежде затеять ссору. Салунов не находят, а в кафешках и ссориться не с кем. Тебе лишь вежливо улыбаются и просят убрать поднос на место.

Бедные маги пребывают в крайнем недоумении. Кажется, они всё делают правильно. Коробками изводят дезодоранты, садятся в трамвае рядом с водителем и обращаются к девушкам не иначе как: «Эй, крошка! На каком кладбище ты откопала своё хорошенькое тельце?» Но – увы, – несмотря на экстренные меры и безупречное поведение, терпят фиаско на всех фронтах.

Кроме того, выпускникам школ мешает запрет на магию в лопухоидном мире. Запрет сформулирован строго и предусматривает в качестве наказания едва ли не лишение колец. Правда, и в Магществе сидят волшебники довольно здравые и, понимая, что полностью отказаться от магии тем, кто привык к ней с малолетства, невозможно, смотрят на нарушения сквозь пальцы, особенно на незначительные.

Внук Ягге откашлялся, сплёвывая комки грязного теста, невесть как попавшие ему в рот. М-да, в играющие комментаторы с таким голосом его бы точно не пригласили. Разве что комментировать пришлось бы для глухонемых.

Дыр спрыгнул с подоконника, выбрав место почище.

– Помойка! Ненавижу помойки! – сказал он, брезгливо глядя на носки ботинок.

Семь-Пень-Дыр ещё в Тибидохсе отличался болезненной чистоплотностью. Ягун отлично помнил, как он протирал платком ручку двери и смахивал пыль со стула, прежде чем сесть. С ложками за обедом было ещё забавнее. Первое время Дыр менял их по семь раз, долго высматривая на них грязь, а затем просто стал приходить со своей.

Во время матчей Ягун иногда ехидничал в серебряный рупор: «Эй вы, как вас там, неприятели! Дракона платком протёрли? Тогда пусть открывает ротик! Дыр летит с мячиком на стерильной ложечке!»

– Привет, Дыр! Для тёмного мага ты оделся светловато… – сдавленно просипел Ягун, едва узнавая свой придушенный голос.

Уловив иронию, Семь-Пень-Дыр подозрительно уставился на него. Отношения с Ягуном у него всегда были прохладные. Не последнюю роль в этом сыграл острый язычок драконбольного комментатора.

– Не понял, чего ты там прохрипел. На случай, если это приветствие, здравствуй! – сказал Семь-Пень-Дыр.

За год он изменился – вырос, но вместе с тем как-то и высох. Движения у него сделались скупыми, а глазки быстрыми. Движения человека, который занимается, возможно, чем-то запрещённым.

Ягун спохватился, что думает о Дыре нехорошо. Об однокашниках не положено думать плохо. Это большой грех, грех главным образом перед своими же воспоминаниями. Потеплев сердцем, он захотел обнять Дыра, однако тот поспешно отстранился.

– Есть такое полезное изобретение человечества – душ называется, – сказал он.

Ягун остановился. Он посмотрел на свои руки, драконбольный комбинезон и удручённо кивнул. Так и есть. Он выглядел как ходячая иллюстрация к пословице: «Свинья везде грязь найдёт». Но всё же было досадно. Окрыляющий его дух братства и дружественности, знакомый многим студентам, мгновенно улетучился, столкнувшись с жестяным равнодушием Семь-Пень-Дыра.

«И чего я к нему лезу? Какой смысл, встретив человека через год, делать вид, что ты на седьмом небе от счастья, если прежде вы едва здоровались?» – подумал Ягун с обидой человека, охлаждённого в искреннем душевном порыве.

– Ну и пень же ты, Дыр! Просто пень! – буркнул играющий комментатор.

Семь-Пень-Дыр скользнул цепким взглядом по паркету. Его рука с перстнем взметнулась, на всякий случай взяв на прицел дверной проём.

– Сколько было наляпов? Два? – спросил он, приведённый в заблуждение числом оплывших пятен на полу. Произошло это потому, что два наляпа растеклись почти в одном месте.

– Три, – сказал Ягун.

– Но тогда почему?..

– Потому что два плюс один – три… Двух ухлопал я и одного ты… – повторил Ягун.

Всё же Семь-Пень-Дыр не успокоился, пока, присев на корточки, лично не убедился, что уничтоженных наляпов действительно было трое.

– Похоже, весь трумтель здесь… Тогда ладно… Время сменить квартиру ещё есть, – пробормотал Дыр, расслабляясь.

Трумтель?

– Ты что, ребёнок? Наляпов всегда посылают по три. Больше не получается: магия имеет свои ограничения. Три наляпа – трумтель. Правда, могли послать несколько трумтелей, но надеюсь, что он был один, – процедил Дыр.

– Кстати, если бы не я, трумтель застиг бы тебя врасплох. Кому ты так сильно досадил? – спросил Ягун.

Ноздри Семь-Пень-Дыра хищно раздулись, а прищуренные глаза испытующе взглянули на Ягуна. Посмотрел – точно ледяной водой плеснул. Играющий комментатор понял, что для Дыра не было открытием, что у него есть враги.

– Неважно, – процедил он. – Так… мелкие проблемы… Иди в душ! Потом поболтаем!..

Отмываясь в душе от липкой жижи, Ягун размышлял, что старый приятель, похоже, не был рад его видеть.

«Не знаю, чем он тут занимается, но явно не фиалки из листиков разводит», – думал Ягун.

Отсюда же, из душа, он попытался осторожно подзеркалить Семь-Пень-Дыра, но встретил точно стену. Ровную, без единой щели. Прекрасный, техничный блок. Пробить такой сложнее, чем вскрыть рыцарский панцирь консервным ножом.

– Сразу видно, что человек рад видеть старого друга. Вся душа, блин, нараспашку, – проворчал Ягун.

Отмыв комбинезон, он повесил его сохнуть. Существовало, разумеется, чистящее заклинание, но с ним легко было переборщить и вместо отличного комбинезона получить дрянцо, похожее на шкурку ящерицы. Убедившись, что комбинезон висит надёжно и не свалится, Ягун сотворил купальный халат, довольно недолговечный, который должен был исчезнуть через два часа, и, запахнувшись в него, вышел из ванной.

* * *

Семь-Пень-Дыр выбрал самый оптимальный способ уборки. В духе: «Не хочешь видеть помойку – закрой глаза!» Он плотно захлопнул дверь комнаты и перешёл на кухню, где, уютно устроившись на высоком табурете, пил сок из стакана. Перед ним на столе лежало приглашение в Тибидохс с циклопом на обложке. Дразня Пельменника, Семь-Пень-Дыр щекотал его шею соломинкой для коктейля. Он явно пользовался тем, что, существуя в двухмерном пространстве, циклоп был ограничен тесной открыткой. Край соломинки, однако, был уже обуглен.

Ягун рассеянно воззрился на кучку вещей на столе перед Дыром, в которых тот без особых церемоний копался.

– Это вообще-то моё! – сказал он Дыру.

– Я в курсе. Я их собрал. Мог бы, кстати, сказать «спасибо», – хладнокровно откликнулся Семь Пней.

– Если «спасибо» не булькает, то вам, скорее всего, подсунули «пожалуйста», – буркнул Ягун.

– Чего? – не понял Дыр.

– Ничего. Собрать чужие вещи одно, а рыться в них совсем другое!

Играющий комментатор придвинул стопку к себе, размышляя, что с ней делать. Комбинезон ещё не высох. Прятать же вещи в карман халата не имело смысла. Если он забудет их вытащить, они сгинут вместе с халатом, когда пробьёт его час.

Сверху стопки лежала фотография Лотковой. Повернувшись к Ягуну спиной, Катька причёсывалась. Никакие истории с наляпами не поколебали её спокойствия. Даже в падающем самолёте она нашла бы время, чтобы подкрасить губы.

– Последняя её фотка? Она у тебя хорошенькая, – сказал Семь-Пень-Дыр с видом заинтересованного гробокопателя.

– У меня. Ты это очень верно подметил: у меня, – ревниво подчеркнул Ягун.

Лоткова на снимке хмыкнула. Ягун готов был поклясться, что фотография их прекрасно слышит. Недаром Катька всегда оказывалась в курсе всех его проделок.

– Дыр, ты читал приглашение? – спросил Ягун.

Семь Пней кивнул.

– У всех один текст. Нет чтобы написать мне что-нибудь особенное, душевное. Милый Дыр, мол, ждём только тебя, скучаем только по тебе…

Ягун едва не брякнул, что если найдётся такой выпускник или выпускница, который станет скучать исключительно по Дыру, то его неплохо будет проверить заклинанием нормальности.

– Ты и чужие приглашения читал? – спросил он хмуро.

– Ну конечно… Должен же я был как-то найти среди них своё? – заверил его Пень.

Он как всегда был убедителен и скользок.

– Так ты прилетишь в Тибидохс?

Дыр снова кивнул.

– Обязательно. Можешь не сомневаться: я там буду, – подтвердил Семь-Пень-Дыр со странным смешком.

Ягуну этот смешок совсем не понравился.

– Кстати, тебе крупно повезло! – вдруг произнёс Дыр.

– Это я уже понял, – подтвердил Ягун, трогая скулу.

Ободранная в схватке с наляпами щека саднила. Голос до сих пор был, как у железного болванчика, которого на завтрак кормят наждачной бумагой.

– Считай, что ты разнёс не одно приглашение, а сразу три… Попугаева с Пупсиковой работают здесь неподалёку. Трудовые будни – трам-парам-пам-пам! – пояснил Семь-Пень-Дыр.

– Разве они не в Москве?

– Были. Однако в Москве сейчас не слишком спокойно. Город фактически закрыт для магов, – со знанием дела сказал Семь-Пень-Дыр.

– С какой это радости? Всегда был открыт!

– Предписание Магщества и Лысой Горы. Магам запрещают селиться в Москве. Только короткие поездки. Там, видишь ли, объявился наследник мрака Мефодий Буслаев и начались бурные дела… – пояснил Дыр.

Морща лоб, он порылся в карманах.

– Где же тут?… Ага, вот! Держи их визитку!

Ягун взял золотистую, с твёрдыми краями карточку.

«Сниму порчу, сглаз. Верну в семью супруга. Гадание по картам Таро, лечение алкоголизма, наркомании, бессонницы. Ясновидение, предсказание будущего, определение местонахождения человека по фото. Гарантия. Консультация бесплатно.

Белый маг Вера́».

Да-да, именно Вера́. Попугаева любила, когда ударение в её имени делают на последний слог. Далее следовали адрес и не лишённый кокетства номер сотового телефона. Цифры в нём были расположены по возрастающей. Ягун повертел карточку в руках и сунул в карман.

– Это Попугаиха – белый маг? Она ничего не перепутала? Она же сроду тёмная была! – поинтересовался он.

Щека у Семь-Пень-Дыра презрительно дёрнулась, точно он пытался согнать севшую на неё муху.

– Лопухоиды… много они понимают… Магию-то тут всё равно использовать нельзя. Верка – она так… чревовещает помаленьку. А вот визитка Пупсиковой. Погоди, ты хорошо сидишь? Возьмись за стул! Теперь читай!

«Ваша собака кусается и лает? Кот гадит в ботинки? Это повторяется день за днём и ваше терпение истощилось? Не отчаивайтесь! Вы просто обязаны прийти к нам!

Вас ждёт «Школа магической дрессировки домашних животных»! Возглавляет школу её основатель, учёный с мировым именем, профессор и академик ряда отечественных и международных университетов и академий Пупсикова Авдотья Михайловна, вошедшая в число трёхсот влиятельных лидеров нашей планеты».

Адрес соответствовал адресу на визитке Попугаевой, здесь же, недалеко, на набережной Мойки, только телефоны были разные. Ощущалось, что школа дрессировки и белый маг Вера́ работают в тесном контакте, даже в одной комнате.

– По-моему, неплохая идея – помогать людям, у которых сложности с животными, – заметил Ягун.

– Идея-то неплохая, да только опять же – Пупсикова всегда была отдельно, а ветеринарная магия отдельно… Да ты сам увидишь, чего они там отчебучивают! Я как-то заглянул – три дня ржал! – сказал Семь-Пень-Дыр мрачно.

Ягун содрогнулся, представив себе смеющегося Семь-Пень-Дыра. Раньше Семь Пней смеялся, только если видел урода или дохлую собаку. Недаром единственным человеком, который понимал его, был Демьян Горьянов.

Заметив, что Ягун задумался, Семь-Пень-Дыр плеснул ему грейпфрутового сока.

– Чего грустишь, брательник? Год без рюмки чая? – спросил он с насмешкой.

Ягун посмотрел на него.

– Всякая вербальная коммуникация в идеале имеет ментальный смысл. Не будешь ли ты столь любезен, плиз, подсказать мне смысл твоего вяка? – сказал он холодно.

– Злишься? Может, хочешь узнать, кто подослал наляпов? – спросил Семь-Пень-Дыр.

Сознание у него было по-прежнему непроницаемо. Ягун осторожно, стараясь не вызвать подозрений, убедился в этом.

– Да нет, не особо, – сказал он.

Внук Ягге был уверен, что Семь-Пень-Дыр ему всё равно соврёт. Зачем же утруждать человека?

Внезапно перстень Дыра едва заметно полыхнул. Слабое розоватое сияние окутало его и сразу погасло. Однако Пень ничем не выдал, что заметил это. Лицо его осталось невозмутимым, хотя зрачки сузились, как у дремлющего кота, заметившего в полусотне метров овчарку.

– У тебя, я вижу, дела? Ну, мне пора! – сказал Ягун и стал прощаться.

Семь Пней забеспокоился.

– Погоди! Пойдём вместе! А то мало ли… – сказал он.

Он залпом допил сок, последним глотком ужасно неприятно прополоскав рот и горло, и вернулся в комнату. В комнате Дыр открыл шкаф и стал поспешно бросать вещи в небольшой красный чемодан. Ягун видел такие в одном из каталогов Лысой Горы. Кажется, там ещё было написано: «5 кг счастья! Наш чемодан всегда весит только пять килограммов! И не важно, положите вы в него носовой платок или слона!»

Правда, и стоил чемодан заоблачно. Немногим меньше нового пылесоса, так что для Ягуна даже вопрос бы не встал, что нужно покупать.

– Действительно всё помещается? – с сомнением спросил он Дыра.

– Ясный перец. Даже длина не имеет значения, – сказал Семь Пней, забрасывая в чемодан сноуборд. Широкая доска выглядела ровно вдвое больше чемодана.

– Классно. А минусы какие? – спросил Ягун.

Он, как человек опытный, знал, что у вещей с Лысой Горы всегда есть минусы.

– Есть один. Отрицательный бонус, как я его называю. Одну какую-нибудь вещь чемодан обязательно забирает себе. Причём никогда не знаешь, что именно он зацапает: иногда зубную щётку, иногда носки, а иногда и что-нибудь более ценное.

Дыр отвечал неохотно, то и дело оборачиваясь и прислушиваясь. По смуглому лицу его блуждали желтоватые блики солнца.

– Ты уже больше сюда не вернёшься? – спросил Ягун.

Семь Пней замотал головой.

– Нет. Скажи Сарданапалу, что квартира свободна. Пусть отдаст её кому-нибудь другому.

– Ты кого-то боишься? – спросил Ягун.

– Я никого не боюсь! Пусть меня боятся! – вспылил Семь-Пень-Дыр. Впрочем, это не помешало ему вновь затаиться, чутко впитывая, почти осязая, звуки.

Сборы заняли не больше пяти минут. Покончив со шкафом, Семь-Пень-Дыр наклонился и вытащил из-под кровати грязный картонный ящик. Похоже было, его заталкивали под кровать исключительно пинком.

Прежде чем высыпать его содержимое в чемодан, Дыр открыл его. Ягун заглянул внутрь и присвистнул. Внутри ящика теснились пачки, спеленутые банковскими ленточками, как младенцы в роддоме.

– Это то, что я думаю? – спросил Ягун.

– Да. Но сильно не напрягайся. Много думать вредно, – небрежно ответил Дыр.

– Сколько же тут?

– Не считал… У тебя у самого деньги-то есть? – спросил Семь-Пень-Дыр.

– Магические? – спросил Ягун, основательно истратившийся на пылесос.

– Нет, лопухоидные. Магические я храню не здесь. На, держи на бедность!

Дыр небрежно бросил Ягуну пачку. Он надеялся, что Ягун поймает, но Ягун не стал ловить. Он позволил пачке упасть и пинком загнал её под батарею.

– Деньги не пахнут, они воняют, – сказал он.

Семь-Пень-Дыр равнодушно проводил пачку глазами и хмыкнул.

– О чём это ты? Почему это мои деньги воняют? Отличные новенькие денежки, не фальшивые.

– Ты плохо помнишь законы Тибидохса. Маги не должны впутываться в дела лопухоидов. И вообще иметь больше денег, чем нужно на еду и мелкие расходы, – напомнил Ягун.

Семь-Пень-Дыр поморщился.

– Всё относительно, дружок. Никакой коммерцией я не занимаюсь, а мелкие расходы… откуда ты знаешь, может, это для меня мелочь? Хочешь, я этот ящик вообще оставлю под диваном? Мне на него плевать.

Ягун почувствовал, что так оно, скорее всего, и есть, и ему стало ещё тревожнее за Дыра. Впрочем, Дыр всегда был такой. Ещё в Тибидохсе ухитрялся давать деньги в рост, а пороки, как известно, тянутся один за другим на верёвочке.

Уже на пороге Семь Пней вспомнил о чём-то и помрачнел.

– Слушай, Ягун, подожди меня здесь! И это… не ходи за мной, я сейчас вернусь… – попросил он и снова повернул в комнату.

Ягун, как мальчик-паинька, не последовал за ним, но, дружески хлопнув удалявшегося Дыра по плечу, ловко подключился к его зрению. Он умел делать это блестяще, причём в обход мозга. Никакие блокировки Дыра, защищавшие его сознание от вторжения, не помогли бы от контактной магии. Правда, удерживать зрение Дыра Ягун мог совсем недолго. Лишь пока плечо Пня продолжало ощущать его хлопок. Оставаясь в коридоре, он видел, как Дыр вошёл в комнату и, захлопнув за собой дверь, защитил её заклинанием.

«Ну… ну… шустрее, дружок!» – мысленно торопил его Ягун, ощущая, что видит всё хуже. Его контакт с глазами Дыра ослабевал.

Семь Пней подошёл к стене и, коснувшись её кольцом, что-то быстро начертил на обоях. Часть стены исчезла. Открылся узкий проход.

«Пятое измерение! Устроил себе тайничок!» – мельком подумал Ягун. С точки зрения магии всё было дебильно просто.

Внук Ягге увидел множество длинных полок. Взгляд Дыра деловито устремился вниз, отыскивая нечто определённое. Что именно он искал, Ягун уже не узнал. Дыр зацепил плечом одну из полок и выругался. Контакт Ягуна с его зрением был прерван. Плечо, забыв о хлопке Ягуна, реагировало теперь на царапнувший его гвоздь.

Вздохнув, играющий комментатор сел на пол и, по-турецки скрестив ноги, стал ждать. Семь-Пень-Дыр вышел из комнаты минут через пять. Он фальшиво насвистывал. Левый карман его куртки оттопыривался. Кроме чемодана, в руке у Дыра был невзрачный пакет. Примерно такой же можно бесплатно взять в любом супермаркете.

Глазки Дыра зорко чиркнули по Ягуну.

– Скучаешь?

– Есть немного. Что ты там возился? – спросил играющий комментатор.

– Да вот, забыл положить свитер, а чемодан уже лень открывать, – пояснил Дыр.

– Бывает, – участливо сказал Ягун и многословно рассказал, как однажды бабуся по ошибке положила ему в поход две кроссовки из разных пар.

– Один был заговорён на трёхкилометровые шаги, другой на километровые. Повезло, что оба были левые. Надень я оба сразу, мои ноги оказались бы довольно далеко одна от другой, – закончил Ягун.

Семь-Пень-Дыр засмеялся и смеялся чуть дольше, чем шутка того заслуживала.

На улицу они вышли вместе, держа перстни наготове. Наляпов у подъезда не было, не наблюдалось их и в арках. На запруженном людьми проспекте Дыр наконец расслабился.

– Ну вот! Если ты к Попугаихе, то тебе туда… Держи пять! – сказал он.

Избегая смотреть ему в глаза, Семь-Пень-Дыр продолжительно и очень дружелюбно тряс Ягуну руку. Так трясут её обычно люди, которые ужасно рады с вами расстаться. Внук Ягге подождал, пока франтоватый Дыр и его красный чемодан скроются в толпе. Семь Пней не обернулся ни разу.

Ягун повернулся и пошёл к Попугаевой. Шёл и размышлял, что никогда не следует думать о человеке плохо. Всякий может измениться к лучшему. Даже если ты пень и в душе у тебя куча дыр.

Глава 4
Новый друг Ван Вала

Можно соревноваться не в ненависти, не в приобретательстве, но в любви. Это гораздо увлекательнее.

Книга Света

«Кто сказал, что утро вечера мудрее? Чушь! Ягун прав! Утро вечера дебильне́е», – наплевав на правильность ударений, размышляла Таня.

Вокруг всё было серым. Земля внизу казалась унылой и собранной в складки, как полосатое больничное одеяло. Моросил мелкий дождик. Не дождик даже, а противная взвесь, оседавшая на лице, драконбольном комбинезоне и полированных боках контрабаса. Даже смычок и тот пропитался сыростью, и, когда Таня делала рукой энергичное движение, с него летели капли.

Однако с дождём приходилось мириться как с неизбежным злом. Если подняться выше туч, дождя не будет, зато их пухлые серые тела закроют землю, и тогда непонятно, как она найдёт Ваньку. «Ван Вала», как однажды назвала его Гробыня.

С Лысой Горы Таня улетела на рассвете. Сама Склепова так и не сумела подняться, чтобы проводить её, только промычала что-то сквозь сон, и проводил Таню хмурый Гуня.

Мертвяков на улице уже не было. Они залегли спать, не дожидаясь первых петухов. Зато к Гуне с ходу, что-то возбуждённо выкрикивая, подскочил длинный тощий вурдалак. Гломов урезонил его вломусом и подул на кулак.

– Сегодня весь день будут цепляться… ничего не попишешь… – сказал он.

– Почему? – удивилась Таня.

– Ну как? Сегодня же четверг.

– И что? Четверг у вас на Лысой Горе драчливый день? – не поняла Таня.

Гломов хмыкнул.

– Вроде того. Как-то мы с Гробкой поцапались, довольно круто, и она меня сглазила четверговым сглазом. Теперь по четвергам все принимают меня за своего врага. Сечёшь?

– Смутно, – сказала Таня.

– Ну это бывает… Через пару минут просечёшь! – сказал Гуня, оборачиваясь.

С противоположной стороны улицы на него коршуном кинулся молодой маг с бородкой а-ля Арамис и стал душить Гуню, крича:

– Говорил же, что найду! Где она, где? Отвечай! Отвечай, собака!

Гуня хладнокровно оторвал от своего горла чужие руки и образумил нападавшего, без особой силы боднув его головой в подбородок. Убедившись, что новых претензий нет, Гломов помог Тане перешагнуть через бесчувственное тело.

– Кто «она»? Чего он хотел? – взволнованно спросила Таня. Воображение уже нарисовало ей Гуню, который тащит куда-то несчастную девушку.

Гломов пожал плечами.

– Представления не имею! Все вопросы к предыдущему оратору, когда он очнётся, – заметил он.

Тане показалось, что она начинает что-то понимать. Гломов говорил про четверговый сглаз.

– Значит, сегодня на тебя все будут бросаться?

– Типа того. Один будет орать: «Он у меня мопед угнал!..» Другая: «Алименты платить будем?..» Третий: «О, пацан, должок за тобой!» Четвёртый: «Бей гада! Он болеет за сборную Магфорда!» Ну и всё такое прочее. Сейчас ещё терпимо, потому что народу на улице мало. А вот часиков в двенадцать дня только держись, – сказал Гуня.

Тане стало жаль беднягу.

– А снять сглаз Гробыня не может? – спросила она.

Гломов покачал головой:

– Не-а. Она и сама не понимает, как у неё так вышло. Экспромт.

Таня вспомнила раскосые разновеликие глаза Гробыни и всё поняла. Бедная Склепова, она сама не знала, на что способна! Таня задумчиво вгляделась в Гуню, и ей вдруг смутно начало казаться, что это он прикончил её родителей, а Чума-дель-Торт здесь совсем ни при чём.

Гуня внимательно посмотрел на неё и попятился.

– Расслабься! Дыши носом! Носом дыши, кому говорю! Закрой глаза!.. Повторяй про себя: «Гуня Гломов – лучший друг! Хоть полсвета обойдёшь – лучше Гуни не найдёшь!» А теперь живее улетай! Мне не хочется усмирять тебя вломусом!

Всё ещё испытывая желание шарахнуть Гломова чем-нибудь тяжёлым, Таня села на контрабас. Сверху она увидела, как Гуня снова дерётся с кем-то, пытаясь пробиться к дому. Ну, Склепша! Кто ещё, кроме верного Гуни, смог бы выносить её выходки?

* * *

Был уже полдень, а Таня всё летела. Внизу простиралась всё ещё огромная, несмотря на множество доставшихся ей ударов, пинков и укусов, Россия. Равнины чередовались с лесами, в которых лишь изредка встречались скученные стада домиков. Асфальтовые дороги сплетались, как нити, которые Ягге натягивала на пальцы, когда вязала. Тянулась куда-то тонкая блестящая паутина железных дорог. Именно по железной дороге Таня и ориентировалась, вспоминая одно из писем Ваньки, в котором он пояснял, как его найти.

«Добираешься по железной дороге до Екатеринбурга (имелось, конечно, в виду: «над железной дорогой»), там ещё немного на восток до реки Иртыш, а дальше уже над рекой, слушая кольцо», – писал Ванька.

«Слушать кольцо» был самый безошибочный способ, который, хотя и требовал интуиции, никогда не подводил. Для того чтобы кольца не обознались, требовалось прежде, хотя бы раз, потереть их друг о друга – соблюдая условие, чтобы светлое кольцо соприкасалось только со светлым и никогда с тёмным. Когда внизу показалась широкая, похожая на расстеленную ковровую дорожку гладь реки, Таня снизилась. И почти сразу перстень Феофила легонько кольнул её палец и потянул за него едва ощутимо. Таня догадалась, что перстень услышал призыв Ванькиного кольца и ведёт её к нему.

Таня решила довериться перстню. На всякий случай она перешла на Пилотус камикадзис и расслабила руку, позволив ей самой направлять смычок. Смычок дрогнул, ветер хлестнул контрабасу в широкое днище, и река начала уверенно сползать влево, пока наконец совсем не скрылась за горизонтом. Под самым днищем контрабаса замелькали вершины елей. Глухой, непролазный, буреломный лес. Морщинистая древняя земля: овраги, изломы, ручьи.

«Теперь понятно, почему Иван-царевич ездил по Руси на сером волке. Пешком в год бы не пробраться», – думала Таня, вспоминая одну из висевших в кабинете Медузии картин.

Недоверчиво всматривалась она в бурелом, пытаясь понять, что Ванька мог найти здесь такого, чего не обрёл в благополучном Тибидохсе. Смотрела и не понимала, хотя силилась как могла. Неожиданно сердце кольнуло тоской и тревогой. Ей показалось, что на взлобке стоит замшелый лешак и, приложив коряжную руку к бровям, смотрит на неё неотрывным, испытующим взглядом.

Неожиданно рука со смычком круто повернулась вправо. Контрабас резко вильнул. Таня, расслабленная медленным неторопливым полётом, едва удержалась на его скользком от дождя боку.

«С ума сойти! Хорошо, что никто не видел! «Вы слышали? Гроттерша едва не свалилась на Пилотусе камикадзисе!» – подумала Таня, представляя себе новую драконбольную команду Тибидохса, отношения с которой у неё пока не устаканились.

Но мысль эта не задержалась долго. Как она могла задержаться, когда между еловыми вершинами, прежде скрытая надёжнее Кощеевой иглы в брикете коровьего комбикорма, возникла небольшая поляна? На поляне, огороженный редкозубым частоколом, стоял массивный, из толстых брёвен дом с небольшими оконцами.

На пороге дома Таня увидела крошечную, если смотреть сверху, фигурку. Такую родную, такую нелепую, вихрастую и светлоголовую. Неужели это Ванька, да ещё одетый в немыслимую длинную холщовую рубаху с подпояском? Где он её откопал? В каком сундуке? Ванька стоял и смотрел наверх, на приближающийся контрабас. Тане казалось, что весь он как натянутая тетива лука. Ещё немного, и Ванька побежит к ней по воздуху, вопреки скучным физическим законам, которые для того только и изобрели старые зануды, чтобы оправдать собственную немощь.

«Откуда Ванька знает, что я… ах да, у него же тоже кольцо…» – мелькнула ненужная и случайная мысль. Зачем она? Зачем вообще всё, когда Ванька здесь?

В следующую минуту, соскочив с контрабаса, Таня целовала его мокрое от дождя лицо. Ванька обнял её, подхватил на руки. Он весь был один огромный сгусток нежности. Тане казалось, что она бросилась с разбегу в тёплое, брызжущее лучами радости рассветное солнце.

– У тебя дождь на щеках солёный! – удивлённо сказал Ванька.

* * *

Они сидели у печи – настоящей русской печи, до невероятия огромной, как казалось Тане, хотя на самом деле это была не самая большая печь, – и Таня смотрела, как Ванька укладывает дрова и зажигает их без всякой магии, берёстой, раздувая угли. Невероятно! Тратить столько усилий, так волноваться за неокрепший, неуверенный в собственных силах огонёк, когда довольно одной искры!

Вот оно, облагораживающее влияние Сарданапала, влияние незаметное, но усиливающееся с каждым годом, даже когда академика и его учеников разделяли сотни километров. Сарданапал, внешне мягкий и уступчивый, был наделён главным даром – обучать собственным примером. Обучить не обучая, не вызывая сопротивления – вот высший пилотаж. С его лёгкой руки ленивые ученики Тибидохса – а пика магическая лень достигала курсу к третьему, когда число освоенных заклинаний становилось значительным – начинали ценить то, что сделано без чар, собственными руками, методом проб и ошибок. Заурядная яичница, приготовленная без магии, ценилась больше обеда из скатерти-самобранки, даже если яичницу приходилось отдирать от сковороды засапожным ножом. На такую яичницу приглашали в гости, и это было событием.

Таня вспомнила, как однажды, курсе на четвёртом, она позвала Ваньку и Ягуна на манную кашу. Они пришли и расселись важные, будто их пригласили в дорогой ресторан, ожидая, пока каша, поставленная на одноконфорочную плитку с газовым баллоном (обалдеть: настоящая лопухоидная дачная плитка!) закипит. Переливая готовую кашу в тарелки, Таня сделала это так «ловко», что вся каша оказалась у Ягуна на коленях.

Играющий комментатор повёл себя как джентльмен. Он остудил кашу заклинанием, попросил Таню не смущаться и заверил, что вполне может доесть кашу прямо с брюк. А какое лицо стало у Ваньки!

Таня засмеялась. Сколько замечательных воспоминаний, с которыми так или иначе связан Ванька! В сущности, лучшая арифметическая треть её жизни прошла в Тибидохсе с ним рядом. И он всегда оказывался с ней – надёжный милый Ванька. Таня испытывала к Валялкину сумасшедшую нежность, такую огромную, что едва могла сдерживать её.

– Ты помнишь, у тебя была жёлтая майка? Ты не расставался с ней ни днём, ни ночью и даже стирал её прямо на себе – заклинанием, – спросила Таня.

Ванька задумчиво кивнул.

– Я был смешной, – сказал он.

– Ты был милый! Ужасно милый! Колючий, задиристый, вечно растрёпанный, но одновременно чудовищно свой… такой весь ванистый…

Валялкин усмехнулся. Заметно было, что он обрадован, хотя то, каким сохранила его Танина память, его не слишком воодушевило.

– Вообще-то у меня есть кое-кто, кто подпалит сырые дрова в одну секунду. Но мне пока не очень хочется его будить, – сказал он.

– Кто? – спросила Таня ревниво.

Она ощутила, что это и есть Ванькина тайна, которую она угадывала в каждом письме. Тайна эта скрывалась где-то между строк и посмеивалась оттуда, неуловимая и хитрая, как улыбка в васильковых глазах Валялкина.

Ванька поднёс палец к губам и показал на большой медный котёл, стоявший в углу на лавке. Таня приблизилась. В котле кто-то вкусно посапывал.

– Осторожно! Не наклоняйся! – предупредил Ванька.

– Почему?

– Посмотри на мои брови и ресницы! – сказал Ванька.

Таня посмотрела.

– Их нет! – сказала она.

– Он их сжёг. У меня теперь всегда наготове банка с упырьей жёлчью, – подтвердил Ванька.

Таня подошла к котлу. На дне, свернувшись, как могут сворачиваться только ящерицы, спал молодой салатово-зелёный дракон с острым гребнем. Самый маленький дракон, которого Тане когда-либо приходилось видеть. Размером меньше кошки, а ещё точнее, если измерять всё в тех же кошках – с двухмесячного котёнка. Ноздри у него были резные, в форме запятой – классические драконьи ноздри. Когда дракон выдыхал, в глубине возникали крошечные алые точки, похожие на разгоравшиеся угли.

Таня смотрела на крошечного дракона с радостным недоверием. Она привыкла к драконам огромным, как Гоярын, или хотя бы к драконам размером с крупного жеребца орловской породы – как его сыновья.

– Какой маленький! Но почему в котле? Почему не в корзине? – спросила Таня.

– К сожалению, котёл – единственная вещь в доме, которую он не может подпалить или расплавить. Проверено опытом, – с ворчливой лаской сказал Ванька.

Примерно так хозяева говорят о любимых собаках, которые перегрызли в доме всё, до чего в теории можно добраться.

– А чей это детёныш? Где его родители? – спросила Таня.

Ванька усмехнулся.

– Родители?.. Хм, помнишь, Тарарах показывал нам, как определять возраст драконов?

– По цвету чешуи, по температуре пламени или по количеству чешуек вокруг ноздрей. По цвету чешуи он совсем ещё младенец… Посмотри, какая она свежая, даже не зелёная, салатовая…

– Да, по цвету чешуи он ещё совсем малыш, – легко согласился Ванька. – Зато температура пламени у него не детская. Да и по чешуйкам вокруг ноздрей выходит, что ему не меньше полутора тысяч лет.

– Полторы тысячи? Не верю!

– Хочешь посчитать? Только имей в виду, мне это стоило бровей, – заметил Ванька.

Дракончик посапывал на дне медного котла, раскалявшегося, когда струйка горячего дыма из его ноздрей касалась стенок. Вид у него был идиллический. Кожистые крылья казались непропорционально маленькими, как у цыплёнка. Ванька заверил Таню, что это не мешает дракончику, когда он не спит, носиться так, словно к его хвосту привязали зажжённый фитиль.

– Нелогично как-то. Если полторы тысячи, то почему он не растёт? Сыновьям Гоярына гораздо меньше и уже какие лоси, – сказала Таня.

– Не знаю, почему. Есть у меня одна идейка, но я пока не уверен, что прав, – сдержанно ответил Ванька.

Таня отметила, что он стал гораздо спокойнее. Прежний Ванька немедленно озвучил бы эту идейку и ещё идей десять для ровного счёта. И вообще пользовался бы всяким шансом, чтобы заработать у неё, у Тани, пару-тройку призовых очков. Этот же новый Валялкин был погружён в себя. Кашалот в нырке, тигр в прыжке… И ей, Тане, пока не было рядом с ним места. Во всяком случае, она его внутренне не видела.

Однако с выводами – а все выводы, которые делала Таня, опирались всеми руками и ногами на сердце и лишь одним мизинцем на разум – спешить не стоило. Таня решила повременить, пока второе впечатление, более надёжное, не нагонит первое и либо подтвердит, либо опровергнет его. Ведь как бывает? Встретишь человека, кинешься к нему, а через некоторое время понимаешь, что и говорить вам не о чём и встреча не такая уж и радостная.

– А где ты его нашёл? – спросила Таня.

Ванька коснулся котла и подул на палец. Раскалившаяся медь дышала жаром, хотя карликовый дракон только посапывал во сне.

– Это случилось в декабре, за три дня до Нового года. Снега тогда выпало столько, что я утром не сумел открыть дверь. Мне пришлось высунуть руку из окна и выпустить наугад несколько искр, пока я растопил сугроб, который намело перед дверью, – вспомнил Ванька.

Он опустился на корточки рядом с Таней и отрешённо, возможно в поисках равновесия, положил ладонь на её колено.

– Я вышел во двор. Дом был точно на острове, и везде, куда ни кинешь взгляд, – снег, снег, снег… Он падал и падал. И ничего не было в мире: ни неба, ни земли – только мы двое: я и снег. Это был мир для нас двоих.

– А я? – спросила Таня недоверчиво.

Ванька виновато покачал головой.

– Тогда и поверить было невозможно, что где-то существует Тибидохс и все, кто в нём. Даже ты. Мир сузился до крошечного пятачка. Только я, моя избушка и бушующее снежное царство… Я понял, что застрял здесь надолго. Даже вздумай я сесть на пылесос и улететь, скорее всего, я сбился бы с пути и, когда закончилась бы чешуя, рухнул бы где-нибудь в чаще.

– Но есть же ещё телепортация! Ты мог в любую минуту пожелать и перенестись в Тибидохс! – сказала Таня с укоризной.

– О телепортации я как-то не подумал. И потом это означало бы, что я сдался. Задрал лапки, столкнувшись с первыми же зимними трудностями. В общем, я остался, развёл огонь – тяга была совсем слабая – и в ведре принялся растапливать снег. Оказалось, я забыл набрать с вечера воды, – продолжал Ванька.

В медном котле заворчались, завозились. Таня оглянулась, и тотчас из котла плеснуло пламя.

– Просыпается! Скоро будет весело. Брутально весело, – спокойно сказал Валялкин.

– Брутально?

Ванька кивнул на тёмные обугленные пятна на стенах.

– Когда он начнёт носиться и врезаться во что попало, ты поймёшь, что я имею в виду. Советую припомнить побольше противопожарных заклинаний. Но пока время ещё есть. Мы просыпаемся не сразу. Любим поваляться. Подвигаем лапами, вытянемся, подышим огнём, поразглядываем свой хвост… В общем, я уже почти растопил воду, когда мой перстень вдруг стал выбрасывать искры. Сам собой… Искры были тускловатые, зато не гасли и повисали в воздухе, точно указывали мне, куда идти.

– Путеводная нить?

– Что-то в этой роже… – ответил Ванька, используя старую шуточку Ягуна. – Я накинул тулуп, впрыгнул в валенки и выскочил. Увяз до колена. Правда, снег уже валил не так густо, видны были просветы. Искры катились передо мной по снегу. Как ползущая зелёная гусеница. Когда передняя искра гасла, следующая заступала её место, а кольцо сразу выбрасывало новую. Я вспомнил, что говорил когда-то Сарданапал: «Когда кому-то нужна помощь, кольцо светлого мага может откликнуться, если призыв сильный или кольцо где-то рядом…» Мы скатились с пригорка в овраг – там снега было уже по пояс, и тут моя гусеница нырнула в сугроб и исчезла.

– Ты разрыл снег и увидел дракона? – нетерпеливо спросила Таня.

Ванька улыбнулся, и лицо его, как всегда бывало, осветилось улыбкой.

– Со слишком умными слушателями скучно иметь дело. Им кажется, что они всё знают, и ошибаются. Нет, я нашёл большой кусок льда правильной формы. Такой идеальный куб. Я уверен, хотя это и невероятно, что он упал во время снегопада. Я втащил его в дом.

– Тяжело было? – спросила Таня.

– Не особо. Донёс без проблем, даже магии не применял. Дома я положил лёд у печки, и, как оказалось, угадал. За ночь от жара лёд покрылся сетью трещин и, когда я наутро коснулся его, развалился сам собой. И вот тут-то внутри я и увидел своего дракона. Он почти не шевелился и был здорово истощён. Похоже, когда-то давно он провалился в полынью, не смог выбраться и вмёрз в лёд, но он не погиб, а впал в глубокую спячку. Если его сердце и билось, то очень медленно. Во всяком случае, я не слышал этого биения.

– Ага. Драконы способны на такое, особенно в ситуациях, когда ничего другого не остаётся. Помнишь, Тарарах рассказывал о китайском драконе, которого завалило в пещере и он провёл там две тысячи лет? Кажется, потом он играл в драконбол и неплохо глотал нападающих, – вспомнила Таня.

Ванька кивнул.

– Да, я помню… Но мой дракончик был очень плох. Я припомнил всё, что знал о лечении драконов. Стал отпаивать его ртутью по капле, по две, положил в тепло и трижды в день по пять минут направлял на него несильные струи огня, чтобы постепенно повысить его внутреннюю температуру и одновременно не обжечь чешую. Драконы же как устроены? Снаружи они гораздо уязвимее для огня, чем изнутри. В общем, малыш пошёл на поправку. К вечеру первого дня он шевельнул хвостом. К вечеру второго уже ползал и пытался взлететь. К вечеру третьего вылетел в окно и поджёг сарай.

– Я не видела у тебя никакого сарая, – сказала Таня.

– И не увидишь. Мы одарённые дети. Если что поджигаем, то с концами. Это потом я научился играть в пожарника с раннего утра и до позднего вечера. Да и Тангро малость поумнел. Хотя я не сказал бы, что ощутимо, – заверил её Ванька.

– Кто-кто поумнел? – напряглась Таня.

Ванька смутился.

– Ну, в общем, его зовут Тангро.

– Тангро?

– Должен я был дать ему имя? Должен или не должен? Не мог же я называть его «дракон, дракон, дракон»? Это было бы тупо, – неожиданно разозлился Ванька.

Вид у него был ужасно раздосадованный. Такой, будто Ванька собирался откусить себе язык, наказав его за то, что тот слишком много болтал.

– Чего ты кипишь? Я что, против? – терпеливо согласилась Таня. – А это имя Тангро… оно… ну просто имя? Или… э-э… ну, скажем, в честь твоей бабушки?

Ванька замялся. «Сейчас запутается», – восторжествовала Таня, но не тут-то было.

– При чём здесь бабушка? Тангро – это от слова «танго». Мой любимый танец! – нашёлся Ванька.

– Ты что, танцуешь танго? – спросила Таня с досадой.

– Ну, может, буду танцевать.

– В танго нет «р».

– «Р» – буква в слове «дракон»… Тангро – дракон, который танцует в воздухе танго. Чуток навороченное имя в восточном духе. Они там любят такие. Типа: «стойка лошади, которая вообразила себя обезьяной и колет алмазные орехи в бамбуковой роще», – сказал Ванька с озадаченным видом человека, который несёт чушь и прекрасно это понимает, однако собирается упорствовать и дальше.

– Обычные имена для дракона – Гоярын, Пламядуй, Плевайло или Икайло! В Средние века люди долго не думали, как кого назвать: что вижу, то пою! – сказала Таня.

И почему этот упрямец отрицает очевидное? То, что он назвал дракона, потому что скучает. Какой смысл? Что он выигрывает? Дурдом на выезде, психи на природе!

– Я запомню, – поблагодарил её Ванька. – Когда (ну если) у меня заведётся ещё один дракон, я обязательно назову его Плевайло и буду говорить, что это ты меня научила. А этот останется Тангро. В честь «танго». Всё равно его уже не переучишь. Драконы ужасно упрямы.

– Как валялкины! – сказала Таня сердито.

– Пускай как валялкины. Мне всё равно. Эй, Тангро! – крикнул Ванька.

Медный котёл, в котором давно что-то целеустремлённо возилось, скатился на пол. Из опрокинутого котла вырвалась огненная комета и, прочертив дымный хвост, врезалась в стену. Отскочила от неё, как резиновый мяч, и ударилась в противоположную стену. От стены комета спружинила в потолок, а оттуда, едва коснувшись пола, вновь в стену. Дракон перемещался с такой безумной скоростью, что Таня не могла его разглядеть, лишь кашляла от едкого серного дыма. Что-то восторженное и бестолковое носилось у неё перед глазами, хлопало крыльями, путало своей суетной стремительностью.

– Девятнадцать… – сказал Ванька, опытным глазом следя за дракончиком.

– Что девятнадцать?

– Девятнадцать раз врезался… Обычно после тридцатого бумканья он немного успокаивается… Уже двадцать… даже двадцать один… – поправился Валялкин.

Однако сегодня у Тангро был, как видно, длинный завод. Лишь после сорокового «бумканья», оставившего на стене след копоти, дракон немного устал. Точнее, не устал, а решил взять перекур. Он приземлился на пол рядом с печью и, сунув морду в банку с ртутью, принялся жадно лакать, высовывая раздвоенный, как у змеи, язык.

– А он симпатичный! Как ты думаешь: это он или она? – спросила Таня.

– У драконов пол непросто определить, но почти уверен: он. Нахальный такой парняга! – сказал Ванька с любовью.

* * *

На обед была фасоль и квашеная капуста. И то и другое Ванька приготовил сам, без магии. И ничего, что фасоль немного пригорела, а у капусты был водянистый вкус.

– Это потому, что я использую заклинания роста. Иначе кочаны были бы мелкие, как горох, – с сожалением сказал Ванька, кивая во двор, где у дома на грядке лежало нечто, похожее на мячи для слоновьего футбола.

Таня кивнула. Интересно, хватает Ваньке еды? Помнится, в детстве он мог съесть целый супермаркет и даже дубинки охранников, пытавшихся его остановить.

– Ты не голодаешь в своём медвежьем углу? – спросила она.

– Не-а, не голодаю!

Таня недоверчиво оглядела его.

– Ты очень худой и бледный! Просто скелет, родственник Дырь Тонианно.

Ванька засмеялся.

– Я очень выносливый и жилистый скелет.

– Все скелеты так думают. Это у них такое распространённое заблуждение. Смотри, заработаешь себе язву желудка, как Поклёп, и у тебя сделается такой же характер. Тогда я тебя брошу, – пригрозила Таня.

– Милюля же не бросила Поклёпа. И вообще нет у него никакой язвы, – сказал Ванька.

– Почему это?

– Как-то я случайно слышал его разговор с Сарданапалом. Всё дело в чёрной дыре, исчезнувшей в созвездии Стрельца. Она теперь в желудке Поклёпа. Не знаю, чья эта работа. Врагов-то у Клёпы выше крыши.

– Не верю. Это противоречит логике. Чёрная дыра… ты хоть представляешь, что это? Она втянула бы всю Солнечную систему и не только, – сказала Таня не слишком уверенно.

– Ты жертва науки. Наши искры тоже невозможны. Они сверхплотные и обладают способностью преобразования материи. Логос, который становится вещью и плотью! С точки зрения учёного, это просто тихий ужас! – сказал Ванька.

Таня покосилась на гору книг. Полок в избе у Ваньки не было. Книги громоздились в углах высоченными, в человеческий рост, стопками. Ванька проявлял восхитительную небрежность, наваливая книги как попало. Огромные энциклопедии могли лежать поверх карманных словарей. В результате многие стопки накренились и держались лишь благодаря магии. Крайняя стопка вообще нависала тревожно – как вопросительный знак.

Зато в другом углу, где у Ваньки были расставлены жестяные банки с травами и зельями для ветеринарной магии, царил почти идеальный порядок.

– Ты стал хозяйственный. Сам квасишь капусту. Грядками обзавёлся. Я даже не знаю, хорошо это или плохо… Твоя комната в Тибидохсе была радостно-бестолковой, и я к ней привыкла, – произнесла Таня задумчиво.

– Ну не такой уж и бестолковой! – возмутился Ванька.

Если его тибидохская комната и была на что-то похожа, так это на лазарет. Раненые жар-птицы, финисты, ноющие кикиморки. Кого там только не было! Впрочем, в берлоге Тарараха случались и зверушки похлеще. Чего стоил только лев с каменной кожей, ухитрившийся поймать здоровенную занозу в язык! Убежав из клетки, он две недели носился по лабиринтам Тибидохса, охотясь и вселяя страх в учеников.

Ванька налил Тане кофе. Присмиревший дракон лежал на столе рядом с кофейной туркой и изредка выдыхал колечки дыма. В эту приятную, тихую, блаженную минуту, когда по всему её телу разливались покой и довольство, Таня решилась задать вопрос, который давно был для неё самым важным.

– И как, нашёл ты себя? Не жалеешь, что не остался в Тибидохсе? – спросила она.

– Нет, не жалею.

– И… э-э… ни о чём не жалеешь? Ведь там была бы я?

– Ты же приедешь ко мне после магспирантуры? Разве нет? А я тут пока всё расчищу… Есть у меня идейка завести пару лошадей и, возможно, козу. Здесь неподалёку, километрах в сорока, живут парень и девушка из Москвы… У них есть лошади. Они мне осенью обещали жеребёнка, – сказал Ванька.

– Парень и девушка? Маги? – спросила Таня, медленно, как удав кролика, переваривая слова Ваньки.

Ей приехать сюда? В чащу? К медведям? Ей стало жутко от таких перспектив. И как могли её родители Леопольд и Софья жить в такой же глуши, как эта? Здесь тесно, неинтересно, не происходит ничего яркого, волнующего. Неужели она позволит Ваньке затащить себя сюда? Что она тут будет делать?

– Нет, не маги, обычные люди. Они в Москве всё бросили и приехали сюда. Купили развалюху, приложили руки, неплохо отстроились. Сейчас у них три лошади, две коровы и несколько коз. Есть ещё куры, гусыня и крыса, которая живёт на воле. Они привязали ей на шею колокольчик, чтобы отличать от крыс, которые… ну которые, в общем, всегда жили на воле, – сказал Ванька не без зависти.

– Хм… И часто ты у них бываешь? – ревниво спросила Таня.

– Где-то раз в месяц. Если пешком, то к ним добираться день и ещё полдня. Но я обычно летаю на пылесосе. Прячу его где-нибудь в чаще, километрах в трёх-четырёх… – сказал Ванька.

– Но если ты заведёшь лошадей и козу, ты же вообще никуда отсюда не денешься. Будешь сидеть здесь как привязанный, – заметила Таня.

– Есть такой риск, – легко согласился Ванька. – Но вообще-то я найду, кому за ними присмотреть, если мне нужно будет отлучиться. Медведей и волков отгонят лешаки.

– Ты уверен? С лешаками сложно договориться.

– Я договорюсь. Я лечу их от всяких гадов-древоточцев, которые забираются к ним под кору. Лешаки ко мне толпами ходят. Не позавидую я тому волку, который сюда сунется… Намекни я лешакам, что ухожу от них, потому что волки режут мой скот, у волков возникнут серьёзные проблемы с самоидентификацией.

– Это как? – улыбнулась Таня.

– А так. Опознавать придётся по зубам. И ещё (только секрет!) я подозреваю, что скоро у меня появится свой домовой.

– Откуда ты знаешь?

Ванька хмыкнул.

– Как-то забрёл ко мне один… Вроде так просто: уголёк попросить, чайку попить. Носом пошмыгал, покрутился, поворчал, будто ненароком осмотрел тут всё и сгинул. Но я уверен, что он вернётся. Я заметил, что он облюбовал тёмный уголок за печкой. Домовые – они известные ломаки: пока семь раз не поломаются, своего решения не скажут.

– Я видела лешака, когда летела к тебе, – вспомнила Таня.

– Какого? Такого бровастого? – заинтересовался Ванька.

– Я не обратила внимания.

– Жаль, что не обратила. Тут их несколько. Но я, кажется, догадываюсь, о каком ты говоришь. Остальные обычно прячутся от тех, кого не знают, а этот нет. В сильный дождь он обычно начинает бушевать и ломает столетние ели.

– Ты всех их знаешь? – удивилась Таня.

– Угу, даже по именам… По настоящим языческим именам. Они довольно скрипучие, эти имена. Их без стакана не выговоришь… То есть я хотел сказать, что заучивание фонетической последовательности и фонематического состава их имён требует детального анализа и вдумчивого научного подхода, – сказал Ванька.

Таня встала и положила ему на лоб ладонь.

– Ты не бредишь, нет? Ты скоро станешь, как Шурасик, или… как я.

– Все мы шурасики… Главное, насколько ненавязчиво ты сумеешь это скрыть, – заметил Ванька и вдруг погрустнел. – Я много думал о нас. О том, что ты, возможно, не захочешь переехать сюда, а я… я совсем не хочу в Тибидохс или на Лысую Гору… Это всё не по мне, – сказал он.

– Невесело это как-то всё, – вздохнула Таня.

Она хотела убрать ладонь с его лба, но Ванька накрыл её сверху своей рукой и насильно удержал.

– Да, невесело. Есть такая старая магическая сказка. Банальная, как все сказки, с кучей общих мест. В сущности, не сказка, а притча. Рассказать?

– Расскажи!

– Один юноша-эльф был унесён ураганом в человеческий мир и там встретил принцессу, гулявшую в лесу. Как все принцессы, она была прекрасна, умна и вообще само совершенство. В общем, эльф мгновенно в неё влюбился. Он бросился перед ней на колени и признался в любви. Принцесса смутилась, испугалась, но эльф долго завоёвывал её сердце сладкими речами, и она полюбила его.

Таня фыркнула, представив себе Валялкина, который «долго завоёвывал её сердце сладкими речами». По-моему, в Тибидохсе он больше молчал. Ну да ладно, сделаем поправку на сказочку.

– И что дальше? Конечно, они назначили день свадьбы, но её украл некромаг (Таня невольно представила Бейбарсова), унёс за тридевять земель, и эльф отправился её освобождать? – спросила Таня.

– Нет. Обошлось без некромага… Они сами всё разрушили и всё погубили, – сказал Ванька.

– Так это грустная сказка?

– Грустная. Своё счастье люди разрушают сами, причём упорно, как муравьи. Посторонние силы если и мешают им, то крайне редко. Зачем делать чужую работу, когда и без них всё будет сделано? – сказал Ванька с болью.

Тангро выпустил тонкую струйку огня, подпалив край стола. Ванька машинально, даже не задумываясь, затушил огонь заклинанием. Похоже, дракон делал это не впервые.

– Так что там дальше с принцессой? Почему она не вышла замуж за эльфа? Папа-король нашёл ей другого? – спросила Таня. Почему-то эта простая история начинала её волновать.

– Папа-король? Какой папа-король? – с недоумением повторил Ванька.

– Ну как же? У принцесс всегда бывают крутые папы на троне.

– Только не у этой. Наша принцесса была сирота, даже без опекунов, и сама принимала решения. Сложность в другом. Принцесса и эльф принадлежали к разным народам. Он был крылатое создание ростом в три с половиной сантиметра, она же – ровно на сто шестьдесят пять сантиметров выше… Другими словами, он был крошка-эльф, который вполне помещался у неё на ладони. О какой свадьбе могла идти речь, когда ему приходилось бояться, чтобы его элементарно не раздавили?

– Но есть же ещё магия! Чародей уровня Сарданапала разрулил бы их проблему за четверть часа. Ну максимум за час, – подсказала Таня.

– Так они и поступили. Отправились к волшебнице, которая жила в тех краях, особе весьма резкой и грубой, но сведущей, и, положив на стол мешок золота, обрисовали ей ситуацию. Ведьма пролистала кое-какие книги и сообщила влюблённым, что, суслики мои, у вас есть два варианта. Первый вариант – она сделает эльфа человеком, как принцесса. Для этого только и требуется, что проглотить косточку груши редкого сорта, которая растёт лишь в Эдеме. Правда, у неё случайно завалялась одна такая. Кто-то из светлых стражей, пролетая, бросил огрызок, а волшебница подняла, заметив, как он сияет. И не ошиблась.

– И что? Эльф проглотил косточку и женился на принцессе? – нетерпеливо спросила Таня.

– Не спеши! Ещё волшебница сказала эльфу, что, став человеком, он лишится своих крыльев и не сможет летать. Прозрачных, жёстких, как у стрекозы, крыльев. Они не смогут вырасти и отпадут… Эльф же не мыслил себе жизни без полёта. Заметив, что эльф приуныл, принцесса спросила у ведьмы о втором варианте. «Второй вариант такой, – сказала ведьма. – Я дам тебе пузырёк с зельем – только не спрашивай меня, из чего оно, или тебя непременно стошнит – и ты станешь крошечной, как эльф. Возможно, у тебя даже вырастут крылья, и вы сможете вместе летать. Но учти, зелье, как и косточка, действует один раз. Ты останешься маленькой навсегда, равно как и эльф, если вырастет, навсегда останется человеком».

– И принцесса выпила зелье? – спросила Таня с сомнением.

Ванька покачал головой.

– Не выпила. Она сильно задумалась. Летать – это, конечно, замечательно, но как же трон? Девчонку трёх сантиметров ростом на нём никто не заметит. Министры разбегутся, армия взбунтуется, и тогда придут другие короли и захватят её маленькую страну. Нет, как бы ей ни хотелось быть с эльфом, пить зелье она не будет…

– И чем всё закончилось? Кто решился: эльф или принцесса? – спросила Таня, глядя на Ваньку пристальнее, чем её мать Софья когда-то много лет назад смотрела на юного Леопольда.

Ванька осторожно протянул ладонь и позволил дракону залезть на неё. При этом он следил, чтобы Тангро касался ладони только брюхом. Огненный гребень на его спине в считаные мгновения превратил бы ладонь в подрумяненную котлету.

– Никто. Они не успели, – просто ответил Ванька. – Старая волшебница отлично умела читать по глазам. Она поняла, что принцесса сомневается, как и эльф. Она забрала косточку от груши, взяла пузырёк с зельем и сказала: «Идите прочь, дураки! Не отнимайте у меня время! Даже если кто-то из вас решится, он никогда не простит другому, что сделал это. А раз так, не хочу переводить на вас своё зелье и свою косточку!»

– Заткнись! Ты сам не знаешь, что несёшь! – крикнула Таня.

Крикнула и ужаснулась. Грубость как таковая была ей несвойственна. Тане казалось, она навеки оставила её на застеклённой лоджии квартиры Дурневых. Ванька попытался положить руку ей на плечо, но она её сбросила.

– Ты ничего не понимаешь, Валялкин! Твои два дурака – эльф и принцесса – любили друг друга недостаточно сильно. И оба были эгоисты. Он трясся над своими крыльями, она дорожила троном, – сказала Таня устало.

– Нет, – не согласился Ванька. – Они не были эгоистами и любили друг друга так, как никто и никогда не любил до них. Просто всё дело в том, что жизнь не состоит из одной любви. Любовь – это десерт, это удовольствие, но никак не основное блюдо. Кроме любви, в жизни каждого есть цель. Что-то чудовищно важное, глобальное, для чего человек приходит на свет. Его миссия, его сверхзадача, его долг перед самим собой и перед миром. Для эльфа – небо, а для принцессы – интересы её народа.

Таня поморщилась. Ванька говорил, безусловно, важные и правильные вещи, но вот зачем? Какие цели он преследовал?

– Это всё красивые слова. Демагогией можно замаскировать всё что угодно. Так и скажи, что ты мечтаешь затащить меня в свой медвежий угол и не хочешь учиться в магспирантуре… А что я буду делать тут? Преподавать лешакам арифметику? Признайся, что ты придумал свою сказочку сам. Хотя можешь и не признаваться. Я и сама это отлично знаю.

Ванька не ответил. Он отвернулся и смотрел на стену, по которой расширявшимся островком плясал огонь. Они так увлеклись спором, что не заметили, когда дракончик успел подпалить её. Не дожидаясь, пока Ванька погасит огонь и вновь вспомнит о ней, Таня сунула руку в карман и бросила на стол приглашение.

– Вот… возьми… прочитаешь… Пока, малютка эльф! Береги свои крылышки! – крикнула она и, прежде чем Ванька остановил её, бросилась к выходу.

Торопыгус угорелус, – крикнула она, бросаясь на контрабас.

Инструмент, который с ходу подхлестнули таким стремительным заклинанием, рванул с места. Засвистел ветер в ушах. Пронёсся под полированным днищем поваленный частокол. С запоздалой обидой загудели струны. Никогда ещё с ними не обращались так бесцеремонно.

– Постой! Да погоди! Ты ничего не поняла! – крикнул Ванька, отыскивая глазами пылесос.

Пока он нашарил его в углу, опрокидывая стопки книг, пока выбежал, контрабас уже превратился в крошечную точку. Ванька с досадой пнул пылесос ногой. Крышка отскочила, чешуя высыпалась вонючим холмиком. Валялкин сгоряча стал заталкивать её назад в бак, и его едва не стошнило от вони. Эх, да и разве могла его машина догнать в небе контрабас Феофила Гроттера?

Ванька вернулся в дом и взял со стола приглашение. Он перечитал его дважды, прежде чем смысл фраз дошёл до него.

– Встреча в Тибидохсе! Мы обязательно будем там, не правда ли, Тангро? А пока есть о чём подумать… – сказал он.

Дракон сочувственно дохнул огнём, и приглашение превратилось в пепел. Ванька подумал, что это символично.

Глава 5
«Моя девушка хочет замуж!»

– Я понимаю, что вам пока смешно, но попрошу минутку терпения, – сухо сказал клоун, прикуривая от динамитной шашки.

Книга Мрака

Эрнан Кортес рассказывал, что однажды по распоряжению сестры его деда монахини стали копать землю возле одного скита под Медельином и наткнулись на каменную статую, на которой сбоку было написано: «Переверни и увидишь». Когда же статую перевернули, прочли следующее: «Благодарствую, а то весь бок отлежала».

Луис де Пинедо

Остановившись, чтобы ещё раз заглянуть в адрес на карточке, Ягун спустился в подвал. Некогда подвал имел отношение к соседнему мебельному магазину, о чём до сих пор свидетельствовал общий козырёк.

«Ну и занесло Попугаиху! Это здесь она возвращает блудных супругов, а Дуська вправляет мозги шкодливым котам!» – подумал Ягун.

Наружная дверь была открыта. Внутри Ягун увидел прямой коридор с четырьмя дверями. Первые две комнаты занимала благодушная контора, продававшая одноразовую посуду для общепита. За третьей дверью обнаружились грузчики в спецовках. Когда Ягун вошёл, они поспешно принялись прятать бутылки, но, поняв, что обознались, выразили намерение прикончить играющего комментатора и похоронить его за ящиками. Ягун принёс им свои извинения вместе с хорошей дозой успокаивающей магии.

Последняя четвёртая дверь была массивная и на вид упрямая, из тех, что поддаются ключу только после толчка самой увесистой частью корпуса. Однако Ягуну это не грозило. У него вообще не было ключа, причём никогда в жизни и никакого. Ягун пробормотал заклинание и вошёл. Комната за дверью оказалась неожиданно большая, светлая, но… совершенно немыслимая. Её явно сдавали под офисы, сдавали давно и упорно, и множество въезжавших и выезжавших фирм превратили комнату в сарай, к которому исключительно из уважения к Пупсиковой всё же можно прилепить слово «караван».

С внутренней стороны двери висели фотографии пляжных девиц, из тех, что механики любят развешивать в гаражах. Всем девицам чьим-то шаловливым маркером были пририсованы усы. На стене были схемы подсвечивающихся стоек для наружной рекламы. Это было уже наследство другой фирмы. Третья фирма – а ещё точнее, автокурсы – оставила у окна на подставке двигатель грузовика в разрезе. Он был громадный, как туша дохлого слона, и, видно, совершенно неподъёмный. Как он мог проникнуть в помещение через узкую дверь, так и осталось загадкой.

Верка Попугаева и Дуся Пупсикова оказались на месте, однако не обратили на Ягуна никакого внимания. Они сидели и спорили с пеной у рта, что будет, если чихнуть в ложку с супом. Будет желудочный грипп или нет?

– Будет! – утверждала Попугаева.

– Смотря кто чихнул. А если ты сама чихнула? – не соглашалась Пупсикова.

– Всё равно будет!

– А я говорю: не будет.

Ягун понял, что это один из тех споров, когда важна не тема, а сам процесс и где спорящие раз по семь меняются позициями. Продолжаться такой спор может бесконечно. Внуку же Ягге не хотелось задерживаться здесь надолго. Он откашлялся.

– Добрый день, девочки! Вы прекрасно выглядите! – сказал он громко.

Пупсикова и Попугаева разом повернулись к нему.

– Какими судьбами?! – воскликнула Пупсикова.

– Ягун! – добавила Попугаева.

Подождав некоторое время, играющий комментатор убедился, что с ним уже поздоровались и дальнейших изъявлений радости не ожидается. Ягун был личностью своеобразной. Молчанию как средству человеческого общения он не доверял и был убеждён, что когда люди встречаются, они должны разговаривать и проявлять доброжелательность. Так как со стороны Пупсиковой и Попугаевой ни того, ни другого не наблюдалось, Ягуну приходилось разговаривать и проявлять доброжелательность за троих, что было утомительно, поскольку запасы самой большой доброжелательности имеют свои пределы.

– Как дела, Пуп и Поп? – спросил Ягун. «Пуп» и «Поп» – так на младших курсах дразнили в Тибидохсе Пупсикову с Попугаевой, ходивших повсюду вместе.

Пупсикова с Попугаевой заверили его, что дела лучше всех.

– А я вас искал! – продолжал Ягун.

Пуп и Поп вежливо улыбнулись.

– Как узнал, где мы? Все думают, что мы в Москве, – спросила Попугаева.

– Семь-Пень-Дыр подсказал.

Услышав имя «Семь-Пень-Дыр», Пупсикова с Попугаевой не умерли от радости.

– А! Жук этот… – сказали они.

Ягун спросил, почему они назвали Семь-Пень-Дыра жуком, однако ответа не получил.

«Если и вся встреча выпускников будет такой же, то стоило ли её затевать?» – подумал Ягун. Он ощутил себя человеком, которому больше всех надо и который, как результат, чаще прочих получает по мозгам.

Он вручил Пупсиковой и Попугаевой приглашения.

– С двадцать третьего по двадцать шестое? Не знаю, буду ли я свободна, – озабоченно сказала Попугаева.

Она открыла еженедельник и принялась перелистывать его, держа его так, чтобы Ягун не мог заглянуть. Однако играющий комментатор и без того видел, что все страницы еженедельника чистые, если не считать единственной записи «Зубы» где-то в районе двадцатого.

– Ну хорошо… возможно, я смогу выбраться, – сказала Попугаева великодушно.

Пупсикова выпендривалась гораздо меньше. Она честно сказала, что у неё на двадцать четвёртое записана только одна собака, которую отлично можно перенести на любой другой день. Да и вообще, вероятнее всего, хозяин ещё до двадцать четвёртого поступит с ней так, как Герасим поступил с Муму.

– Его собака – неизлечимая дура! Она всё грызёт и всюду пачкает. А ещё лает и кусается, – заметила она.

– Её оклеветали.

– Почему?

– Слишком много недостатков для одного несчастного пса, – сказал Ягун.

Пупсикова пожала плечами. Ей было всё равно.

– Ты будешь есть? – спросила она.

– Не будет! Он небось у Дыра нахлебался чаю! – ответила Попугаева, и обе захихикали одинаковым смехом, как Бобчинский с Добчинским.

– Вы совсем не изменились, девочки. Всё такие же, – сказал Ягун задумчиво.

Попугаева с Пупсиковой перестали смеяться и напряглись.

– Ягун, я тебя люблю! – сказала Попугаева.

– Какое совпадение! Представь, я тоже себя люблю! – сказал Ягун.

Он как-то сразу понял, что фраза «я тебя люблю» в устах Попугаевой означает всего-навсего, что он её достал.

Ягун про себя выругал того санитара, который забыл закрыть дверь в палату №6 и выпустил оттуда двух этих кликуш. Он попрощался и хотел уже уйти, когда в комнате появилось ещё одно действующее лицо. Робкий парень лет двадцати трёх с большой родинкой на подбородке.

– Э-э… Я тут… Могу я увидеть белого мага Веру? – спросил он робко.

– Я Вера́! – гневно поправила Попугаева.

Поняв, что пришли не к ней, Пупсикова мигом утратила к парню интерес. Зато лицо у Верки стало сосредоточенным, как у хирурга, намеревающегося вырезать аппендикс каменным ножом без наркоза.

Парень недоверчиво уставился на Пупсикову и Попугаеву. Он явно ожидал увидеть кого-то постарше.

– Вы, наверное, заняты… я зайду в другой раз… – сказал он, начиная пятиться.

Но не тут-то было. Попугаева щелчком пальцев захлопнула металлическую дверь с усатыми красотками. Следующим щелчком пальцев она выдвинула стул, который налетел на парня сзади и толкнул его под колени. Парень рухнул на стул, как если бы ему подрубили ноги.

– Садитесь, пожалуйста! – сказала Верка ласково.

Парень тупо уставился на стул.

– Я вас слушаю! Кого-то приворожить? Найти пропавшего человека? Погадать? Учтите, с фото три на четыре я не работаю: мне глаза жалко! – сказала «белый маг Вера́», строгим взглядом давая понять Ягуну, что он ей мешает.

– Нет, у меня другое. Моя девушка хочет замуж! – сообщил парень жалобным голосом.

Попугаева понимающе кивнула.

– Распространённый случай. Сочувствую. За кого?

– Вы не поверите. За меня, – убито сказал парень.

Челюсть у Попугаевой изумлённо отвисла. Должно быть, с таким тяжёлым случаем она сталкивалась впервые.

– Сочувствую вдвойне, – брякнул Ягун и, пока Попугаева не пустила в него боевой искрой, быстро шмыгнул к двери.

В коридоре его нагнала Пупсикова. Здесь, на лестнице, во внерабочей обстановке, она не казалась уже такой суровой.

– Ты не поверишь! Она и меня прогнала… Кажется, Верка вознамерилась приворожить этого парня для себя, – шепнула она.

– Сочувствую втройне, – сказал Ягун.

Дуся хихикнула.

– Слушай, к кому из наших ты ещё полетишь? К Зализиной и Бейбарсову полетишь?

Ягун подтвердил, что полетит.

– А где их искать знаешь?

– Смутно. А у тебя адрес есть?

– Да. Мне недавно от Лизки открытка пришла! – сказала Дуся, выпуская искру.

В тесном коридоре искра полыхнула так ярко, что из офиса пластиковой посуды сразу высунулись головы, интересуясь, нет ли пожара.

– Привет, мальчики! – Дуся послала им воздушный поцелуй.

«Мальчики» исчезли.

– А эти пивняки хоть бы выглянули! Им всё по барабану! – с негодованием сказала Дуся, кивая на дверь склада.

В ответ на призыв искры в руке у Пупсиковой появилась открытка, которую она немедленно вручила Ягуну. Открытка выглядела неважно. Похоже, ей пришлось протискиваться через одну или две стены. Обратный адрес, однако, вполне читался.

Ягун спрятал открытку в карман, решив не утруждать себя запоминанием адреса.

– Семь-Пень-Дыр показался мне каким-то странным, – сказал он, пытаясь навести разговор на интересовавший его предмет. Может, теперь, без Попугаевой, Дуся будет разговорчивее?

Пупсикова поморщилась.

– Дыр и есть странный… Связаться с этими! Когда мы с Веркой увидели их вместе, я ваще отпала… Как можно до такой степени не иметь мозгов?

– С кем он связался? – быстро спросил Ягун.

Пупсикова задумалась.

– Не важно… не могу сказать… не помню, – сказала она плачущим голосом.

Её лицо стало несчастным. Прежде чем сознание Пупсиковой захлопнулось, осторожно подзеркаливающий Ягун понял, что Дуся действительно не помнит. Более того, не смогла бы описать или представить себе тех, кого видела с Дыром, даже при огромном желании.

«Частичное зомбирование!» – сообразил Ягун.

– Ну пока, Дуська-Пуська! Рад был тебя увидеть! – сказал Ягун.

Пупсикова, которую не принуждали больше думать о Семь-Пень-Дыре, с облегчением улыбнулась.

– Лизке и Глебу привет! Скажи, что я им собираюсь написать. Может, даже и соберусь, – сказала она, губами прощально мазнула Ягуна по щеке и, цокая каблучками, заспешила куда-то.

Поняв, что прощание состоялось, играющий комментатор отправился за пылесосом.

– А я ведь Дуське когда-то нравился курсе эдак на втором. И куда всё делось? – пробормотал он с сомнением.

* * *

Дверь на крышу, где Ягун оставил пылесос, была открыта. Двое рабочих задумчиво поплёвывали в вентиляционную шахту.

– А фиг его знает, где там засор? Мне что туда, прыгать, что ли? – говорил один другому.

Второй не отвечал, но заметно было, что его мнение совпадает с авторитетным мнением коллеги. Ягуну рабочие оказались не рады. В живой разговорной форме они поинтересовались, какие срочные дела привели милого юношу на крышу и не желает ли он спрыгнуть вниз? Если да – они с удовольствием окажут ему содействие в виде ускоряющего пинка.

Ягун мило улыбнулся, выпустил зелёную искру, и оба рабочих быстро ушли, вспомнив о неотложных делах. Они так спешили, что забыли на крыше свои инструменты.

Ягун снял с пылесоса заклинание невидимости, откинул крышку и заправил пылесос мешком рыбьей чешуи. Чешую он с большим трудом добыл в кухне одного рыбного ресторанчика. Разумеется, по своим полётным свойствам она была хуже русалочьей, но выбирать не приходилось. В Питере с русалками напряг. В результате чешую невозможно купить даже в единственном магическом гипермаркете на тринадцатом этаже двухэтажного (внешне) дома на Литейном.

Тяга у пылесоса, вынужденного довольствоваться такой скромной пищей, была скверная. Когда Ягун давал газ, из трубы вырывалось синее пламя. И это вместо правильного – оранжевого. Кроме того, пылесос отказывался набирать высоту и летел не выше пятого этажа так, что Ягуну, пока он не выбрался из города, приходилось постоянно лавировать и подновлять заклинания невидимости, чтобы его не заметили из окон.

«Хорошо Таньке! Летает на своей балалайке, смычком направление показывает – и все дела. Никакого горючего не надо!» – с завистью думал он.

Лететь было не очень далеко, однако на глохнущем пылесосе, пожалуй, что и не близко. Зализина и Бейбарсов поселились в Иваново, в городе невест. Ягуну почему-то представлялось, что невест там толпы, как на первом курсе филфака. Однако мнение оказалось ошибочным. Никаких невест он, пролетая на малой высоте над Ивановом, так и не обнаружил. Должно быть, невесты как-то решили свои проблемы и были уже бабушками. Новых же невест, учитывая печали демографии, как-то не образовалось.

Зализину и Бейбарсова он нашёл в уютной однушке на третьем этаже нового девятиэтажного дома. Не только дом – всё остальное тоже было возмутительно новое. Новая мебель, новый домашний кинотеатр и новый компьютер. В углу за новым жёлтым диваном были сложены коробки, которые полагалось хранить год после покупки техники.

Ягун даже расстроился. Это был абсолютный мещанский рай в лопухоидном стиле, рай невозможный для мага, обладавшего элементарным вкусом. В первую минуту он даже решил, что перепутал подъезды или этаж. Это было вполне вероятно, тем более что он вторгся в квартиру через окно, прямо на пылесосе, не утруждая себя лифтом.

Но тут дверь в комнату открылась, и вошли Бейбарсов с Зализиной. Тому, что у них в комнате обнаружился играющий комментатор, они совсем не удивились. Бейбарсов, как опытный некромаг, засек Ягуна, когда тот только к Иванову подлетал.

– А запах-то, запах! Скорее выставь эту дрянь на балкон! – закричала Зализина, газетой разгоняя рыбью вонь.

– Что? Пахнет? А я уже принюхался! – удивился Ягун. Пылесос на балкон он всё же выставил.

Бейбарсов пожал Ягуну руку. Рукопожатие его было крепким, быстрым и уверенным. На краткий миг два магических кольца – тёмное и светлое – соприкоснулись, и тотчас сухой раскатистый гром хлыстом ударил небо над городом.

– Как неосторожно! – сказал Ягун.

– А, ерунда… Здесь часто гремит! Никого не убило и ладно! – небрежно отмахнулся Бейбарсов.

Ягун приглядывался к нему. Большеротый и смуглый, Глеб практически не изменился. Разве что черты лица стали твёрже. Скулы обозначились резче и определённее. Подбородок, и прежде волевой, теперь стал давящим. Лицо языческого божка, вырезанное из красного дерева. В углу Ягун заметил его бамбуковую трость. Она стояла небрежно, точно нижнее колено от удочки.

– Ещё была папка… – машинально сказал Ягун.

– Что? – не понял Глеб.

– Когда ты впервые прилетел в Тибидохс, у тебя, кроме трости, были рюкзак и папка с картинами.

Лицо Глеба стало грустным. Он быстро оглянулся на Лизу. Ягун заметил, что при упоминании папки Зализина неприятно напряглась.

– Той папки больше нет. Мы с Глебушкой выбросили её вместе со всеми картинами. Она занимала много места, а квартира у нас маленькая, – сказала Лизон.

Ягун покосился на коробки, которые занимали гораздо больше места. Глеб перехватил его взгляд.

– Да и вообще я больше не рисую. Настроения как-то нет. Рюкзак же где-то на антресолях. Хочешь посмотреть? – примирительно предложил он.

Ягун сказал, что не хочет. И зачем он заговорил о папке? Он уже жалел, что у него такая хорошая, цепкая на детали память.

– Какие новости, Ягун? Или тебя послали убедиться, как нам с Глебом хорошо? – подозрительно спросила Зализина.

Играющий комментатор ощутил, что Лизон его не любит. Он, Ягун, неразрывно связан для неё с Таней и Ванькой. Не затягивая, Ягун вручил Глебу и Лизе приглашения. Бейбарсов прочитал и спросил, увидит ли он Аббатикову и Свеколт? Ягун заверил его, что, скорее всего, да. Глеб кивнул. Зализина же и читать своё приглашение не стала, только искоса взглянула, и оно вдруг покрылось могильной плесенью.

– Ты чего, Лизон? Не хочешь в Тибидохс? – удивился Ягун.

Зализина уклонилась от прямого ответа.

– И эта тоже там будет? – спросила она.

– Кто эта?

Лиза не ответила. Затянувшееся молчание спас телефонный звонок. Бейбарсов снял трубку. Ему что-то сказали.

– А с кем я говорю? Представьтесь, пожалуйста! – попросил Глеб.

Ему ответили.

– Ваш ответ неинформативен. Так с кем я говорю? – мягко повторил Глеб.

Ему снова пояснили, ещё более доходчиво. Пожав плечами, Бейбарсов на мгновение сжал левую руку в кулак. Затем осторожно повесил трубку на рычажки.

– Кто это был? – спросил Ягун.

– Не знаю.

– Как это?

– Знаешь, что он сказал, когда я снял трубку? «Ты кто?» Сильно, да? Звонит незнакомому человеку и спрашивает: «Ты кто?» Когда же просишь представиться, начинает хамить. Можно подумать, номером ошибся я, а не он, – терпеливо пояснил Бейбарсов.

– Слушай… а что ты сделал? Он хотя бы жив? – спросил Ягун.

– С ним всё будет прекрасно… замечательно… только одно «но». Отныне даже после слова «дурак» его будет тошнить жёлчью, – холодно пояснил Бейбарсов и посмотрел на свои розовые, очень аккуратные ногти, о чистоте и форме которых он явно заботился.

«Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей», – вспомнил играющий комментатор Пушкина. У самого Ягуна были ногти механика, который часто чинит пылесос и вдобавок забывает дома плоскогубцы.

Зализина мало-помалу оттаяла. Она вдруг сообразила, что Ягун ещё не видел её квартиру. Экскурсию она начала с ванной, где показала внуку Ягге автоматическую стиральную машину, которая, судя по подозрительному бульканью у неё в утробе, переваривала какое-то бельишко.

– Глебушка у меня хитрый! Он забросит трусики в машинку, а сам лежит на диване и говорит, что стирает, – с нежностью сказала Зализина.

Бейбарсов и Лиза ласково посмотрели друг на друга и поцеловались, как два голубка. Ягуну стало как-то приторно. «Вон он, локон Афродиты, когда аукнулся!» – подумал он. Ему захотелось брякнуть что-нибудь ехидное, но он передумал. Всё-таки Бейбарсов был некромаг. У некромагов же с чувством юмора неважно.

– А вот с трикотажем наша машинка плохо дружит. Вещи жёсткие становятся. Глебушка мой майки не любит после машинки надевать. Говорит, у него спина чешется, – продолжала ворковать Зализина.

Заметив, что Ягун хихикнул, Бейбарсов без восторга посмотрел на него.

– Что? Смешно? – мрачно спросил некромаг.

– Да нет… просто слово забавное, – спохватился играющий комментатор.

– Какое слово?

– Э-э… Трикотаж! Смотри: трёхкотаж… трёхмышаж… двухслоняж…

– Больше не смейся, а то однотруппаж будет! – предупредил Глеб.

Вслед за машинкой Ягуну была продемонстрирована и прочая бытовая техника. Ягун скучал. Бейбарсов улыбался загадочно, как мужчина, прекрасно осознающий, что его любимая не Сократ и не Софья Ковалевская.

– Разорвите меня конями… сожгите на костре, но я всё равно не буду жарить Глебушке котлеты на этом масле! В нём холестерин! Пусть меня лучше в вулкан бросят, пусть изрежут острыми ножами! – стонала с негодованием Зализина тем самым голосом, которым раньше говорила: «А Танечка? Не всю кровь ещё из Ванечки выпила?»

А между тем она всего лишь показывала Ягуну новую сковородку.

– Лиза, ты увлеклась! Поставь-ка, родная моя, чайник! Ягун только что с дороги! – мягко, но настойчиво сказал Бейбарсов.

Это был не приказ, но уже и не совсем просьба. Лиза спохватилась и, попутно рассказывая что-то о чайнике, помчалась ставить воду. Ягун сразу повеселел, сообразив, что здесь его, во всяком случае, накормят. Чутьё не подвело. Накормили его недурственно. Настолько недурственно, что Ягун всерьёз задумался, поднимет ли его пылесос. Половина индейки, креветки, крабы, клубника и чуть ли не двадцать пачек чипсов нашли своё последнее пристанище в желудке играющего комментатора.

– Где вы это всё берёте? – спросил Ягун.

Бейбарсов неохотно пояснил, что продукты сами переносятся из ближайшего супермаркета по мере того, как в холодильнике образуется вакуум.

– Какой вакуум? – не понял Ягун.

– Ну там… скажем, съел ты палку колбасы, и в холодильнике образовался вакуум ровно на палку колбасы! Правда, для того чтобы продукты сами переносились, Глебушке пришлось затолкать в морозилку разобранный скелет проворовавшегося снабженца, так что ты морозильник лучше не открывай! Мы им стараемся не пользоваться! – пояснила Зализина.

Бейбарсов укоризненно посмотрел на Лизу и сложил из салфетки двухпалубный пароход. Сам он ел мало. Как заметил Ягун, ограничился только бифштексом с кровью, который едва поджарил на сковороде.

Ощущая себя в роли гостеприимной хозяйки, Зализина сменила гнев на милость и… её понесло. Ягун догадался, что у неё ужасно давно не было собеседника. Не рассказывать же, в конце концов, Бейбарсову… про Бейбарсова.

– Поначалу мы никак не могли привыкнуть! Вообрази – прилетели под Иваново, стоим как бедные родственники. У меня часы с кукушкой, а у Глеба тросточка и рюкзачок… Больше никаких вещей нету. Ступу он в лесу спрятал… Стоим на краю шоссе и не знаем, куда нам сунуться. А уже вечер такой довольно поздний, – начала рассказывать Зализина.

Ягун живо представил себе эту картину.

– И тут подъезжает к нам таксист и говорит: «Вам в город? За сто довезу!..» Мы садимся и едем! Едем и думаем, что такое сто? Зелёных мозолей, жабьих бородавок, дырок от бублика?

– Перестань! – недовольно сказал Бейбарсов.

Заметно было, что эти воспоминания не доставляют ему ни малейшего удовольствия. Вообще на Лизу он поглядывал как-то странно, вроде бы и с нежностью, но одновременно и с изумлением, точно на какой-то особый подвид человека.

«Хоть и любит он Зализину, а не подходит она ему. А всё локон: сводит кого попало!» – подумал Ягун и съел большую ягоду клубники. Место для неё, как ни странно, вполне нашлось.

– Пончик, тебе чайку налить? – проворковала тем временем Лиза.

– Да, – ответил Бейбарсов.

– Без сахорочечка, как всегда?

– Без сахарочечка, – кивнул Глеб.

Лиза протянула ему губки для поцелуя. Ягун ощутил себя глубоко лишним.

«Блин… – подумал он. – Блин, блин, блин, блин».

– Ну ладно, ребят! Было жутко приятно вас увидеть! Я полетел! – сказал он.

Бейбарсов и Зализина попытались удержать его и оставить на ночь, но скорее из вежливости. Ягун же – внешне довольно неотёсанный – прекрасно ощущал нюансы и полутона. Да и где бы он тут ночевал? В кухне на полу?

Русалочьей чешуи у Бейбарсова, понятное дело, не оказалось. Пришлось Ягуну набить бак пылесоса шпротами в масле (без банок, естественно) и креветками. Это было всё же лучше, чем ничего. Увидев в баке эту гремучую смесь, Зализина немедленно начала морщиться. Бейбарсов же только усмехнулся, вполне благожелательно, но и не без снисходительности.

«Ещё бы! Некромаг видел и не такое!» – подумал Ягун.

С Глебом Ягун попрощался в комнате. Зализина же выскочила вслед за ним на балкон, чтобы убедиться, что Ягун не разобьёт банки и вообще не потревожит образцового порядка.

Играющий комментатор уже садился на пылесос, когда под ногу ему внезапно попалась холщовая вместительная сумка, из тех, что маги порой используют в дальних путешествиях.

– Я тут в вашей сумке запутался, – сказал Ягун Зализиной. Он решил, что будет правильно сознаться в этом самому, пока идеальная хозяйка не взбесилась.

Заметив, на что он наступил, Лиза ужаснулась.

– Это не наше!

– А чьё?

– Тут кто-то прилетал… хотел что-то от Глеба! Они долго спорили, ругались, он угрожал Глебу, но Глеб ему отказал! А сумку он забыл, когда улетал! – выпалила Зализина на одном дыхании. В своей способности выстреливать триста слов в минуту она оставляла далеко позади даже внука Ягге.

– Кто прилетал-то? – не понял Ягун.

Лиза застыла, точно вопрос застал её врасплох.

– Мужчина… да, мужчина, – сказала она не совсем уверенно.

– Как он выглядел хотя бы? И что хотел?

Взгляд у Зализиной стал пустым. Типичный взгляд человека, которому аккуратно стёрли одно из воспоминаний.

Ягуну это совсем не понравилось, однако эту мысль, равно как и мысль о Семь-Пень-Дыре, пришлось отложить до более подходящего момента. В ближайшие дни ему нужно было облететь ещё человек десять и всем разнести приглашения. Ветер уже бил в лицо. Пылесос ревел, и труба, полная мощи и нетерпения, ходила ходуном в ладонях играющего комментатора.

Глава 6
От «совсем» до «уже» долго ехать на еже

Человек может успеть бесконечно много. Всё остальное – вопрос организации времени. Время резиновое. Утекает у бездельников и прилепляется к тем, кто вечно занят.

Провидение не любит мелких целей. Цель должна быть глобальной. Бросай камень в бесконечность, и тогда он в любом случае упадёт дальше, чем камень того, кто только и надеялся, что добросить камень до забора. Единственное и главное условие успеха – ставить глобальные задачи и не отвлекаться на пустяки.

Из дневника Ваньки Валялкина

Они сидели в кабинете Сарданапала: суровый носатый Зербаган, обложившийся бастионами расходных книг, и сам академик. Катая из хлеба шарики, глава школы магии терпеливо смотрел, как Зербаган заканчивает проверять последнюю книгу, изредка делая пометки в своём блокноте.

Вот Зербаган закончил, закрыл книгу и застыл как изваяние, воззрившись на Сарданапала. Жуткие, круглые, немигающие, не человеческие, а скорее совиные глаза.

«А ведь он, пожалуй, хочет напугать меня своим молчанием!» – подумал академик. И, самое досадное, он ощущал, что у Зербагана это почти получилось.

Почти двухнедельная, ни на миг не прекращавшаяся ревизия вконец измотала и самого Сарданапала, и всех преподавателей. Даже благоразумная Медузия склонялась к тому, чтобы подложить в постель к проверяющему ядовитую змею.

– Я обнаружил ряд серьёзных приписок, Сарданапал! Их множество! Вы не так уж и старались замести следы? Сознайтесь, хе-хе, скидка выйдет! – произнёс наконец Зербаган, вдоволь истомив главу школы ожиданием.

Честный академик вспыхнул:

– Приписок? Покажите хоть одну!

– Извольте! – Зербаган быстро заглянул в свой блокнот, и жёлтым и выпуклым, как черепаший панцирь, ногтем мгновенно выкопал из кучи одну из тетрадей. – Просили – и вот вам… Где это тут было? Ага, нашёл! 21-го декабря позапрошлого года вы заказывали на Лысой Горе сорок пять страусиных яиц. На их приобретение выделено девятнадцать дырок от бублика. Где эти яйца? Укажите мне их дальнейший след! Подчёркиваю: задокументированный след!

Сарданапал поморщился. Придирка показалась ему глупой.

– Откуда же я знаю, дорогой мой? Какой может быть след у яиц? Может, их кто-то съел? Или из них вылупились страусы. Или яйца протухли, – сказал он устало.

Зербаган гневно хлопнул короткопалой ладонью по книге.

– А я говорю, что вы обязаны всё знать, как глава школы! Кто из преподавателей подавал вам заявку на страусиные яйца? Великая Зуби? Медузия? Где письменный запрос? Я не вижу, чтобы он был подколот!

Сарданапал задумался.

– Должно быть, яйца заказывал Тарарах. Он неграмотный. Если ему что-то надо, он просто говорит и сразу получает.

На лице Зербагана появилась ехиднейшая улыбка.

– Тарарах? Вы говорите: Тарарах! А указанный Тарарах уверяет, что ничего не помнит о яйцах! Вот послушайте! – И он торопливо вырвал из кармана шкатулку, в которой томились записанные голоса.

Зербаган осторожно приоткрыл шкатулку, чтобы не выпустить ничего лишнего, и оттуда немедленно донёсся вопль Тарараха. Питекантроп кричал, чтобы от него отстали и что видел он эти тухлые яйца в гробу. Дальше шкатулка записала крайне многозначительный звук, как если бы кто-то бился головой о стену. Зербаган поспешно захлопнул шкатулочку.

– Вот видите, Сарданапал! Накладочка вышла! Не согласовали вы свои показания с подозреваемым Тарарахом! Плохо подготовились к расхищению девятнадцати дырок от бублика, – сказал он ехидно.

– Послушайте, дорогой! Если Тарарах говорит, что видел эти яйца в гробу, значит, он видел их в гробу! Осознайте это своими замечательными мозгами, – глядя в стол, негромко произнёс Сарданапал.

Усы буянили. Академик ощущал их нетерпеливую дрожь. Борода вела себя более уравновешенно. Хотя и она была не прочь удавкой обвить ревизору шею. Зербаган стал медленно раздуваться, как большая жаба.

– Что вы хотите этим сказать? – процедил он сквозь зубы.

Только то, что они протухли! – медленно повторил академик.

Он избегал смотреть на своего собеседника и вместо этого с необычайным вниманием разглядывал столешницу. Тот, кто знал Сарданапала давно и общался с ним часто, сразу догадался бы, что академик едва сдерживается и что тихому его голосу нельзя доверять. Однако Зербаган либо не относился к прозорливым людям, либо слишком спешил закрепить за собой победу.

– Из отчётной книги… вот из этой самой… нигде не следует, что яйца протухли. Где отчёт комиссии? Где заключение маглатории? А-а? Я требую или немедленно предъявить мне эти протухшие яйца, или признать, что…

– Я выбираю первое… – мягко прервал его Сарданапал.

Зелёная искра из его перстня скользнула по столу почти отвесно. В следующий миг первое страусиное яйцо тюкнуло Зербагана по лбу и раскололось. Ещё одно зацепило его голову рядом с ухом. По кабинету академика распространилось отвратительное зловоние. А яйца всё продолжали сыпаться. И ни одно не пролетело мимо цели. Когда Зербаган опомнился и выставил магическую защиту, особого смысла в этом уже не было, потому что град и без того прекратился. Для мага уровня Сарданапала ничего не стоит вызвать из небытия сорок пять тухлых яиц.

Зербаган вскочил, уронив стул. Его лицо изменилось до неузнаваемости. На серовато-смуглой коже вспыхнул румянец, похожий на раздавленные вишни. Руку с перстнем он вскинул почти на уровень лба Сарданапала.

Академик быстро встал. Готовый отразить атаку, он согнул левую руку в локте, набросив на неё плащ. По его кольцу скользили зелёные искры. Борода и усы академика воинственно растрепались. Кончики усов прыгали, как кнут дрессировщика.

Их взгляды встретились. Глаза ночного хищника и спокойные, уверенные, полные благородства глаза единорога. Лишь краткое мгновение Зербаган сумел удержать взгляд Сарданапала, и этого мгновения обоим было достаточно, чтобы понять, кто выйдет из схватки победителем.

Рука Зербагана затряслась. Справившись с собой, он опустил руку и, взглянув на перстень, где на месте камня была сосущая дыра, прошипел:

– Всему своё время! Пока ты сильнее, Сарданапал, но лишь пока… Скоро ты за всё заплатишь! И ты, и твой жалкий Тибидохс!

Он схватил со стола отложенные расходные книги и, повернувшись, быстро вышел из кабинета.

* * *

– Разве сегодня уже двадцать второе? – озабоченно спросила у Ягуна Таня.

Они сидели на первом ряду, почти перед защитным куполом, и наблюдали, как тренируется младшая команда Тибидохса. Команда уже сыгранная, неплохая, но, как казалось Тане, а взгляд у неё был верный, не блестящая.

Одна только Маша Феклищева играла с вдохновением. Чучело её крокодила мелькало то на одном, то на другом конце поля. Маленькая и решительная, Маша едва заметна была на его широкой спине. Сыновья Гоярына – а сегодня на поле их было двое – следили за чучелом с ревнивым чувством, втайне подозревая в нём дракона-конкурента. Другие члены команды играли ровно, выкладывались, технически правильно повторяли фигуры, которые прутиком чертил на песке Соловей, однако чего-то главного им всё же недоставало. Возможно, искры таланта? Не потому ли Соловей О. Разбойник, сидевший на тренерской скамье, так похож был на взъерошенного, недовольного ворона?

«Нет, прав Соловей… бабаев мы бы не разбили… да и магфордцев тоже», – не без грусти подумала Таня.

Хотя если задуматься, то кто знает? Команда Магфорда сейчас не в лучшей форме. Многие игроки сменились. Другие, как Пуппер, просто не могут выйти на поле. Говорят, самая добрая тётя застраховала Гурика на такую колоссальную сумму, что во время тренировок толпа страховых агентов носится по полю, готовая подхватить Гурика, если он нечаянно свалится с метлы. По слухам, агенты мешают даже свиданиям Гурика с Джейн Петушкофф. Они бродят рядом, покашливают, трясут копиями страхового полиса и вежливо напоминают, что при поцелуе от одного человека другому передаётся до миллиарда микробов и они ни за что не отвечают.

– Погоди, если сегодня двадцать второе, то наши прилетают уже завтра? – удивлённо спросила Таня.

Последние дни выдались такими загруженными, что она совсем потеряла им счёт.

– Ясный перец, – откликнулся Ягун.

Внезапно он вскочил и принялся размахивать руками, привлекая внимание Кати Лотковой, которая, стоя в проходе, как будто кого-то искала.

– Кать, мы здесь!

Лоткова бодрым, но странно разболтанным шагом приблизилась к ним почти вплотную и, вдруг повернувшись, продемонстрировала в спине дюжину столовых ножей. Затем рассмеялась знаменитым идиотическим смехом поручика Ржевского и растаяла, прежде чем кто-то успел крикнуть «Дрыгус-брыгус».

Ягун сплюнул.

– Вот паразит Ржевский! Одурачил меня!

– А меня нет… У Катьки походка не такая. И по колено под землю она тоже не проваливается, – сказала Таня.

– Правда, что ли? А я думал, она потому так идёт, что ей не нравится, что я с тобой сижу, – пробормотал Ягун.

– Да? Разве Лотковой не нравится, что мы с тобой общаемся? – удивилась Таня.

Вопрос озадачил Ягуна.

– Шут её знает… Да нет, наверное, нравится. Она же знает, что мы друзья. С другой стороны, у женщины на неделе семьсот пятниц, пятьсот понедельников, двести четвергов, и вообще никто не знает, с какой ноги она завтра встанет. Женщина как вариация человека физически задумана неплохо, симпатичненько так, но вот психически выполнена очень неаккуратно, – сказал он.

– Что-то я не пойму, чего ты на Лоткову бочку катишь? Она же у тебя сплошное спокойствие, – удивилась Таня.

– Она-то да. Зато я сплошное беспокойствие. Такого слова нет? Так будет.

Таня почти не слушала Ягуна. Проносящиеся на пылесосах игроки, блеск драконьей чешуи, слова Ягуна – всё сливалось. На поверхность же сознания выплывала единственная – внятная и короткая – мысль: «Ванька прилетает завтра! А у меня из головы это совсем вывалилось!»

– Сегодня! – вдруг сказал Ягун и, спохватившись, что нечаянно подзеркалил, застыл с невинным видом. Однако Таня не была уверена, произнесла она это вслух или про себя.

– Как сегодня? – не поняла она.

– Так. Ванька уже в дороге. Через час-другой будет здесь, – сказал Ягун.

– Откуда ты знаешь?

– Он пару дней назад прислал мне письмо. С дурацким таким купидоном. Вообрази, на этом остолопе были красные спортивные трусы и зачем-то шапка-ушанка. Летом-то! Хотя я сразу просёк, что ушанку он носит, чтобы набивать её печеньем. Килограмма два туда точно влезет. Вот жук навозный, а?

Однако Таню волновала не ушанка купидона. Ей было всё равно, хоть каска с рогами.

– Ванька написал тебе? Не мне?

– А что тут такого? Это уже стало преступлением написать другу короткое письмо, что, мол, прилетаю? – удивился Ягун.

– Да нет, – сказала Таня. – Никакого преступления. Хоть сто купидонов, и пусть у них будут трусы с карманами и носки на липучках. Мне как-то оранжево. Просто если он написал тебе, то мог бы написать и мне…

Чутьё подсказало Ягуну, что разговор о Ваньке он затеял напрасно.

– Может, Ванька хотел сделать тебе сюрприз? А я, дурак, ему помешал! – сказал играющий комментатор и стал разглядывать сыновей Гоярына так внимательно, будто видел драконов впервые в жизни.

«И зачем люди усложняют себе жизнь? Неужели нельзя любить спокойно, комфортно? Зачем все эти обиды на пустом месте, трагические лица и прочие напряги?» – с недоумением думал Ягун.

После своего возращения от Ваньки Таня стала очень ранимой и, с мужской точки зрения играющего комментатора, дёрганой. Внук Ягге решил, что они с Ванькой либо поссорились, либо в очередной раз всё запутали. А тут ещё Громитарелкин вот-вот свалится как снег на голову со своей Зализиной, у которой триста «ахов» на сто вздохов, пятьсот истерик без хлеба и тысяча литров слёз дополнительным бонусом. Хотя нет… Громитарелкин теперь навсегда с Зализиной. Локон Афродиты – это вам не приворотное зелье бабы Мани на курином помёте.

Не дожидаясь окончания тренировки, Таня села на контрабас и полетела к Тибидохсу. Однако на полдороге неожиданно для себя круто развернулась и помчалась к океану. Ей захотелось пронестись над волнами так низко, чтобы лицом чувствовать брызги. Ничто так не помогало Тане прийти в чувство и собраться с мыслями, как быстрый полёт и океан. Ничто, даже драконбол. Хотя драконбол был полезен в другом плане. Во время драконбола никаким посторонним мыслям не оставалось места. Зато после матча, когда последний мяч бывал забит, и джинны, суетясь, загоняли драконов в ангары, все заботы и тревоги, поджидавшие за куполом, вдруг обрушивались камнепадом, и Таня едва могла доплестись до раздевалки.

– Ты, Танька, слишком много трепыхаешься по пустякам! Пупперы, Валялкины, Бейсусликовы! Самой-то не надоело менять шило на мыло и мыло на компот? Прибереги нервы для старческого маразма. А пока повторяй почаще: «Трынтравонис пофигатор», – как-то, года полтора назад, сказала ей Склепова.

– А с Пупперами, Валялкиными и Давимурашкиными что делать? – спросила тогда, помнится, Таня, невольно поддаваясь озорному Гробыниному настроению.

– А ничего… Как будет, так и будет. Или отдай всех троих мне, а я тебе Гуню отдам. Он такой страшный, что на его фоне ты будешь всегда хорошо выглядеть! – предложила Склепова.

Но сейчас Таня вспомнила об этом разговоре лишь мельком. Пуппер и Бейбарсов ушли на второй план, и если и существовали, то как страницы памяти, которые порой приятно было пролистать. На первый же план вышел Ванька – тот самый упрямый маечник, который упорно всё усложнял и старался заманить её в жуткую глухомань.

«Я там деградирую! Стану как амёба в питательном бульоне! Буду плавать над лесом на контрабасе и орать на лешаков!» – думала Таня, бросая контрабас к клокочущей пене прибоя.

Она так живо и в деталях вообразила себе всё это, что сумела рассмотреть внизу, на поляне, Ваньку, а с ним рядом большую белую кобылу с жеребёнком. И внезапно поняла, что, несмотря на все сомнения, хочет туда, в чащобу, к Ваньке. И, забыв, что она над океаном, направила смычок вниз. Контрабас послушно клюнул грифом. Таню обдало брызгами налетевшей волны. На миг она потеряла ориентацию и могла бы вообще оказаться в воде, если бы инстинктивно не вскинула руку со смычком над головой.

«Так мне и надо! Отличный душ для размечтавшихся девиц! Пусть Ванька прилетает! И чего я взвинтилась из-за ерунды?» – покаянно подумала она, откидывая назад мокрые волосы.

И хотя на ней нитки сухой не было, возвращаться в Тибидохс сразу Тане не хотелось. Около часа она играла с волнами в кошки-мышки. Выбирала волну повыше, неслась ей навстречу и за краткий миг до столкновения, когда шапка пены грозно нависала у неё над головой, бросала контрабас вверх, ощущая, как верхушка волны, стремясь догнать, цепляет широким мокрым языком её ступни.

Игра была чудовищно увлекательной. Таня могла бы развлекаться так до бесконечности, если бы не начало смеркаться. Огни Тибидохса, от которого она успела отлететь довольно далеко, едва виднелись. Продрогшая, промёрзшая насквозь, ощущая верные признаки простуды, от которой она собиралась исцелиться двойным Аспиринусом прочихалисом, возвращалась Таня в Тибидохс. Перстень Феофила Гроттера безостановочно ворчал и вообще вёл себя так, будто промёрзла не Таня, а он сам.

– Слушай, дед, как тебя только бабушка терпела? – не удержавшись, спросила у него Таня.

Струны контрабаса, в которых сосредоточена была его полётная магия, отяжелели от воды. Контрабас летел неохотно, без прежней буйной резвости. Таня не могла набрать высоту и, чтобы не сломать в лесу контрабас или смычок о ствол дерева, полетела вдоль побережья. Под ней, в каких-то трёх-четырёх метрах (выше контрабас не желал подниматься), пролегала широкая полоса пляжа, которую изредка пересекали каменистые насыпи и складки осыпавшихся гор, похожие на пыльные портьеры.

Неожиданно впереди, там, где песчаная коса выходила в океан, она увидела человека. Человек стоял к ней спиной и не видел её. Лицо его скрывал капюшон. Таня невольно задумалась, кто это и что он делает здесь, так далеко от Тибидохса?

Страшный, грузный, казавшийся очень широким в тёмном плаще, неизвестный стоял на краю косы и, вскинув над головой руки, творил магию. Колоссальное напряжение угадывалось в его руках и могучей спине. Багровые, похожие на гаснущие угли искры, отрывавшиеся не от кольца даже, а от ногтей всех десяти его скрюченных пальцев, шипя, летели к воде и гасли. Океан же, там, где искры касались его, приобретал розоватый оттенок. Воды его светились грозно, кроваво.

Таня хотела окликнуть мага, для того хотя бы, чтобы попытаться увидеть его лицо, однако что-то её остановило. Ей показалось, что, если она сейчас голосом и выдаст своё присутствие здесь, это может стоить ей жизни. Их магическая мощь явно несопоставима. Решив, что обязательно расскажет обо всём Сарданапалу или Ягге, Таня легла животом на гриф контрабаса и бесшумно пронеслась дальше.

Человек всё так же неподвижно, как изваяние, стоял на косе, казавшейся в ночи белой полосой, и, вскинув руки, сыпал в океан алые искры…

* * *

Ещё издали Таня увидела, что небольшая площадь, расположенная сразу за подъёмными воротами Тибидохса, залита светом. Огонь множества факелов плескал и отражался от влажных стен и брусчатки, за столетия отполированной неисчислимым множеством ног. Почётный караул из двенадцати одетых в шкуры циклопов выстроился со стороны ворот. На лице каждого циклопа – с вытаращенным единственным глазом – светилась такая утробная торжественность, что невозможно было смотреть без смеха.

То и дело высоко в небе сверкали все семь радуг Грааль Гардарики, свидетельствуя о том, что прибыл ещё один гость. И сразу, как предписывал давно сложившийся обычай, циклопы начинали гулко топать ногами и размахивать дубинами.

Оркестр привидений, в полном составе собравшийся на стене, исполнял нечто невообразимое. Причина была в том, что поручик Ржевский добрался до группы ударных и теперь с увлечением гремел медными тарелками на свою оглушённую и временно притихшую супругу. Недолеченная Дама морщилась и, точно кинжалом, грозила ему градусником.

«Чего это все при таком параде? Неужели наши уже слетаются? Прямо сейчас, в ночь на двадцать третье?» – подумала Таня радостно, мгновенно забывая и про свою начинавшуюся простуду, и про зловещую фигуру на берегу.

Решив, что жизнь и без того коротка и дразнить Поклёпа, который был тут же и шнырял между циклопами, лишний раз не стоит, Таня заранее соскочила с контрабаса и шла по мосту, обхватив тяжёлый инструмент обеими руками.

Ещё с десяток шагов – и Таня оказалась в пёстрой толпе. Первокурсники, второкурсники, третьекурсники… А они-то, интересно, что тут делают? Это, видно, возраст такой, когда стараешься всюду успеть. Неужели они с Ванькой и Ягуном были такими же вездесущими и бестолковыми? Помнится, в один день ухитрялись и подвалы облазить, и циклопов подразнить, и на крыше Большой Башни побывать.

Но вот наконец замелькали и знакомые лица. Вот Аббатикова разговаривает с кем-то, кто стоит к ней спиной. А вон и Шурасик! Важный такой, весь магфордский, в квадратных очках, прибавляющих ему лет пять, не меньше. Таня улыбнулась. Она и сама бывала в Магфорде и отлично представляла, откуда очочки. Не из леса, вестимо.

Из полуподвального магвазинчика в синем общежитском корпусе, где можно купить шапку солидности, капли датского короля или ботинки мудрости. Ну не смешно ли, когда в одном и том же магвазине стареющий преподаватель застенчиво приобретает таблетки «Бабуин» или носки юности, а тут же, в двух шагах от него, такой вот зелёненький и бледненький Шурасик хочет поскорее накинуть себе лет пять-десять? Хотя нет, Шурасику всегда удавалось производить солидное впечатление. Вот и сейчас он стоит и с великодушным видом молодого учёного, обучающего обезьян устной речи, беседует с Демьяном Горьяновым. Горьянов стал ещё носатее, ещё противнее. Кажется, от него теперь не только молоко скиснет, но и сыр заплесневеет.

Таня издали помахала Шурасику. Пробиться к нему через толпу всё равно было невозможно. К тому же они виделись недели две назад, когда Таня привезла ему в Магфорд приглашение. В Магфорде она в тот раз провела не больше получаса. Боялась случайно встретиться с Пуппером.

А вот и Пипа, яркая, как попугай, и круглая, как кегельный шар. Пипа что-то втолковывает Бульонову, а высоченный Генка кивает, как грустный ослик. Ну просто пузырь и соломинка! Пипа – настоящая тётя Нинель! Крови дяди Германа в Пипе и капли не ощущается.

Таня стала пробираться сквозь толпу. Контрабас мешал ей, однако оставить его она не решалась. Наступят ещё, раздавят, а потом скажут, что так и было – дело известное.

Поручик Ржевский грохнул у неё над самым ухом тарелками и умчался дальше, хохочущий, счастливый. За ним, завывая и роняя ядовитые слёзы, летела его супруга – сгусток уныния в юбке.

Таня надеялась поскорее проскочить к внутренней галерее, а оттуда, по короткому пути, на Жилой Этаж, где можно будет переодеться и просушиться. В горле когтистыми кошачьими лапами скреблась завтрашняя простуда. Ноздри щекотал созревающий насморк. В кроссовках уныло хлюпала вода. Мокрый драконбольный комбинезон прилип к спине. О том, как выглядели её волосы, думать вообще не хотелось. Даже при том, что Таня своей внешности никогда не придавала особого значения, выглядеть так, как она выглядела сейчас, было неудобно. Какая досада, что она не догадалась пробраться в Тибидохс через стену где-нибудь подальше от ворот!

Таня почти пробилась к тёмному входу во внутреннюю галерею, когда, по закону подлости, справа от неё вынырнула Зализина. Увидев Таню, она на миг застыла, словно не веря своим глазам, а затем лицо её задёргалось, как у припадочной.

– О, какие зверушки! Кого я вижу! Смотрите все: Гроттерша! Настоящая Гроттерша! – воскликнула она, заламывая руки.

– Здравствуй, Лизон! Рада тебя видеть! – спокойно сказала Таня.

– Ты меня рада видеть? ТЫ? А уж я-то как рада! Так рада, что прямо сил нет! – затряслась Зализина.

– Ну вот видишь, Лиза, как всё чудесно! А теперь я пойду, хорошо? – сказала Таня твёрдым голосом.

«И делить нам больше нечего, а Лизка никак не успокоится! Когда же это всё закончится?» – подумала Таня устало. Она давно усвоила, что поставить Зализину на место можно только холодной вежливостью. Вопли и оскорбления – не вариант. Это игровое поле Лизон. В истериках же она чувствует себя как рыба в воде.

Видя, что Таня не собирается её атаковать, Зализина удивлённо застыла. Воспользовавшись этим, Таня попыталась проскочить к галерее, но не тут-то было. Лизон схватила её за локоть.

– Глеб! Где ты, Глебушка? Посмотри, кто тут у нас есть! – позвала она ехидненьким голоском.

Сердце у Тани забилось. Даже не оглядываясь, она вдруг ощутила, что Бейбарсов здесь, рядом, за левым её плечом. Проклятье! И чего она психует? Он же ей совсем не нужен, этот юный тиран, который балансировал тогда вверху, на крыше, угрожая спрыгнуть вниз.

– Знакомься, Глебушка, это Гроттерша-Танечка! Знакомься, Гроттерша-Танечка, это Глебушка Бейбарсов! – продолжала кривляться Зализина.

Таня сделала последнюю попытку вырваться, но, поняв, что это нелепо, заставила себя повернуться к Бейбарсову. Вот и он стоит и спокойно улыбается ей, опираясь на свою неизменную бамбуковую трость.

Глеб показался ей собранным, возмужавшим, уверенным в себе, вот только глаза были уставшие. «Не слишком хорошо ему с Зализиной!» – подумала Таня, ощущая вину за локон Афродиты.

Мокрая, заболевающая, она стояла и обнимала контрабас. В кроссовках у неё хлюпало болото, такое же, как и на душе. Но ей было безразлично. Она и Глеб молча смотрели друг на друга. Зализина мгновенно ощутила себя лишней и запсиховала.

– Смотри, Глебушка, какая у нас Танечка! Стоит – обтекает! Хорошенькая, просто конфетка! Только что из лужи! Ха-ха! – засмеялась Лизон.

Смех её прозвучал нервно. Она, кажется, жалела, что окликнула Глеба. Эти двое ухитрились быть вдвоём даже в толпе, даже рядом с ней, с Зализиной, которую они вообще теперь не замечали.

– Привет! Как ты? – сказал наконец Бейбарсов, когда молчание слишком затянулось. Визг Зализиной в счёт не шёл и отлично сходил за фоновый шум.

– Нормально, – ответила Таня.

Тоскливые глаза Бейбарсова, как ей казалось, ждали другого ответа.

– А ты как? – спросила Таня.

– Отлично. У меня всё хорошо, – отвечал Глеб.

Зализина перестала визжать. Она внимательно вслушивалась, пытаясь обнаружить в этих невинных словах подтекст. Не находила подтекста, но всё равно смутно подозревала.

– Поцелуй меня в клювик, Глебушка! – потребовала она, обвивая Бейбарсову шею.

Глеб попытался незаметно вырваться, однако, взвесив, что это привлечёт ненужное внимание, терпеливо поцеловал Лизу в клювик. Таня мельком подумала, что даже мумию фараона он поцеловал бы с большей пылкостью. Решив, что вполне может обойтись без созерцания телячьих нежностей четы Бейсусликовых, она вновь безуспешно попыталась ускользнуть.

– Стой! Ты куда, Гроттер? Не хочешь на чужое счастье смотреть? Глазки гноятся? – закричала Зализина.

Таня глубоко вдохнула и осторожно выдохнула через нос.

«Считаю до десяти… Если она не отвянет, Бейбарсов станет вдовцом», – подумала Таня.

Её выручил Демьян Горьянов, внезапно вынырнувший из толпы. Никогда Таня не думала, что будет рада видеть Горьянова. Теперь же она буквально вцепилась в него.

– Демьян! Иди к нам! – крикнула она.

Горьянов немного опешил, но всё же подошёл и поздоровался. Переложив тросточку в левую руку, Глеб обменялся с ним рукопожатием. Зализина временно притихла. Она отлично знала, что Демьян легко может сглазить её вместе со всеми её истериками, тем более что недавно она выпила йогурт. В животе у неё подозрительно забулькало – это была обычная реакция любой молочной среды на Демьяна.

– Чем ты занимаешься, Демьян? Мне кто-то говорил, что ты разводишь пираний, – сказал Глеб.

– Уже не развожу, – кривясь, сказал Горьянов.

– Почему?

– Да ну… Пираньи передохли. У них отчего-то скисла вода.

– Страсти какие. А сейчас что делаешь? – спросил Глеб.

– Теперь я создаю и патентую негативные бренды, – с важностью отвечал Горьянов.

– А что такое негативные бренды? – удивилась Таня.

– Ну там «Таблетки йода для полных идиотов», «Шампунь для лысых», «Безобразные калоши для толстых ног», «Дезодорант для навязчивых вонючек», «Мыло для свинтусов», «Отстойная книга» и так далее… Список фактически бесконечен.

– Зачем? – не поняла Таня.

Горьянов захихикал.

– Для подарков в основном. Хочет лопухоид сделать подарок с намёком и покупает начальнику миниатюрную гильотину, а тёще «Пособие для полных дур», – сказал он.

– Неужели кто-то покупает такие идиотские подарки?

– Ты будешь смеяться, но спрос есть, – серьёзно отвечал Демьян.

Таня натянуто улыбнулась. Хлюпающие кроссовки на ногах стали ещё противнее. Но лучше уж Горьянов с его пособиями для полных дур, чем кликушествующая Лизхен. Зализина растерянно переминалась с ноги на ногу. В животе у неё назойливо бурлило и клокотало, точно там проснулся задремавший камчатский вулкан. Таня радостно отметила, что, пока рядом Демьян, Зализина нейтрализована.

Удача, повернувшаяся было задними карманами брюк, продолжала улыбаться Тане. Горьянов ещё не ушёл, когда рядом появилась Склепова в сопровождении верного Гломова. Гуня тащил два пылесоса. Оба пылесоса были новые, с эмблемами лысегорского зудильникового вещания.

Склепова всегда умела выискивать халяву. Пословица «На ловца и зверь бежит» в её варианте модифицировалась в «На ловца и халява бежит». Ещё в Тибидохсе, когда она жила с Таней в одной комнате, Таню всегда поражало, что майки и сумки у Склеповой все были бесплатные, рекламные, а бокалы и тарелки, судя по эмблемам, все стащены из ресторанов, как лопухоидных, так и магических. Порой Гробыня могла весь вечер ломать голову, пытаясь вспомнить, где она свистнула ту или иную штуку.

– Танька, привет! – поздоровалась с ней Склепова, одним мимолётным взглядом прозревая скопление вокруг Тани вражеских сил. – С ума сойти! К нам приехала Лизон Зализонова! Подстелите мне газетку: я падаю в обморок!.. Здравствуй, Демьян!.. Только не надо меня целовать в щёчку! Я не пью по утрам кефир!..

Горьянов торопливо заулыбался, показывая, что оценил шутку. Увы, все смотрели на Гробыню, и есть ли у Горьянова чувство юмора, никого не интересовало. Гробыня тем временем обнаружила присутствие Глеба.

– О, кого я вижу!.. Уважаемый Бей-всех-подряд, наше вам с кепочкой! Или вам без кепочки завернуть? Вы не стесняйтесь, пользуйтесь, пока девушка добрая и отзывчивая!

Глеб сдержанно поклонился Гробыне. Он давно уже всё о ней понял. Склепову можно было или сразу убить, или сразу любить. Третьего не дано. Гробыня тем временем выдвинула вперёд танкового Гуню и, прячась за его широкими плечами, вплотную занялась Зализиной.

– Ну-с, такое всем знакомое наше босекомое! Я вижу, ты цветёшь и зеленеешь? Как твоё ничего? – приветствовала она её.

Поджав губы, Зализина сказала Гробыне «привет!» с тем видом, с которым обычно провожают в последний путь.

– А вот оскала мертвеца не надо! А то я решу, что я в прямом эфире, – заявила Склепова.

Горьянов захихикал, и сразу же двое подвернувшихся второкурсников попадали с резью в животе. Более опытные маги поспешно выставили блоки. Демьян ничего не заметил. Он решил, что упоминание прямого эфира прекрасный момент, чтобы сказать комплимент знаменитой ведущей.

– Я видел тебя по зудильнику, Гробби! Ты выглядишь суперски! – заявил он.

– Гробби? Зачем же так интимно, Демьяша? – склонив голову набок, поинтересовалась Склепова.

Демьян смутился, что брякнул лишнее. Гуня же, напротив, напрягся как большой пёс, подозревающий под диваном кошку.

– Я что, только по зудильнику выгляжу суперски? А так что, скверно?! – продолжала допытываться Гробыня.

Горьянов торопливо пробормотал, что она всегда выглядит суперски.

– Ты правда так думаешь?.. Ты лапочка! Гуня! Меня уводят! Я ухожу к этому человеку! – сказала Склепова, небрежно кивая на Горьянова.

В следующую секунду, прыгая как заяц, Демьян уже выписывал петли в толпе. За ним гнался разъярённый Гломов. Гуня не понимал юмора, за что и был ценим своей коварной подругой.

– Ну вот! Двое спрыгнули за борт! Нас осталось всего четверо на необитаемом острове! – сказала Гробыня, провоцирующе глядя на Бейбарсова. – Три юных красивых девушки и один некромаг с обломком бамбуковой удочки! Любовный треугольник тяготеет к переходу в квадрат, э?

Зализина от негодования передёрнулась, как труп, через который пропустили ток. Её датчик ненависти зашкалило.

– Склепова! Ты… ты… ты… – заорала она.

– В чём дело, дорогая? – холодно посмотрела на неё Склепова. – Мокрую и несчастную Гроттершу бьём, а от меня сразу в кусты? Так как насчёт моей идеи?

Бейбарсов поднял утомлённые глаза.

– Есть игры, в которые интересно играть вдвоём. В любовь интересно играть вдвоём, – сказал он, глядя на Таню.

– Не факт. В ненависть тоже можно играть вдвоём, – заспорила Гробыня.

– На мой взгляд, в ненависть лучше вообще не играть. Это опасная игра, – серьёзно сказал Бейбарсов.

– С каких это пор некромаги боятся ненавидеть?

Глеб небрежно махнул тросточкой.

– Некромаги мало чего боятся. Те из них, что знали страх, погибли ещё учениками. Но они знают, что ненависть – это бомба, которая разрушает прежде всего того, кто её бросает. И исключений, увы, нет.

Гробыня кивнула. Она умела оценить убедительную речь.

– Слушай, Бейбарсов! А ты неплох! Зритель это оценит! Хочешь, я поговорю с Грызькой? Ей для запуска нового проекта нужны некромаги. Ты как насчёт того, чтобы перебраться на Лысую Гору? – предложила она.

Глеб искоса взглянул на Зализину. Та стояла с поджатыми губами.

– Я подумаю, – сказал он.

– Мы подумаем! – с улыбкой поправила Лизон.

Таня заметила, что Глеб поморщился. Вот что значит снайперский выстрел – пробивает даже броню спокойствия некромага.

Точно ледокол взламывая толпу, к ним вернулся Гуня.

– Ушёл, паразит! Ну ничего… Мир тесен! – сказал он.

Гробыня сочувственно погладила его по щеке.

– Ёжик мой небритый! Устал, замучился ловить противного Горьяшку! Ну ничего, сейчас ты отдохнёшь! Бери в одну ручку пылесосики, в другую чемоданчики! Пойдём устраиваться! – сказала она и решительно отбыла, уводя за собой Гломова.

Таня хотела нырнуть в спасительный проход галереи вслед за Гробыней, но Зализина вновь вцепилась ей в плечо. Схлопотав по носу от Склеповой, она явно нуждалась в истерическом реванше.

– А ты куда, Гроттер? Мы ещё не договорили!

«Ну всё!» – мысленно сказала себе Таня, поднимая руку с кольцом.

– Привет, Лиза! Привет, Глеб! – крикнул кто-то издали.

К ним, улыбаясь ласково и тепло, подошла Катя Лоткова и расцеловалась вначале с Зализиной, а затем с Глебом. «Правильная последовательность!» – оценила Таня. Лоткова не то чтобы дружила с Лизой – с ней вообще невозможно было дружить, но их отношения были вполне нейтральными.

Секрет Лотковой – секрет большой и беспроигрышный – состоял в том, что она умела быть терпеливой и приветливой со всеми. Обогревать окружающих радостью и хорошим настроением, как весеннее солнце. Неудивительно, что Ягун из множества девушек Тибидохса выбрал именно её.

– Чего улыбаешься, Лоткова? Можно подумать, ты умираешь от счастья! – неприязненно сказала Зализина. Она неотрывно смотрела на то место на щеке Глеба, которого коснулись губы Лотковой.

– Почему бы и нет? Если я соскучилась? – вежливо спросила Катя.

– Ну если соскучилась – тогда да… – растерянно протянула Лизон и тотчас пакостно подчеркнула: – Если…

Однако Таня уже не вслушивалась. Почувствовав, что Зализина отпустила её локоть, она быстро нырнула в спасительную темноту галереи. Ей показалось, что Бейбарсов шагнул было за ней, но Зализина удержала его визгом и борцовским проходом в ноги.

Но Таню это уже мало занимало. Милые ругаются – только тешатся.

Она проскочила по тёмной влажной галерее, где пахло плесенью и забытым эхом звучали вздохи влюблённых в Жикина второкурсниц. Оттуда по внутренней лестнице был прямой путь на Жилой Этаж. Вот и её комната. Знакомая до мозолей на роговице глаз дверь сероватым прямоугольником выделяется на тёмной, выложенной крупным камнем стене. Буркнув опознающее заклинание, Таня толкнула дверь и… застыла на пороге, продолжая растерянно обнимать контрабас.

На подоконнике, обняв худые колени, сидел Ванька Валялкин. Сидел и – смотрел на неё. В комнате пованивало серой и палёными перьями. Неутомимый Тангро гонялся по столу за своим хвостом. Вид у дракончика был одуревший. Скользнув взглядом по стенам, Таня увидела десятка три выжженных пятен.

Заметив Таню, дракончик на мгновение застыл, высунул раздвоенный язык и приветственно дохнул не огнём, но едким дымом.

– Он тебя узнал! – сказал Ванька и, спрыгнув с подоконника, шагнул к ней.

Глава 7
От любопытства

Время – оно хитрое. Оно всех догонит и всем покажет.

С. Черноморов

Грааль Гардарика срабатывала всю ночь примерно с равными промежутками. Это прибывали те из выпускников, кто не сделал этого накануне. Они летели в трепетном сумраке короткой летней ночи, ориентируясь на колоссальную, с наростами башен, черепаху Тибидохса, а внизу, в парке, розовыми искрами тлели крошечные живые огни. Это были цветы папоротника.

Подлетая к Тибидохсу, каждый опоздавший выпускник видел на стене, примыкавшей к подъёмному мосту, широкое кольцо факелов и, понимая, что это подсказка, снижался. Шумная толпа раздвигалась, уступая ему место. Бывший ученик спрыгивал с пылесоса и озирался с неуверенной и счастливой улыбкой. Глаза его постепенно привыкали к огням, слух же захлёстывали голоса, так непохожие на плеск океанских волн, который он слышал много часов подряд.

В следующую минуту к вновь прибывшему или прибывшей подходил Гуня в доспехах Ахилла, которые проказливая Склепова извлекла из запасников при попустительстве джинна Абдуллы. В ручищах Гломова помещалась гигантская деревянная чаша в форме утки. В чаше было по меньшей мере ведро знаменитого кваса, который Гуня требовал выпить в качестве штрафа.

Разумеется, никто не мог одолеть и трети, никто, кроме самого Гуни и Верки Попугаевой, обладавшей уникальной способностью к поглощению жидкостей любого рода.

Пока выпускник пил или, точнее, захлёбывался, оркестр привидений бил в бубны, мелькал яркими нарядами (особенно хороша была Недолеченная Дама в цветастой шали) и пел: «К нам приехал наш любимый!» и «Пей до дна, пей до дна, мы ещё нальём вина!». В финале песни поручик Ржевский непременно палил в воздух из трёхзарядного дамского пистолета с перламутровой ручкой, из которого, по слухам, коллежская асессорша Авдотья фон Визин, подслеповатая вдова семидесяти одного года, уложила в 1853 году выстрелом в глаз знаменитого ярославского разбойника Федьку Лютого.

Ржевский стрелял из пистолета в надежде, что хоть кто-то испугается, однако никто не пугался, и лишь Недолеченная Дама произносила с досадой: «Вольдемар! Я не считаю, но вы разочаровали меня в одна тысяча двести третий раз».

Поручик и без того об этом догадывался, так что данное заявление не имело, увы, для него статуса открытия.

Ягун сдержал обещание, которое дал когда-то Тане. Он веселился так, как не веселился давно, извергая столько слов, буйства и энергии, что её хватило бы, чтобы окончательно растопить ледники Антарктиды. Впрочем, этим он собирался заняться ближе к третьему дню встречи.

Это играющий комментатор подал идею, чтобы Жора Жикин и давно влюблённая в него Дуся Пупсикова ели с двух концов сосиску, которая в самый ожидаемый зрителями момент увеличилась внезапно до двух с половиной метров. Для этого Ягуну пришлось использовать двенадцать килограммов фарша из студенческой столовой №1 города Омска – в первом месте, где ему удалось его телепатически нашарить.

Затем Ягун потребовал, чтобы Генка Бульонов дрался на дуэли с Бейбарсовым из-за Пипы и вручил обоим пуховые подушки из приданого одной купеческой дочки, которая, утопившись некогда с горя, пребывала теперь русалкой в одном из прудов о. Буяна.

Учитывая, что дуэль на подушках проходила без участия магии, более массивный и плечистый Бульонов легко взял верх, и ему была торжественно вручена вспотевшая от гордости за своего воителя рука Пипы. Пока Бульон и Глеб сражались за Пипу, Зализина едва не умерла от негодования, но на неё никто не обратил внимания, и она ожила.

Следующей авантюрой Ягуна был бег по зубцам стены с факелами в руках, который завершился тем, что малютка Клоппик нечаянно столкнул Демьяна Горьянова в ров. Из мрака послышался плеск – и всё стихло. Встревоженные выпускники, окликая Горьянова, стали пускать искры и бросать факелы. Вода долго бурлила, выбрасывая белые пахучие фонтаны.

– Вольдемар, дорогой, я так счастлива! Давненько в Тибидохсе не было настоящих похорон! – бодро сказала Недолеченная Дама.

На неё зашикали. Тем временем на поверхность начали медленно всплывать дохлые лягушки. Ягун поспешно скинул обувь, собираясь нырять. Но тут, отплёвывая воду, показался и Горьянов, живой, но взбешённый. Малютка Клоппик предусмотрительно скрылся и сделал это с такой исключительной ловкостью, что Горьянов так его и не нашёл, хотя проискал до утра.

В три часа в сиянии радуг Гардарики, при многократных ударах грома прилетела загадочная и сама себе непонятная Ритка Шито-Крыто. Гуня метнулся к ней со штрафной чашей кваса. Привидения забили в бубны и яркими цыганистыми кометами заметались у стен.

Шито-Крыто приветствовали так долго и обнимали так крепко, что она даже заподозрила подвох.

– Один раз на меня так наваливался парень в метро. Я-то думала: любовь на всю жизнь, а он прорезал мне сумку! Я очень рассердилась! – сказала Ритка и так сдвинула свои тёмные брови, что только у Пупсиковой хватило ума спросить, что она сделала с тем парнем.

– Я? Ничего, – удивив всех, сказала Шито-Крыто.

– Как ничего?

– Повторяю: Я – ничего. Он-то думал небось, что у меня в сумке деньги, а там только и было, что кобра, скорпион и два тарантула, – пояснила Ритка.

– И ты носишь их в сумке? – охнула Попугаева.

Шито-Крыто наградила её испепеляющим взглядом.

– Извини, Вера́, но носить змей в кармане я не собираюсь! В карманах у меня яды! – отрезала она.

Часам к четырём Ягун заявил, что ему надоело быть тамадой, и вообще он оглох от собственного крика.

– Бедный! А ты не носись и не кричи! – сказала Лоткова, касаясь его лба своей прохладной, полной неисчерпаемого благоразумия ладонью.

– Ну уж нет! Я на это не согласный! Если я не буду так громко кричать, никто не обрадуется, когда я наконец сделаю паузу! – заявил Ягун.

Катя посмотрела на внука Ягге с терпеливой нежностью санитарки, которая объясняет психу, что с люстры лучше слезть. Люстра устала. Ей нужно немного отдохнуть и поклевать зёрнышек.

– И что ты этим хочешь сказать? – спросила она.

– Ничего! Я этим хочу помолчать! – сказал Ягун.

Передав бразды правления Склеповой, он отправился искать Таню. Ни её, ни Ваньки Валялкина, насколько он мог видеть, в толпе не было.

Ягун покинул круг факелов и, нырнув в галерею, погрузился во тьму. Глаза не сразу привыкли к сумраку. Вкрадчивая тишина заполнила слух, который долго удавливал удаляющиеся голоса на стене. Поначалу Ягун хотел пойти по короткой галерее, которая позволила бы ему сразу оказаться на Жилом Этаже. Однако назойливый скрип колёс и однообразное бульканье подсказали, что навстречу ему направляется Инвалидная Коляска.

Скрип – это ещё полбеды. Коляску, когда она одна, легко убрать с дороги. Куда хуже бульканье. Оно означает, что на коляску уселся Синий Дядя, назойливый и тупой призрак, который в основном отсиживался в подвалах и наверх поднимался раза два в год, не чаще. Синего Дядю тоже можно прогнать дрыгусом, однако при этом вокруг разливается такая невыразимая, во всей глубине этого понятия, вселенская вонь, что глаза щиплет от слёз, а душа терзается тоской.

Делать нечего. Пришлось Ягуну признать, что короткая галерея недосягаема, и отправиться окружным путём через Лестницу Атлантов и Зал Двух Стихий. Пробираться в темноте по Тибидохсу было удовольствие гораздо ниже среднего, тем более что Ягун сгоряча не захватил с собой даже факела.

На верхней площадке Лестницы Атлантов Ягун остановился. Выросший в Тибидохсе, он любил это место, хотя оно и считалось опасным, так как здесь нередко прорывалась нежить. Пахло гипсом и каменной пылью. Атланты вздыхали во мраке и шевелились, сотрясая своды магической школы. Их мраморные ноги белели в темноте.

Ягун стал спускаться. Ступеней через пять перед ним, едва не задев его колено, проскочил хмырь, похожий на Агуха. Противно скалясь, хмырь щёлкнул на играющего комментатора кривыми зубами. Свод черепа у него задирался, откидываясь назад, как крышка мусорного бачка.

– Сдох-хнеш-шь! Скоро ф-фсе сдох-хнете! Я з-знаю! – шипел он.

– Что ты знаешь? – спросил Ягун.

– Не скаж-ж-жу!!! Только когда ты умреш-ш-шь!

– Ну жди, если не лень… Мотис-ботис-обормотис, – произнёс Ягун, вскидывая кольцо.

Он не промахнулся. Искра попала хмырю точно в нос. Агух либо его родственник кувыркнулся вниз, ругаясь и считая ступеньки.

Ягун продолжал спускаться. Через несколько минут он внезапно услышал снизу шорох, увидел огонёк свечи и сообразил, что кто-то поднимается ему навстречу. В планы внука Ягге не входило никого встречать, особенно здесь. Он кинулся вверх по лестнице, но неожиданный звук подсказал ему, что сверху тоже кто-то спускается, а он, Ягун, находится где-то между ними. Весёленькое положение!

Не задумываясь, играющий комментатор сделал то, что сделал бы любой здравомыслящий магспирант Тибидохса: нырнул вправо и, присев, спрятался за ногу атланта. Если атлант что-то и заметил, то пройдёт минут десять, прежде чем до него дойдёт, что кто-то нагло спрятался за его ногой, и ещё минут двадцать, прежде чем он сподобится – если ему придёт на ум так печально пошутить! – наступить на Ягуна. Однако через полчаса Ягуна в тесной нише уже не будет.

Несколько секунд прошли в томительной тишине, а затем Ягун увидел доцента Горгонову. Медузия с озабоченным видом поднималась по лестнице со свечой в руке, прикрывая огонёк ладонью. Почти сразу навстречу ей из темноты вынырнула грузная фигура в плаще.

Услышав шаги, доцент Горгонова остановилась и спокойно подняла голову. Её волосы отливали медью. Их пряди негромко шипели, точно прикидывали, не превратиться ли им в змей. В тёмных глазах Медузии отблёскивало пламя, отчего казалось, что свечи как минимум три. Одна самая маленькая в руках и две грозных и жарких – в глазах. Выглянув из-за ноги атланта, Ягун потерял равновесие и, пытаясь обрести его, опёрся лбом о мраморную икру гиганта. Атлант пошевелил пальцами. Минуты через три, понял Ягун, до атланта дойдёт, что ему щекотно. А там он или заржёт басом, или лягнёт его ногой. Если и не сейчас, то рано или поздно.

– Это вы, Медузия? – услышал Ягун неприятный голос.

– Вы угадали, Зербаган. Чтобы узнать человека со свечой с двух шагов, не нужно быть прозорливцем, – с насмешкой отвечала Медузия.

Ревизор откинул капюшон. Мелькнула желтоватая рука со сросшимися пальцами, соединёнными перепонкой. Резкий ответ Медузии, казалось, смутил Зербагана. Его неподвижные, круглые как у рыбы глаза, мертвенно уставились на Горгонову.

Зербаган был не один. На лестнице что-то зашуршало, и Ягун увидел карлика, который с величайшей осторожностью сползал животом с высоких ступеней. Перед тем как доверить очередной ступени своё слабое тельце, он долго ощупывал её носком. В момент, когда он тянул носок, он произносил «у-у-у!», а когда ставил его, произносил «пых». В результате перемещения карлика сопровождались непрерывным бормотанием «у-пых! у-пыых! у-пыыыыыых!».

Ревизор, как и прежде, не обращал на своего секретаря Бобеса ни малейшего внимания.

– Как ваши дела? – прохрипел Зербаган, обращаясь к Медузии.

– Благодарю, отвратительно.

– Зачем же благодарить? Я только хотел проявить вежливость!

– Благодарю. Я так и поняла… Я вас слушаю, Зербаган! Давайте перейдём сразу к делу. Признаюсь, я пришла исключительно из любопытства, такой глупой и нелепой показалась мне ваша обратившаяся в пепел записка. Что вам нужно?

Ревизор медленно покачал головой.

– Вас, кажется, ужасно раздражает моё пребывание в Тибидохсе, – произнёс он.

– Отнюдь нет. Но оно позволяет мне ощутить, как славно здесь было бы без вас. Иногда, знаете ли, полезно съесть подгнившую селёдочную голову, чтобы оценить прелесть обычного повседневного обеда, – отвечала Медузия.

Длинный, как у жабы, рот Зербагана скривился, напомнив плавающего в луже дохлого червя.

– Вы недальновидны, Медузия! К счастью, я не обидчив. Эмоции, что в них проку? Они не дают магической силы. На любовь, ненависть и прочую ерунду маг тратит энергию, которую мог бы израсходовать на власть.

– К делу, Зербаган! Доморощенную философию я предпочитаю воспринимать в опубликованном виде.

– К делу так к делу. Вчера вечером гарпия доставила мне секретное письмо от Бессмертника Кощеева, в котором он просил меня поговорить с вами… или с тем, с кем я сочту нужным!.. – добавил Зербаган, явно пытаясь намекнуть Медузии, что если не согласится она, согласится кто-то другой.

– С каких это пор письма доставляются с гарпиями? – брезгливо спросила Медузия.

Глаза Зербагана сверкнули плоско и значительно.

– Гарпии намного ответственнее купидонов.

– Не исключаю. Только от письма потом воняет, а с гарпиями надо расплачиваться тухлым мясом, – сказала Медузия.

Зербаган отмахнулся.

– Запах – это мелочи… Бессмертник пишет, что предварительные мнения совета разделились. Несмотря на приписки и злоупотребления академика Сарданапала, не исключено, что Тибидохс всё же оставят на Буяне, хотя это надо будет ещё заслужить! – заявил он значительно.

Медузия молчала. Так и не дождавшись от неё никакой реакции или хотя бы вопроса, Зербаган разочарованно продолжал:

– Однако Тибидохс будет оставлен на Буяне при единственном условии: если у школы появится новый глава. Академик Сарданапал не устраивает нас в этой роли. Этот глупый непредсказуемый маразматик ради крупицы власти истолчёт в порошок и съест с супом кости родной матери!

– Чьи кости? Вы сегодня самокритичны, Зербаган! – отрезала Медузия.

– Я лишь передаю суть письма. Так вот, уважаемая: радуйтесь! Бессмертник готов поддержать вашу кандидатуру на роль нового главы Тибидохса. Вы получите остров и школу, если поможете нам обуздать Сарданапала! – сипло сказал Зербаган.

Свеча в руке Медузии дрогнула. Тени от пышных волос доцента Горгоновой грозно зашевелились на колоннах. Зербаган быстро наклонился вперёд.

– Вы потрясены? – быстро спросил он.

– Благодарю. Я на седьмом небе от счастья. Принесите, будьте любезны, лестницу, чтобы я могла спуститься… – сухо сказала Медузия.

– Думайте, что лучше: школа на Буяне без Сарданапала (но с вами, Меди!) или школа с Сарданапалом, но в глухой тундре, где кроме комаров и нежити, нет ничего. Мы можем на вас рассчитывать? Или-или. Третьего не дано, Медузия! Решайтесь. Повторяю, данное предложение серьёзно и исходит не от меня лично…

Медузия молчала. Казалось, над лестницей повисла тень огромных весов. А затем – телепат Ягун был почти уверен, что увидел это – одна чаша качнулась и медленно опустилась.

– Я согласна, – произнесла Медузия тихо и грустно.

Как не похож был её голос на тот словесный бич, которым она только что хлестала ревизора! Выражение немигающих совиных глаз не изменилось. Лишь голос Зербагана стал властным. Казалось, вся сила от Медузии перешла к нему.

– Я знал, что вы согласитесь. Логика должна быть выше чувств. Возьмите это!

Откинув край плаща, Зербаган сунул руку в небольшой кожаный мешок, висевший на поясе. Ягун увидел, как он вложил что-то в ладонь Медузии.

– Что это? Яд? – морщась, спросила доцент Горгонова.

– Ну что вы? Всего лишь кубик льда. Лёд сговорчивости, вполне безвредный. Подбросьте его Сарданапалу в чай, в кофе, куда угодно. Он не имеет вкуса и запаха. Выпив его, Сарданапал примет любое наше предложение.

– Чтобы подбросить жалкий кусок льда, вам нужен посредник? Я думала, вы опаснее, Зербаган, – сказала Медузия, задумчиво вращая кубик в пальцах.

– Разумеется, я мог бы сам. Однако у Сарданапала, как у всех бессмертных, сильна охранная магия. Вы – другое дело. Он знает вас так давно, что примет от вас любой напиток, заставив замолчать интуицию… К тому же действие такого кубика временное. Через пять-шесть часов академик очнётся и придёт в ярость. Он совсем не такой смирный, каким порой кажется. В войнах с нежитью он показал, на что способен.

– Именно. Сарданапал разорвёт нового директора Тибидохса на сотню маленьких бонапартиков. Не правда ли, Зербаган? – лукаво поинтересовалась Медузия.

Ревизор усмехнулся. Глеб Бейбарсов, как некромаг, наверняка заинтересовался бы этой усмешкой. Дрогнувший жабий рот при рыбьих неподвижных глазах.

– Правда. Кроме одного исключения: если к тому времени в кресле директора Тибидохса не будете сидеть вы, Медузия, – сказал он.

– Полагаете, меня он в порошок не сотрёт? Насколько я понимаю, Сарданапал самый сильный маг из ныне живущих, – произнесла Медузия с лёгким вызовом.

Зербаган оглянулся на карлика. Бобес виновато хихикнул, пожал плечами и втянул голову в плечи.

– Пока… Пока самый сильный… – просипел ревизор едва слышно.

– Что пока, Зербаган? Разве мы уже прощаемся? – спросила Медузия.

Зербаган тускло взглянул на неё:

– Я покидаю Тибидохс через два дня… Нужно, чтобы всё было закончено не позднее указанного срока. Вам всё ясно? И не вздумайте обмануть меня, Медузия! Поверьте, вам будет совсем не смешно.

Показывая, что разговор окончен, ревизор властно кивнул Меди и стал спускаться. Проводив его взглядом, доцент Горгонова поправила пальцем фитилёк свечи.

– Да, Зербаган! Давно хотела вас спросить. Ваш перстень без камня… – начала она негромко и как бы между прочим.

Зербаган на мгновение застыл. Нога, которой он собирался сделать шаг, повисла в пустоте.

– Мне вдруг пришло в голову… Там ведь был не камень, не правда ли? – продолжала Медузия.

И, хотя Зербаган, не отвечая, продолжил быстро спускаться, Ягун готов был поклясться, что плечи его судорожно дрогнули.

* * *

Выждав для верности пару минут, играющий комментатор покинул убежище за ногой атланта. То, что он услышал, потрясло его. «И что мне теперь делать? Рассказать бабусе? Предупредить Сарданапала?» – колебался он. Колебался потому, что мысль о предательстве Медузии упорно не желала приживаться у него в сознании. Разве может такое быть, чтобы Медузия согласилась пожертвовать Сарданапалом? Нелепо. И Ягун усилием воли отогнал подозрение. Когда подозреваешь – унижаешь прежде всего себя.

«Посоветуюсь с Танькой. А потом решу, как быть дальше», – подумал Ягун, начиная спускаться по лестнице.

Однако прежде, чем Ягун увиделся с Таней, у него состоялась ещё одна встреча, довольно забавная по сути, хотя и едва не закончившаяся для играющего комментатора печально.

Ягун пересёк Зал Двух Стихий, где полыхали жар-птицы и выстукивал копытами дробь конёк-горбунок. Здесь, у начала лестницы, ведущей на Жилой Этаж, он увидел маленького, взъерошенного первокурсника. Ягун смутно вспомнил, что встречал его и раньше, но не помнил имени.

Кажется, это за ним месяца два назад летал в вороньем гнезде Поклёп и, кривясь, как от зубной боли, привёз его в Тибидохс, маленького и нелепого. Большая, как у галчонка, голова, узкие плечи и тонкие ноги с огромными, точно от другого человека приставленными ступнями. Как же его всё-таки звали? Кажется, что-то на «К»… Кирилл? Костя?..

Первокурсник сидел на нижней ступеньке и едва слышно плакал, вытирая нос рукавом свитера. Внук Ягге был тёртый калач. В свои не такие уж большие годы он слышал и пение сирен, и проклятия малазийских ведьм, и брачный крик циклопов, и даже тот гортанный, ни на что не похожий рёв, с которым Безглазый Ужас, разбегаясь, разносил себе голову о камни. Однако это было нечто особенное. Плач мальчугана леденил душу. Уже спустя мгновение Ягуну почудилось, что мозг у него стал расплавленным стеклом и вытекает через уши.

В смертельном ужасе играющий комментатор закричал. Вскинув кольцо, он попытался выставить блок, однако у него не оказалось сил, чтобы произнести заклинание. Мир треснул. Апатия навалилась на Ягуна могильной плитой. Он был выпит и опустошён. «Я молочный пакет… пустой молочный пакет», – вяло и безразлично подумал Ягун. Леденящий плач и тоска заполнили его существо до краёв.

Уже опускаясь на пол, играющий комментатор увидел, как первокурсник удивлённо поднял голову и посмотрел на него. Его глаза показались Ягуну огромными, как тарелки.

Минуту спустя внук Ягге понял, что лежит на спине у ступеней, а под голову ему подложена свёрнутая куртка. Над ним склонился глазастый бледный мальчик. На щеках у него видны следы слёз.

– Как тебя зовут, кошмарное создание? – спросил Ягун.

– Меня?.. Коля Кирьянов, – смущаясь, ответил мальчик.

– Кирьянов… хм… а, ну да… Это ты меня чуть не грохнул, Коля Кирьянов?

– Я плакал. Я не думал, что рядом кто-то есть… Когда я вас увидел, я перестал плакать, – сказал мальчик виновато.

«Вас… А, ну да! Я же должен казаться ему дядькой!» – подумал Ягун. Он попытался привстать, однако, прикинув по ощущениям, рассудил, что лучше пока полежать.

– Плакал – это ещё полбеды. Хорошо, что ты не смеялся, – сказал он.

Шуточка была явно троечная и провальная, но всё же стоила хотя бы лёгкой улыбки. Однако Коля Кирьянов не улыбнулся.

– Да, хорошо. Если бы я засмеялся, вы могли бы взорваться…

– Что?! Это как ещё? – мрачно спросил Ягун.

Коля показал руками, как. Выходило, что играющий комментатор взорвался бы изнутри.

– Тут было бы грязно… Очень грязно, – сказал мальчик виновато.

Ягун кивнул. Почему-то он не усомнился, что если Коля Кирьянов засмеётся, то всё так и будет.

– М-да. Весело с тобой… Славный ты паренёк, – сказал он озабоченно.

Услышав, что он славный, Коля Кирьянов заулыбался, и Ягун с тревогой ощутил, что его начинает раздувать изнутри.

– Я так рад, что вас встретил… Так счастлив! Можно на «ты», да? – спросил Коля.

– Можно. Если тебя это не слишком обрадует… Мне хочется немного пожить, – попросил Ягун, в тревоге косясь на свой живот.

Коля торжественно пообещал, что он попытается не смеяться.

– Немного радоваться всё же можно. Тебя это будет только наполнять силами! Уж я-то знаю! – заверил он Ягуна.

– Верю, во всё верю, Колян! Я по жизни доверчивый, – сказал Ягун.

Его наконец перестало пучить, и он смог вздохнуть спокойно. Одновременно он с опозданием понял, почему у Поклёпа, который привёз Колю в Тибидохс, был такой полуживой вид. Должно быть, во время полёта Коля боялся и… со всеми вытекающими.

– А чего ты плакал-то? Ты же уже взрослый такой мужик… Лет двенадцать-то есть? – покровительственно спросил он у Коли.

– Де… десять… почти.

– Отличный возраст – десять лет! Самый расцвет юности! Столько всяких дел: пылесосы, авантюры, циклопов дразнить. А ты плакать на лестнице! Это, брат ты мой, не дело! Ты же, брат ты мой, подрастающее поколение… Скоро я буду стар и дряхл, и весь груз магического мира ляжет на твои плечи, сын мой Коля! – сказал Ягун, с удовольствием принимая важный вид.

Коля Кирьянов слушал его с таким восторгом, что играющему комментатору стало неловко. В животе опять что-то забурлило. Ягун понял, что градус восторга Коли необходимо срочно понизить.

– Так чего ты плакал-то? – повторил Ягун уже менее пафосным голосом.

– Меня дразнят!

– Тебя? Ну, они, блин, смертники в натуре!.. – изумился Ягун.

Кирьянов вздохнул.

– Кто дразнит-то? Однокурсники? – уточнил Ягун.

– Да многие… Говорят, что я косоглазый и тощий как гли… глис…

– Спокойно! Я понял! Пусть это будет червяк!.. Дыши глубже! – в тревоге крикнул Ягун, обнаруживая в правом глазу Коли вполне уже созревшую слезу.

Кирьянов задышал, и мозг у играющего комментатора перестал плавиться.

– Ерунда! – сказал Ягун. – Слушай меня, брат мой, и запоминай. Будешь цитировать своим детям, а они детям своих детей… Идеальных людей не бывает! У каждого есть хотя бы один недостаток. Кто-то толст, у кого-то лицо в прыщах, у кого-то ноги кривые, у кого-то фамилия звучит как у потомственного кретина или на зубах пластинка… И разумеется, находятся люди, которые счастливы об этом напомнить, чтобы жизнь мёдом не казалась. Вы злитесь, втайне страдаете, пытаетесь отшутиться, выискиваете убийственные фразочки…

– Они почему-то не срабатывают! – перебил Коля.

– Ты мудр, сын мой. Разумеется, они не срабатывают. А почему? Потому что тебе обидно и больно, а эти пиявки всегда чутко реагируют на чужую боль. Их не проведёшь. И пока тебе будет обидно, они станут упорно присасываться и не оставят в покое, пусть даже их собственная кривоногость втрое превышает твоё базовое косоглазие.

Ягун сделал паузу, зорко высматривая, нет ли новых слёз.

– Ты не думал, почему все цепляются к тебе, а не цепляются к какому-нибудь Васе, у которого три раза в день лопаются сзади брюки? Или к Зое, у которой передние зубы торчат изо рта? Или к Роме, у которого уши в последний раз мыла акушерка в роддоме? Что, у них придраться не к чему? – продолжал он.

– Думал, – убито кивнул Коля Кирьянов.

– И что? А причина, брат ты мой, в том, что и Вася, и Зоя, и какой-нибудь Петя, у которого всё лицо сплошной прыщ, плевать хотели на свои недостатки. Они их не скрывают и не комплексуют. Им не больно, и несчастным пиявкам не к чему присосаться. Ясно тебе?

Коля Кирьянов задумался. Его глаза-тарелки провернулись в орбитах. Ягун попытался уследить за зрачком, но подумал, что сделает это в следующий раз.

– А тебя в детстве дразнили, Ягун? – спросил Коля.

– Разумеется. Видишь, какие у меня уши? А я вот рад, что не вижу их. Кроме того, у моей бабули – ты к ней в магпункт не попадал ещё? – была кошмарная привычка заявляться на урок, вытирать мне платком нос и совать в руку какую-нибудь сосиску в салфеточке. Только вообрази, как все ржали! – с негодованием сказал Ягун.

Коля Кирьянов понимающе закивал.

– Поначалу я жутко переживал, лез в драку, а потом махнул на это рукой. Когда меня сильно доставали, я спокойно говорил: «Да, я такой! Я помешан на пылесосах и драконболе. Да, у меня торчат уши и бабуля у меня здесь, в Тибидохсе… И если тебе нечего больше сказать, иди и придумай что-нибудь новенькое!» – заявил Ягун.

– И что, отстали? – с надеждой спросил Коля. Голос у него звучал недоверчиво. Неужели великолепного Ягуна, гордость всей школы, могли дразнить?

– Мало-помалу отстали, хотя и не в один день. Главное внутри оставаться спокойным и верить в то, что говоришь. Тупое заучивание фразочек тут не спасёт. Люди слышат не слова, а то, что за словами. Правда, у меня ещё искра была горячая, да только до твоего смеха ей далеко… Эй, сейчас же перестань радоваться! – завопил Ягун.

Однако рот Коли Кирьянова уже расползался в счастливейшей из улыбок, а вместе с этой улыбкой раздувался и сам Ягун.

– Я сейчас расхохочусь! Мне так хорошо! – предупредил Коля.

– Хорошо ему?.. А другим должно быть плохо? Прекрати сейчас же! Эй, огорчайся немедленно, а то косоглазым назову! – забеспокоился Ягун.

– А мне всё равно, я не обижусь… Сам Ягун поговорил со мной! Я так счастлив! – сказал Коля.

Рот его становился всё больше, а в груди назревал неостановимый вулканический звук.

– Счастлив он! А мне что делать? Ты же меня убьёшь! – всполошился Ягун.

Он уже просёк, что против смеха и слёз этого первокурсника не существует магических блокировок.

– Убегай, Ягун! Секунд десять я продержусь… Если ты будешь далеко – уже не страшно! – сказал Коля.

Он зажимал себе рот рукой, но всё равно кашлял от смеха. Не заставляя себя просить дважды, Ягун бросился бежать по лестнице. Он мчался в темноте, высоко вскидывая колени, как укушенный оводом орловский рысак, и думал, что давно пора включить бег по лестнице в олимпийские виды спорта.

Время, этот вечный бухгалтер со старыми счётами, неумолимо перекидывало костяшки секунд. Ягун взлетел уже на три пролёта, когда волна смеха нагнала его и толкнула в спину. Наполненный смехом как воздушный шар, Ягун взлетел ещё на пролёт. Здесь магия Коли Кирьянова наконец отпустила его.

Внизу что-то грохотало, тряслось и стонало, точно лава Тартара прорвалась из Нижнего Подземья. Своды Тибидохса ходили ходуном в руках у атлантов. По Залу Двух Стихий, рассыпая золотые искры и теряя перья, носились переполошившиеся жар-птицы.

– Перспективный мальчик! Он потряс моё воображение. Надо будет шепнуть Соловью, чтобы взял его в команду. Это будет наше секретное оружие против Кэрилин Курло, – проворчал Ягун.

Придирчиво присмотревшись к себе, играющий комментатор убедился, что жив и здоров. Он удовлетворённо кивнул и, размышляя в разной последовательности о Зербагане, Медузии и милом первокурснике Коле, продолжал подниматься.

Глава 8
Пять искр для берсерка

– Детки, кто будет изображать зайчиков – поднимите руки! Все остальные будут мамонты!

Старая детсадовская игра

Без дальнейших приключений Ягун добрался до Жилого Этажа. В гостиной он увидел Шурасика и Ленку Свеколт. Сидя на поцелуйном диванчике (как прозвал его Ягун), они сердито смотрели друг на друга и спорили о сублимации этической магии в эмпирическом пространстве. При этом Свеколт придерживалась мнения, что сублимация происходит во всех случаях, а Шурасик – что только в случае ассимиляции согласных звуков в заклинаниях, возникших не ранее второго падения редуцированных. Спор, поначалу мирный, приобретал всё более острые формы.

Свеколт уже назвала Шурасика «упрямым ослом». Он в свою очередь предположил, что она ведёт линию родства от редкого животного «утконос». Ягун громко кашлянул, оповещая влюблённых о своём прибытии.

– Я не подслушивал. Я просто прокрадывался мимо. Ребята, вы не виделись год! Неужели нельзя не ссориться? – спросил он.

– Про год – спорное утверждение. Мы не виделись триста шестьдесят два дня… – сказал Шурасик.

– Триста шестьдесят три дня! – уточнила Свеколт.

– Два!

– ТРИ, дорогой!

– ДВА, милая! Триста шестьдесят два! Есть такое замечательное число. Если ты встречаешь его впервые, загляни в справочник! – не выдержал Шурасик.

– Бабуин!

– Утконосиха!

– Хам! И библиографии не знаешь! – пискнула Свеколт.

– Я? Я не знаю? Да я сам ходячая библиография!

Ягун хотел вмешаться, но милая парочка уже успокоилась сама по себе. Играющему же комментатору пришло на ум, что это уже не первый их спор и даже не десятый. И если они вместе до сих пор, значит, будут вместе всегда.

– Я считал только полные дни. Ты же взяла в расчёт пять часов новых суток и округлила их до полного дня. Это и объясняет расхождение, – остыв, миролюбиво сказал Шурасик.

Свеколт кивнула. Однако, в отличие от Шурасика, она ещё немного кипела.

– Иногда ты говоришь здравые вещи. К сожалению, это бывает редко. В целом ты склонен к излишней абсолютизации проблем, которые изначально не стоят выеденного яйца.

– Протестую! В нашей предпоследней дискуссии ты утверждала, что сублимация универсальна! И после этого ты ещё набираешься нахальства заявлять, что это я абсолютизирую! – возмутился Шурасик.

– А вот и не подерётесь! – сказал Ягун с сильным желанием опровержения.

Однако опровержения не последовало. Шурасик и Свеколт действительно не подрались, хотя сразу же, даже не дождавшись, пока играющий комментатор уйдёт, затеяли спор, магом какого уровня Ягун является и имеет ли он перспективы повысить уровень.

Свеколт утверждала, что Ягун – маг третьего уровня и выше ему не подняться: «Это его потолок!» Шурасик же великодушно допускал, что со временем, если Ягун будет трудиться, то, возможно, дорастёт и до четвёртого.

Если. Но он не будет трудиться, – недоверчиво фыркнула Свеколт.

Ягун поспешил удалиться. «И откуда эта Ленка знает, занимаюсь я или не занимаюсь? И в голове у меня вроде как не щекотало! Одно слово: некромаги», – подумал он с досадой.

Постучав в дверь Таниной комнаты условным стуком, Ягун не получил ответа и понял, что в комнате никого нет. Он в задумчивости повернулся, размышляя, где их искать, и вдруг увидел Таню и Ваньку. Они шли ему навстречу, держась за руки, слегка помахивая ими, как в игре «мирись-мирись».

– А кусаться нам нельзя, потому что мы друзья! – громко сказал Ягун.

– Кусаться? Зачем? – недоумённо переспросил Ванька.

На Ягуна уставились четыре непонимающих глаза. Играющий комментатор понял, что только что вернул Ваньку и Таню с облаков на грешную землю.

– Не обращайте внимания, друзья мои! Озвученный мной образ был результатом предшествующих ассоциаций, которые, боюсь, вам непросто будет постигнуть на данном витке ментального развития. Так-то, мамочка моя бабуся! Держите ложки и дуйте на кашу! – покровительственно сказал Ягун.

Таня посмотрела на него с тревогой и спросила, не бредит ли он. Ягун заверил, что он вполне здоров, просто его только что покусали Шурасик и Свеколт, что, увы, не прошло бесследно.

Огнеупорная сумка, висевшая на бедре у Ваньки, зашевелилась. Сквозь горловину, стянутую верёвкой, наружу высунулся длинный раздвоенный язык. Ванька озабоченно потрогал внешний край сумки, проверяя, не нагрелась ли она.

– Ягун, ты знаком с Тангро? – спросил он.

– Ага. Я его видел, когда встречал тебя на стене. Прекрасный переносной огнемёт! Можно брать с собой на драконбол в качестве карманной артиллерии, – одобрил Ягун.

– Он чем-то сильно встревожен. Никак не успокоится. Мне это не нравится, – сказал Ванька.

– Разве? Мне показалось, что он у тебя всегда такой… э-э… дёрганый маленько, – с некоторой опаской произнёс Ягун.

Ему вдруг вспомнилось, как в детстве Валялкин крепко обиделся и полез в драку, когда он, Ягун, нелестно отозвался о страдающем лишаем щеночке Цербера. Щенок, лёжа в корзине, меланхолично пускал серно-кислотные слюни, делая паузу лишь для того, чтобы попытаться откусить кому-нибудь нос. Но Ванька считал его самым красивым и добрым на свете.

Однако сейчас Ванька в драку не полез. Всё-таки взросление наделяет людей мудростью. Хотя бы в теории.

– Нет. Тут что-то другое. В сумке он обычно успокаивался… – сказал он озабоченно.

– Может, ощущает близость Гоярына и хочет показать ему, где хмыри ночуют? Типа пойду надраю чешую старому дяде, чтоб не занимал моё место на Олимпе? – предположил Ягун.

– Тангро – Гоярыну? Маловероятно. Да и не учуял бы он его так далеко, – с сомнением сказал Ванька.

Больше к разговору о драконе он не возвращался, хотя временами и косился на сумку, которая прыгала так, словно в ней в смертельной схватке сцепились коты.

– Смотаемся в Башню Привидений? Там есть два камня с душами влюблённых. Говорят, на рассвете можно услышать, как они зовут друг друга! – предложил Ягун.

Мысль отправиться туда посетила его стихийно, как, впрочем, и большинство других мыслей.

– Откуда ты знаешь? – спросила Таня ревниво.

Она собирала все предания Тибидохса, однако про души влюблённых слышала впервые. Не исключено, что оно возникло только что в богатом воображении Ягуна.

– От бабуси услышал. В начале двадцатого века двое старшекурсников Тибидохса – юноша и девушка – отправились в Башню Привидений и там поклялись её камнями, что будут любить друг друга вечно. Поклялись и забыли о клятве. А после окончания Тибидохса его призвали в магмию и послали куда-то в Тартарарынск стоять боевым дозором. Она осталась в магспирантуре и влюбилась в молодого преподавателя. Да и он не промах. В Тартарарынске стоял-стоял боевым дозором, да и достоялся – увлёкся местной ведьмочкой… А ещё через год юноша и девушка случайно встретились, поняли, что они совсем чужие и даже говорить им не о чём. И вот когда они на прощание случайно коснулись рук друг друга, вдруг что-то загрохотало, двенадцать молний ударили в одну точку, и их души оказались в камнях Башни Привидений… Даже Сарданапал бессилен. Такая вот штука! – сказал Ягун.

– Это жестоко, – заметила Таня, почему-то невольно вспоминая Бейбарсова.

– Магическая клятва есть магическая клятва. Никто их за язык не тянул её давать. Семь раз промолчи – один раз крякни, – резонно ответил играющий комментатор.

– Всё равно грустно как-то.

– Грустно – не грустно – это уже из оперы про белого барашка, которого волк не спросясь съел. Жизнь есть жизнь. И лично я, Ягуний Птолемей Селевк Первый, не с силах ничего изменить, – торжественно заявил играющий комментатор.

Ванька хмыкнул. У него были основания сомневаться, что Ягуна действительно так зовут. Хотя, с другой стороны, потомственные маги способны на многое.

– А почему нам раньше никто не говорил об этих замурованных эйдосах? [3] – с подозрением спросил Ванька.

– Маленькие были. И потом сам знаешь нашу публику. Все бы стали бегать туда по ночам, слушать камни, охать-ахать… Бабуся уверена, что нашлось бы немало ослов и ослиц, которые, желая испытать силу собственной любви, дали бы такую же клятву и через пару сотен лет Башня Привидений была бы нашпигована эйдосами под завязку… Ну так что, идём? – нетерпеливо предложил Ягун.

Ванька был не против, хотя в его мыслях играющий комментатор прочитал, что куда с бо́льшим удовольствием он посетил бы Башню Привидений вдвоём с Таней, без Ягуна.

«Ну уж нетушки! Без меня это место всё равно не найдёте!» – подумал Ягун.

Сумка Ваньки подпрыгнула у него на бедре. Из узкой горловины повалил едкий дым.

– Ну вот, опять Тангро бушует! Ладно, пошли в башню! Может, хоть там он успокоится! – сказал Валялкин.

– Весь народ слетелся? Что вы на стене делали? – спросила Таня по дороге. Она хотела отвлечься и забыть историю о замурованных эйдосах.

Ягун хмыкнул.

– Развлекались. Склепова показывала, как летать на бутылке с шампанским. Круто получается. Реактивная струя – лечу куда смотрю, падаю куда придётся. Бейбарсов с Бульоновым подушками дрались. Клоппик Горьянова в ров сбросил. Ров не пострадал, – сообщил он.

* * *

Четверть часа спустя они уже бродили в извилистых переходах Башни Привидений, где навстречу им порой проплывали нечётких очертаний облака. Не то люди, не то тени, не то заблудившиеся воспоминания. Нередко в узких коридорах с ними было не разминуться, и приходилось проходить их насквозь. Неприятное ощущение – точно входишь с холода в душную кухню, где висит чад и пригорело постное масло. Это были привидения, не обладавшие достаточной внутренней силой и утратившие сущность.

– Ягун! И где эти твои души? – то и дело спрашивал Ванька.

– Откуда я знаю? Бабуся очень туманно описала мне место, – сердито отвечал Ягун.

Башня Привидений никогда не считалась в Тибидохсе местом приятным. Её извилистые коридоры, сырые проплешины площадок и жуткие завывающие фигуры, отрывавшиеся от покрытых белой плесенью стен, навевали тоску даже на привычного человека.

Покидать башню, обладавшую особым удерживающим полем, могли только призраки вполне сложившиеся, с определённой сущностью, такие, как Недолеченная Дама, поручик Ржевский, Безглазый Ужас или оркестр привидений. Остальные призраки – с распадавшейся сущностью, со слабым осознанием границ своего «я» или полоумные – никогда не покидали стен магической башни, которая в равной мере защищала как их самих от внешнего мира, так и внешний мир от них.

Вздумай кто-либо составить карту Башни Привидений (а в Тибидохсе никого почему-то не тянуло заниматься такими скучными вещами), стало бы ясно, что внутри башня похожа на улитку, спиральный панцирь которой пересекают с десяток сходящихся галерей. Чем ближе к центру, тем сильнее магия камней и тем более опасные призраки скитаются по мрачным проходам между стенами.

Мало-помалу Ягун, Таня и Ванька забрели в центральную часть башни. Здесь было мрачно и тихо. Лучи света из перстней выхватывали мокрые стены, на которых плесень выводила зловещие руны. От спёртого воздуха, казалось, можно было ожидать неподвижности, однако он накатывал волнами, будто на них дышало смрадом невидимое чудовище, притаившееся за срезом тьмы.

Призраки становились всё настойчивее. Если во внешней части башни они избегали встреч и нередко уплывали в одну из боковых галерей, то здесь они навязчиво летели рядом и словно пытались заглянуть в душу своими пустыми, несчастными, пытающимися вспомнить глазами.

Поначалу Тане было их жаль, но вскоре она поняла, что её элементарно вампирят, выпивая её жалость с той нечистоплотной жадностью, с которой склонные к выпивке люди вцепляются в стакан. Ещё один виток коридора, и вампирящие призраки отхлынули. Магия здесь, в самом сердце башни, была слишком сильна даже для этих беззастенчивых созданий.

Тане казалось, что они движутся в густом магическом киселе. Перстень Феофила Гроттера безостановочно ворчал, окутываясь зелёным защитным сиянием. Перстни Ваньки и Ягуна тоже регулярно вспыхивали, стряхивая чужое магическое поле, пытавшееся растворить их сущность.

Ягун шёл и вглядывался в камни, словно спрашивая у каждого: ты или не ты. Он доверял своему чутью телепата и ждал отклика.

– Слушай, Ягун! Мне тут совсем не нравится, – нервно сказала Таня.

– И правильно! Здесь нравится только тем, у кого не все дома. Мне, например, – одобрил Ягун.

Внезапно из дальней стены, по которой скользнул луч его перстня, на них ринулись два безумных призрака. Один, раскосый, с громадной, как чан, головой, размахивал окровавленным ножом. Другой – тонкий, жуткий, голый, – бежал с леденящим душу криком, и страшное лицо его было точно вывернуто наизнанку.

Рассеять их удалось лишь магией из всех трёх перстней, причём тот тонкий, кричащий, исчез только после пятой искры.

– Пять искр! У меня фантазию заклинивает, когда я думаю, что было бы, сунься я сюда в одиночку! Пять искр меньше чем за десять секунд ни одно кольцо не выпустит… А если и выпустит, то палец изжарится… – задумчиво произнёс внук Ягге.

– Слушай, Ягун, а кто заточён в центральной части башни? Что-то я не слышала раньше ни о чаноголовом, ни о том, с вывернутым лицом, – сказала Таня.

– Они и сами о себе не слышали… Здесь, в центре башни, всё так мутно, что лучше и не вникать, – отмахнулся Ягун.

– Ну а если всё-таки вникнуть?

– Если вникнуть, тогда примерно так. Призраки, которые шастают по всему Буяну и всех веселят, это, как правило, призраки безобидные. Ну как наш Недолеченный… ха-ха… поручик и его Дама. Их самовлюблённость – идеальный кокон, который защищает их от загробного мира. Такой кокон не может пробить даже смерть. Она уносит их тела, души же остаются и даже особо не меняют своих привычек. Помнишь легенду о старом архивариусе, который ужасно долго перекладывал в архиве карточки и даже выполнял кое-какие поручения, пока, полюбопытствовав, почему он никак не уйдёт на пенсию, кто-то не порылся в бумагах и не обнаружил, что его вообще-то похоронили лет триста назад?

– Помнишь. Ну а эти, из центральной части башни? Они-то чего не угомонятся? – спросила Таня.

Ягун помрачнел.

– Эти самые опасные. Призраки, не нашедшие успокоения, мрачные, часто безумные. Их удерживает или кровь, или жуткое злодейство, или неразрешимая вина, или дело, которое невозможно уже закончить. Если бы они могли покинуть этот мир – они покинули бы его с радостью, но они не могут. И некоторые пытаются выместить свою боль на ком-то другом, случайно оказавшемся рядом… Ну как эти два типуса, которые ещё могут, кстати, вернуться. Мы, конечно, их сильно дрыгнули-брыгнули, но всё же не особо.

Теперь они были настороже и вперёд продвигались мелкими шагами, недоверчиво поглядывая по сторонам. Поэтому, когда пять минут спустя плотная неподвижная фигура в плаще преградила им путь, сразу три кольца взметнулись ей навстречу и три атакующие искры скользнули к ней.

Человек в плаще небрежно провернул в руке посох, и все три искры притянулись к венчавшему его мраморному шару.

– Зербаган! Ой! Мы не хотели! – запоздало узнав, охнул Ягун.

Круглые не то совиные, не то рыбьи глаза подозрительно уставились на него.

– Мы разве знакомы?

– Мы встречались у бабуси в магпункте. Помните, она едва не сглази… рассердилась немного, когда вы спросили, есть ли у неё письменное разрешение на сбор лечебных трав? – напомнил Ягун.

– Так та полоумная старуха, которая лечит без медицинского диплома, твоя бабка? – уточнил Зербаган.

Голос его чуть потеплел. С минус пятидесяти до минус сорока девяти.

– Бабушка! – вежливо, но настойчиво повторил Ягун. – Бабуся лечила за десять тысяч лет до открытия первого магинститута. И кстати, Гиппократ был её учеником!

Ревизор усмехнулся:

– Но диплома, однако, она получить не удосужилась. Но не будем об этом… Нет смысла возвращаться к тому, что уже упомянуто в отчёте.

Глаза Зербагана скользнули с Ягуна на Таню, и ей показалось, что он узнал в ней ту, которая уничтожила когда-то Чуму-дель-Торт.

– Что ты… что вы здесь делаете? – спросил он.

– Ищем эйдосы, – не задумываясь, ответила Таня. Это занятие казалось ей вполне невинным.

Жабий рот Зербагана растянулся в ухмылке. Что касается его секретаря Бобеса, то он весь так и скорчился от смеха, точно в заднем кармане брюк у него обнаружился включённый электрошок. Таня с удивлением уставилась на дёргающегося карлика.

– Бобес! Держите себя в руках! – сказал Зербаган хмуро.

Убедившись, что хозяин (о небо!) обращается к нему да ещё и сердится, карлик-секретарь торопливо ссутулился и втянул голову в плечи.

– Простите, хозяин! Бобес очень виноват! Если вы хотите, Бобес возьмёт тетрадь, много тетрадей и миллион раз напишет «Хозяин, прости жалкого червя!» – пропищал он.

Зербаган нетерпеливо мотнул головой. Его побледневшие пальцы тугим кольцом сомкнулись на посохе.

– А что вы сами делали в башне? – вдруг бесстрашно спросил Ванька.

Таня внезапно с гордостью (и со стыдом, что раньше не осознавала этого) поняла, что, скромный и тихий Ванька в большей степени, чем она, Ягун или даже Бейбарсов, способен на безрассудный поступок. Легко быть смелым, если ты всемогущий некромаг. Гораздо сложнее, когда ты смертен и твоя магическая искра не так уж и горяча.

– Я? – переспросил Зербаган с недоумением.

Ухмылка медленно покидала его извилистые губы. Вскинув посох, маг направил мраморный шар в грудь Ваньки. Валялкин дёрнулся и скривился от боли. Неведомая сила гнула Ваньку, притягивала его к мраморному шару. Его лицо стало белым как мел. Шар выпивал из него жизнь.

– Ты задаёшь слишком много вопросов, мальчик! Кто ты, если задуматься? Жалкий маг-недоучка, который сам не знает, каким силам бросает вызов! – прохрипел Зербаган.

– Не… знаю, но… примерно… догадываюсь… – едва выговорил Ванька.

Его голос звучал сдавленно, как у человека, которого душат. Обессилевшая рука медленно поднималась, надеясь ещё метнуть искру.

– А раз ты догадываешься, щенок, то как ты… – продолжал шипеть Зербаган.

Он не договорил. Сумка на бедре у Ваньки подскочила. Струя огня была такой силы, что заговорённая верёвка, стягивающая горловину, прогорела в одно мгновение. Из сумки вырвался беспокойный сгусток энергии. Он метнулся, зацепил стену, потолок, завертелся волчком. Увидев карликового дракона, Зербаган забыл о Ваньке. Его лицо задёргалось. Он занёс посох и попытался ударить дракона мраморным шаром. При этом он случайно задел краем посоха подскочившего карлика, и тот растянулся, сильно стукнувшись лбом о стену.

Не успел шар коснуться дракона, как Тангро рванулся вперёд, к лицу страшного мага. Струя драконьего пламени опалила Зербагану лицо, уничтожив ему брови и волосы.

Зербаган закричал, и это был крик не человека и не зверя, а скорее глухой, скрежещущий звук, который могло бы издать пресмыкающееся. Повинуясь его крику, мраморный шар выбросил фиолетовое сияние. Упругая, страшная сила сбила с ног Ваньку, Таню, Ягуна и далеко отбросила дракона. Лёжа на спине, Таня видела, как Зербаган быстро уходит, нашаривая стены и прикрывая глаза ладонью левой руки. Бобес всё ещё лежал на камнях, но начинал уже приходить в себя.

Разошедшийся дракон бросился на карлика, выдыхая огонь, но Ванька, вскочив, набросил на него сумку и животом прижал её к полу. Таня с Ягуном поднялись на ноги. Кости вроде были целы, хотя Тане и казалось, будто она упала с контрабаса во время матча. У Ягуна на правой скуле вздувался фингал. Пока это была только лёгкая припухлость с запятой кровоподтёка.

– Не… ну дела… подрались и, главное, С КЕМ! Кажется, события вышли за рамки моей лишённой рамок фантазии! – сказал Ягун, качая головой.

– Тангро едва не выжег ему глаза! Никогда бы не подумал, что он способен на такое, – сказал Ванька.

Он осторожно привстал с пола и, подсвечивая себе кольцом, заглянул в сумку, готовый отдёрнуть голову, если потребуется. Пар, змейкой вытекавший из ноздрей карликового дракона, был вполне мирного сероватого цвета. Лишь острый гребень на его спине ало тлел, теряя цвет, как остывающая полоска железа.

– Доволен как слон! Сейчас заснёт!.. Но хотел бы я знать, чего он так разозлился? – спросил Ванька.

– Тебя защищал, – предположила Таня.

Ванька покачал головой:

– Меня-то меня. Но вообще-то драконы не такие умные. Да и беспокоиться Тангро начал ещё с вечера, – протянул он с сомнением.

Ягун что-то пробормотал. Он вспомнил взгляд, которым Зербаган посмотрел на дракона. Это был взгляд мага, который узнал. Над этим стоило поразмыслить, но только не здесь, не в Башне Привидений.

Внезапно у Ягуна заныли виски. Ему показалось: из камня, потревоженного магией посоха, донёсся стон. Так стонут при зубной боли – при той ровной, не самой сильной, не прекращающейся зубной боли, которая не отпускает ни днём, ни ночью. Боли, которая стала спутницей существования. Неужели они где-то здесь, те замурованные эйдосы? Точно получая ответ, Ягун уловил тревожный запах духов. Из стены с другой стороны послышался мужской смех. Казалось, душа бодрилась и ни за что не желала признать себя несчастной. Эйдос не может погаснуть, пока он борется. И в этом, возможно, залог его вечности.

– Я вот что подумал! А что, если вам попытаться полюбить друг друга снова? Тогда условие клятвы формально будет соблюдено. Башне Привидений не к чему будет придраться, – предложил Ягун.

Таня и Ванька удивлённо оглянулись на него. Они-то ничего не слышали. Ягун не знал, поняли ли его влюблённые, однако запах духов усилился. Смех и стоны стихли. Играющий комментатор облизал губы. У них был меловой, непривычный вкус.

– Ну что, пошли? – спросил Ягун.

Держа наготове перстни, они осторожно двинулись по бесконечному коридору призраков. Карлик Бобес окончательно очнулся уже после того, как они ушли. Прошипев что-то, он встал. Сморщенное личико его выражало крайнюю досаду. Погрозил кулаком стене, в которой, пробуждаясь, звенели эйдосы влюблённых, и с видом побитой собаки потащился искать хозяина.

Глава 9
Любовь – это такое имя

Чтобы понять себя, нужно первым делом разогнать всех, кто уже понял себя и лезет понимать других.

Ягуний Птолемей Селевк Первый

Ягун, откровенно говоря, не очень любил думать. В смысле, думать серьёзно, глобально и с анализом, как думают истинные «шурасики». Думают, точно ворочают многотонные камни. Ягун чаще думал поверхностно, стремительным кавалерийским наскоком. Налетел, потревожил, растрепал и скорее назад, пока враг не собрался в кулак, чтобы дать отпор.

Однако в это утро обстоятельства складывались так, что Ягуну никак нельзя было отвертеться от серьёзных размышлений. Слишком много накопилось поводов. Сразу после завтрака Ягун отправился в свою комнату и уселся за стол с твёрдым намерением думать. Однако ему, как назло, думалось совсем не о том. То он вспоминал, что собирался проверить тягу пылесоса, то приходило на ум, что Тузиков сегодня за завтраком смотрел на Лоткову взглядом даже не дружеским и вообще клеился к ней, как жвачка к подошве. Ну и всякая прочая ерунда.

Чтобы не оставить себе отговорок, Ягун проверил тягу пылесоса, а Лоткову заманил к себе в комнату и велел ей сидеть на диване, вдохновляя его на раздумья. Однако, просидев минут десять, Лоткова упорхнула от играющего комментатора, заявив, что у него в комнате воняет чешуёй.

– Ну и что? Если бы от меня воняло чешуёй – это я понимаю, а то в комнате! Чего, потерпеть нельзя? – огорчился Ягун.

Лоткова мельком поцеловала его в сердитый лоб и унеслась куда-то. Ягун остался в не очень гордом одиночестве.

– Хотя бы кофе принеси! – крикнул он Кате вслед.

Лоткова пообещала, но недоверчивый Ягун решил, что может прождать кофе целый год, и сам отправился за ним. По дороге он поболтал с Аббатиковой и слегка поцапался с Жикиным, которого окружала толпа поклонниц не старше второго курса. К третьему курсу, это Ягун давно заметил, девочки повзрослеют и перерастут Жору, как прошлогодние ботинки.

В минуту, когда Ягун с ним встретился, Жикин развлекал своих поклонниц тем, что вслух вспоминал детские стишки и отыскивал в них скрытый смысл. Стихи «Мы с Тамарой ходим парой» и «Я укола не боюсь, если надо уколюсь» вызывали у него приступы нездорового смеха. Жора ржал так, что даже падал на пол.

– «Зайку бросила хозяйка» знаешь? А там что? – вкрадчиво спросил Ягун.

– Любовный треугольник. Зайку бросила, а сама ушла! К медведю или к тигру – неважно к кому! – не задумываясь, отвечал Жикин.

Покрутив пальцем у виска, Ягун посоветовал Жоре бросать все дела и срочно лечиться.

– Поздно, Ягуша, поздно! Ты иди, бреди себе! Не задерживайся! – сказал Жикин томно.

Тут уже делать нечего. Пришлось Ягуну остановиться и поставить Жору на место, что отняло у него какое-то время.

– Ты, Жикин, пошляк, причём пошляк такой однозначный, что первое время это даже умиляет. Чао, девочки!.. – сказал он напоследок.

Вернувшись в комнату, Ягун, к крайнему своему удивлению, застал там Лоткову, которая сподобилась-таки и принесла ему кофе. Пришлось отблагодарить её за это поцелуем, ибо девушки, как дрессированные тюлени, нуждаются в поощрении, закрепляющем отработанный навык. «Если рыбку не бросишь – ластами хлопать не будет!» – подумал Ягун, рискуя получить в нос. Катя тоже обладала начальными телепатическими способностями.

Выпив кофе, Ягун стал поспешно перерабатывать энергию кофеина в творческую. Он вырезал из обувной коробки побольше карточек и крупно написал на них фломастером:

Семь-Пень-Дыр – наляпы

стёртая память Пупсиковой

Бейбарсов – кто к нему прилетал?

дракон

Зербаган

Башня Привидений

о. Буян

Сарданапал и школа

разговор З. и Медузии на ЛА

Помогая себе думать, Ягун нарисовал на карточках тех, кто был упомянут. В результате Семь-Пень-Дыр получился приплюснутым гномом, Бейбарсов и Пупсикова – длинными и тощими, точно скрученными из вермишели, а Зербаган и дракон вышли вообще одной величины. Однако Ягуна это мало тревожило. Он уже перекладывал карточки с одного места на другое, точно раскладывал пасьянс.

Что-то, конечно, выстраивалось, причём что-то довольно логичное, однако у Ягуна всё равно оставались сомнения. Он, например, сомневался, что Зербаган и есть тот самый маг, с которым у Семь-Пень-Дыра были общие дела. Хотя Пень по природе своей был человеком, способным связаться с кем угодно.

Около одиннадцати, когда Ягун, в очередной раз устав думать о серьёзном, случайно засмотрелся на каталог с моделями пылесосов, его навестили Таня и Ванька. Ягун не стал делать вид, что безумно занят, и охотно впустил их.

Пока Ванька открывал окно и отобранным у Ягуна каталогом пытался выгнать наружу русалочью вонь, Таня подошла к столу и стала разглядывать карточки. Играющий комментатор услышал, как она понимающе хмыкнула, и понял, что Таня думала о том же самом.

– Так ты считаешь, что Зербаган… – начала она.

Жёсткая, пахнущая чешуёй ладонь Ягуна зажала ей рот.

– Тшш! Требую фонетической паузы! – прошептал внук Ягге.

Прежде чем Таня и Ванька сообразили, о чём идёт речь, Ягун сделал выпад трубой пылесоса, с силой толкнув незапертую дверь. За дверью что-то охнуло.

– Вера… то есть Вера́, у тебя всё хорошо? Я тебя нечаянно не ушиб? – нежно спросил Ягун и тотчас пригнулся, спасаясь от двух красных искр, пробивших дверь насквозь примерно на уровне его головы. Искры бестолково заметались по комнате, столкнулись и погасли.

– Хнык-хнык-хнык! Я растроган! Просто как в старые добрые времена, когда за всякой дощатой перегородочкой обнаруживалась подслушивающая Попугаиха! – сказал Ягун, когда взбешённая Верка удалилась.

– Сумасшечкин домик какой-то! Ушкус намакушкус! – сказала Таня, произнося заклинание против подслушивания. Простое, вечное и надёжное, как шкаф тех времён, когда мебель не прессовали из опилок.

Перстень Феофила Гроттера неохотно, словно делая величайшую милость, выбросил искру, сделав Попугаеву неопасной в случае, если любопытство в очередной раз пересилит у неё чувство самосохранения.

– Ты думаешь, всё дело в Зербагане?.. – вернулась Таня к прерванному разговору.

– Ага… В нём, родимом. Он хочет отнять у нас Буян и загнать школу волшебства в тундру. Или, если не получится, просто убрать с дороги Сарданапала. Все понимают, что при любом другом директоре избавиться от школы будет намного проще, – пояснил Ягун.

– А мне кажется, у Зербагана есть и другая цель. Личная. Иначе зачем бы он рыскал день и ночь по школе и острову, – вдруг сказала Таня.

Ягун заинтересованно прищурился.

– Ну-ка, ну-ка! С этого места, пожалуйста, совсем подробно! Как сказка «Колобок» в пересказе для идиотов!

Таня поведала Ягуну и Ваньке о странном маге, которого видела на океанском берегу. Она ощущала, что рассказ её звучит сухо и лишь вчерне передаёт суть. Сама же, закрывая глаза, она ясно видела страшную фигуру, которая, стоя на песчаной косе, сыпала в океан алые искры. Как же скудны слова! Как мало действительно важного можно ими выразить и передать! «Лучше один раз увидеть, чем сто раз оглохнуть», – как говорил порой Ягун.

– Может, этот маг на берегу и был Зербаган? – предположила она.

– Шут его знает, скорее всего, он и был… Количество придурков такого масштаба ограниченно даже на Буяне. Страна должна знать своих уродов! – философски произнёс Ягун и вновь принялся перекладывать карточки, к которым теперь добавилась ещё одна. Карточка эта содержала лаконичную запись: «Зербаган и океан».

– А при чём тут Семь Пней и Бейбарсов? – спросила Таня, разглядывая карточки.

Ягун с сомнением пожевал губами, размышляя, говорить или нет.

– Семь Дыр-то? Очень даже при том… Ну ладно! Как говорится, деньги на бочку, селёдку в помойку, тайны на стол! – решился наконец он и рассказал о Семь-Пень-Дыре и наляпах, а заодно о разговоре, подслушанном на Лестнице Атлантов.

О Бейбарсове он упомянул совсем вскользь, почти застенчиво, поскольку эта часть истории была известна ему через Зализину, а всё, что она говорит, нужно перепроверять.

– Медузия согласилась подсидеть Сарданапала? Не верю, – сказал Ванька.

Он сидел на подоконнике и кормил Тангро мелко нарезанными кусками мяса, которые давал ему пинцетом.

– Я тоже не верю. А если ради школы? – с сомнением протянул Ягун.

– Исключено. Элементарная двухходовка. Первый ход: преподов натравливают друг на друга. Второй: если Медузия сменит Сарданапала и школа останется без его защиты, с Тибидохсом сделают всё, что захотят… Доверять честности Бессмертника всё равно что допустить, что взбешённого Гломова можно связать макаронами. Не может быть, чтобы Медузия этого не понимала, – сказала Таня убеждённо.

– Но она согласилась. Я сам слышал, – пожимая плечами, проговорил Ягун.

Моральному чутью Таньки он доверял больше, чем своему, так как сам, по собственному выражению, хромал на мораль.

– Возможно, Меди хочет выиграть время. Кто я такая, чтобы судить о её поступках? – спросила Таня.

Ягун потрогал своё оттопыренное ухо.

– Ишь ты… горячее какое… Похоже, меня кто-то сильно ругает… А про Семь-Пень-Дыра ты что думаешь? – спросил он.

– И про Пенька не факт. Он мог связаться с кем угодно. С вампирами, которые печатают фальшивые зелёные мозоли, или с лысегорской братвой, – сказала Таня.

– Угум… – согласился Ягун. – Пенёк-то мог. Только скажи мне, пожалуйста, будь такая добренькая: ты, магспирантка почти второго года обучения, пыталась когда-нибудь сделать наляпов?

Таня осторожно кивнула.

– Только один раз. С тобой вместе. Это запрещено.

– Я в курсе. А они у нас говорили? – невинно спросил Ягун.

– Нет, даже не мычали, – отвечала Таня, удивляясь столь раннему склерозу у играющего комментатора.

– Вот и я о том же. А к Дыру подослали отличных наляпов, способных болтать не хуже, чем мы с тобой! Соображаешь, куда я клоню? – прищурившись, сказал Ягун.

– Значит, сотворивший их маг был не ниже пятого уровня. Таких в мире не так и много. Вампиры отпадают, да и лысегорская братва под большим сомнением, – задумчиво произнесла Таня.

– Братва скорее бы прислала мертвяка с ятаганом. Он почикал бы Дыра и самоуничтожился, прыгнув в мясорубку.

Неожиданно Ванька закричал и принялся размахивать сумкой, ловя нечто, сумбурно метавшееся в воздухе.

– Куда?! Ловите его!

Незапертое окно распахнулось. Ванька в последний раз взмахнул сумкой и опустил руки.

– Умчался! Ягун, где твой пылесос? – воскликнул он.

В одном звучании слова «пылесос» для внука Ягге было скрыто неведомое миру блаженство. Он вытащил пылесос, привинтил трубу и принялся торопливо заводить его.

– Где будем искать? Найти такую мелочь на Буяне непросто, – сказал он с предвкушением.

– Его и искать не придётся. На драконбольное поле выпустили сыновей Гоярына, и Тангро увидел их сквозь купол. Не надо было оставлять его на подоконнике, – сказал Ванька.

Дав знак Ваньке, чтобы он садился сзади, Ягун газанул. Струя раскалённой русалочьей чешуи ударила в дверь. Таня торопливо схватила с дивана подушку, используя её как респиратор. Для неё места на пылесосе уже не осталось.

– Я вот что подумал: если он прорвётся сквозь защиту – такое начнётся! Минут двадцать здорового психоза всей команде обеспечены! – сквозь грохот пылесоса крикнул Ягун.

Пылесос сорвался с места и, вылетев в окно, помчался к полю.

* * *

Таня не стала задерживаться в комнате у Ягуна. Она терпеть не могла рыбный запах. Она вышла в коридор и, думая о Зербагане, направилась в Большую Башню, где накануне договорились встретиться выпускники.

Таня опоздала и, как дальновидно (хотя и случайно) опоздавшая, была избавлена от самой большой муки – ожидания. Все были уже в сборе. Расфуфыренная Пипа немедленно полезла к Тане с поцелуями, будто не видела её ежедневно.

На Пипе было чёрное с кожаными вставками платье от Сальвадора Бузько, московского модельера, который, по словам Пипы, шил только для монументальных женщин, мелкими же брезговал. «Он и маме моей шьёт», – сказала Пипа, чем де-факто признала обычно оспариваемую «монументальность» тёти Нинели.

Таня вспомнила, что в последний раз, когда Пипа при ней говорила с мамулей, тётя Нинель едва умещалась на экране зудильника. Дядя Герман же, напротив, высох и напоминал пародийный вариант Бессмертника Кощеева.

– Иди за мной! Хорошо, что у малышни каникулы только с июля! – сказала Пипа и, прежде чем Таня успела спросить, что тут, собственно, хорошего, нетерпеливо потянула её за руку.

По коридорам Большой Башни на цыпочках ходили человек десять. Предводительствовала ими Гробыня Склепова. Они прокрадывались к аудиториям, в которых не закончились ещё дополнительные занятия у младших курсов, и, приникая к щели, слушали и глядели.

Таня видела, как меняются их лица. Самые разнородные мысли сталкивались, смешивались, сменяли друг друга. И радость была на них, что учёба закончилась и они «отмучились», и превосходство знающих перед ещё не прошедшими путь, и воспоминания, и грусть, что былое никогда уже не вернётся.

Первой надоедало обычно Гробыне, чья эмоциональная копилка не отличалась особенной вместительностью. Склепова трясла головой, отгоняя назойливых оводов памяти, и решительно двигалась по коридору дальше, к следующей аудитории. За Гробыней, немного помедлив, тянулась и остальная процессия.

– Привет! С вами можно? – спросила Таня.

– Можно. Если не боишься, что с тобой сделают то же, что с Гуней… – сказала Гробыня.

– А что сделали с Гуней?

Вместо ответа Склепова вытащила руку из кармана и разжала ладонь. На ладони у неё сидело что-то крошечное и крайне сердитое. Таня всмотрелась.

– Привет, Гуня! – сказала она.

Микроскопический Гломов угрюмо кивнул.

– Что с ним? – шепнула Таня.

Гробыня засмеялась.

– Трёхчасовое уменьшительное заклинание… Медузия почему-то была сильно не в духе. А тут Гуня ещё слишком навалился на дверь и вместе с дверью упал в аудиторию. А вообще-то он мне маленький больше нравится… Его можно щекотать соломинкой! Он так забавно пыхтит!.. А голос какой писклявый! Гуня, скажи что-нибудь!

Гломов сердито повернулся к ней спиной.

– Права качает. Мелкие – они обидчивые, – громко пояснила Гробыня.

Гуня так и подскочил.

Склепова огляделась и, повинуясь внутреннему зову, перебежала к высокой двери в конце коридора. Поочерёдно, сначала ухом, затем глазом, приникла к щели и замахала руками, как ветряная мельница, подзывая всех к себе.

– Это надо видеть! Джинн Абдулла заменяет Безглазого Ужаса у третьего курса!

Таня осторожно приникла к двери. Справа, где-то в районе подмышки, она ощущала любознательное круглое лицо Пипы.

«Ну и чем мы лучше Попугаевой?» – подумала Таня.

Из класса донёсся скрип, точно кто-то подвинул конторку, и знакомый, причмокивающий голос джинна Абдуллы произнёс:

– Нельзя сказать, чтобы я был рад вас видеть, однако нашу встречу следует признать состоявшейся. Как я вижу, опоздавших уже нет, усопших пока нет, так что продолжим… Сегодняшняя тема – семь чудес света. Храм Артемиды в Эфесе, Колосс Родосский, Мавзолей в Галикарнасе, Александрийский маяк, висячие сады Семирамиды и древнеегипетские пирамиды… Кто же вам, бедненьким, обо всём расскажет, как не старик Абдулла? Мнээ?!

– Сарданапал! – предположил звонкий голос с третьего ряда.

Абдулла вскинул трясущуюся длань. Кто-то обрушился на пол вместе со стулом.

– Запомни, мальчик! На риторические вопросы не отвечают! – сказал джинн назидательно.

Думая о чём-то своём, вечном и расплывчатом, как он сам, джинн меланхолично проплыл над столом, поправляя сползший на щёку глаз. Таня вспомнила, что они с Ванькой дразнили Абдуллу «облаком в штанах».

– Ну-с… что мы можем сказать о семи чудесах света, а, юные господа? – спросил он.

– Вы назвали только шесть. Храм Артемиды, Колосса, Мавзолей в Галикарнасе, Александрийский маяк, висячие сады и пирамиды. Седьмое чудо – Статуя Зевса в Олимпии, – отрапортовал голос, по своей скорострельной звонкости принадлежавший, скорее всего, женскому эквиваленту Шурасика.

Дрожащий палец Абдуллы вновь поднялся и запрыгал, выписывая ногтем руны.

– Преподавателей не поправляют!.. – сказал он.

Сиреневая молния рассекла воздух. Затем ещё одна и ещё. Лицо джинна озадаченно вытянулось. Нос поменялся местами со ртом. Таня сообразила, что Абдулла выбрасывает запуки, а женский эквивалент Шурасика их успешно отражает. Джинн атаковал уже всерьёз, а его юная противница всё ещё была жива и здорова. Позор на его седую голову!

Взбешённый джинн вскинул вверх обе руки со скрюченными пальцами, наклонился вперёд, как безумный дирижёр, который хочет разом проклясть весь оркестр, и… вдруг остановился. Таня догадалась: Абдулла спохватился, что будет выглядеть смешно, если обрушится на ученицу всей магической силой. Одно дело – лёгкий запук, это ещё туда-сюда, вроде шлепка указкой по руке, и совсем другое дело, когда учитель вместо указки берёт, к примеру, топор.

Абдулла опустил руки и откашлялся.

– Седьмое чудо я не назвал, проверяя твою внимательность, дорогая Маша! – произнёс он обычным голосом, в котором не гремели уже раскаты грома.

Таня внезапно поняла, что женским эквивалентом Шурасика была… Маша Феклищева. «А я ведь её совсем не знаю… В смысле как человека!» – подумала Таня. Вот она – новая, непостижимая грань характера!

Пипа, чья круглая голова, постоянно меняя положение, выныривала от Тани то справа, то слева, потеряла равновесие и ткнулась лбом в дверь. Скрип был совсем тихим. Речь Абдуллы если и прервалась, то на долю секунды, сделала лёгкую запинку, не больше. Однако Таня заметила, как его левый глаз скользнул на щёку и цепко зыркнул в сторону двери.

– Засёк! – коротко прошептала она и бросилась бежать. За ней, уже не скрываясь, с топотом неслись остальные.

– А-а-а! Крысы бегут с корабля, а хомячка с собой не взяли! – орал Жикин, подрезая на бегу Кузю Тузикова, чтобы первым оказаться у лестницы.

– Эй ты, коровье бешенство! Уйди, кому говорят! – огрызнулся Кузя.

Они были уже на лестнице, когда дверь Абдуллы распахнулась и из аудитории вырвалось фиолетовое магическое пламя, мгновенно заполнившее коридор и обдавшее жаром спину бегущему последним Тузикову.

– А-а-а! – послышался яростный вопль Абдуллы, перешедший в каскад проклятий на древних языках.

Убедившись, что все улизнули, магия джинна превратилась в огненного леопарда, который длинными прыжками помчался вдогонку. Преследуемые леопардом вопящие выпускники, неся потери, скатывались с лестницы. Внезапно Гробыня, ухитрившаяся обогнать Таню, застыла и дала задний ход. Таня налетела на неё и едва не разбила нос о её затылок.

Навстречу им по лестнице спокойно поднимался академик Сарданапал. Он остановился и с удивлением уставился на запыхавшуюся и смущённую ораву. Тузиков, на плечах которого висел огненный леопард, воя, подкатился к его ногам.

Придерживая очки, Сарданапал проницательно уставился на леопарда.

– Ужас! Так довести почтенного пожилого джинна, заслуженного сотрудника Тибидохса! – задумчиво сказал он.

Академик небрежно щёлкнул пальцами, и леопард исчез. Тузиков перестал выть. Укоризненные глаза Сарданапала остановились на Тане.

– И это состоявшиеся, самостоятельные маги, которых мы выпустили во взрослую жизнь! – негромко произнёс академик и, покачав головой, удалился. Тане стало неловко, когда она представила себя со стороны. Красная, разгорячённая, растрёпанная девица, которая только что подглядывала в щель, точно первокурсница.

– Фу-ты ну-ты! Дурацкая история!.. Я-то ладно, с меня взятки гладки! А вот ты, Гроттерша, взрослый, состоявшийся маг, скажи мне, как ты могла так низко пасть? – хохотнула Гробыня.

Таня не ответила. Она вспомнила лицо академика, и ей показалось, что Сарданапал выглядел уставшим. Под глазами у него были круги, да и борода не пританцовывала с беспокойным озорством, как неделю назад.

– Ага, вот и я о том же! Бедный Черноморчик! Задолбали сивку американские горки! – угадывая её мысли, согласилась с ней Склепова.

Таня кивнула. Сказано было зло, но верно. Тем временем Гробыня разжала вначале одну руку, затем другую и с недоумением уставилась на пустые ладони.

– Кто хочет хохму? Я Гуню где-то посеяла!.. Пойти, что ли, поискать ради приличия? – сказала она и отправилась по лестнице вверх, всматриваясь в ступени взглядом человека, который ищет какую-то мелочовку.

Через двадцать ступенек она, к крайнему своему удивлению, уткнулась лбом в чью-то грудь. Это был Гломов, вполне восстановивший медвежью капитальность своего телесного строения. Гуня стоял и хмуро смотрел на подругу дней своих суровых.

Тане стало интересно, как Гробыня будет выкручиваться, однако та сделала это легко и изящно.

– Привет, слонёнок! У тебя такой недовольный вид! Ты, наверное, голодный? – проворковала она.

Гуня издал хриплое рычание. Слоны так не рычат. Так рычат обитатели берлог.

– А почему леопард тебя не сожрал? Дай я сама догадаюсь! Это всё Сарданапал, да? – догадалась Гробыня, запечатлевая на щеке Гуни средней нежности поцелуй.

Гломов продолжал пыхтеть, однако температура его раздражения заметно понизилась.

– Я чуть ноги себе не переломал! Ты соображаешь, с какой высоты ты меня сбросила? – просопел он.

– Извини, Гунечка, я нечаянно. Ну позязя, прости девочку! Со сломанной ножкой я бы тебя ещё больше любила. Ты бы был такой… такой несчастненький… Все бы говорили: она живёт с ним из жалости. Романтично, правда?

Гуня положил ей руки на плечи.

– Я тебя придушу! – сказал он, однако Гробыня только фыркнула. Она видела, что Гуня остыл и дальше ворчания дело не пойдёт.

– Ну всё, Танька, пока! Надо пойти отоспаться пару часиков! Сегодня вечером побузим… Оторвёмся по полной. В Зале Двух Стихий в восемь, да? – крикнула она и, махнув Тане рукой, отправилась дальше, буксируя за собой недовольного Гуню.

Глава 10
Каменная лапа

– Мне ничего не нужно! – сказал человек, равнодушно взглянув на сундук с самоцветами.

– И напрасно. Когда человеку не нужно ничего земного, он становится по-настоящему опасен для нашей организации. И тут уж мы берёмся за него всерьёз! – озабоченно ответил дух.

Книга Мрака

Ванька и Ягун успели вовремя, чтобы не упустить ничего интересного. Сыновья Гоярына щёлкали зубами и бестолково выдыхали клубы дыма. Между ними стремительно проносился и непрерывно атаковал струями пламени крошечный дракон.

Обезумев от боли и ярости, сыновья хлестали хвостами и метались, налетая на жавшихся к земле игроков. Соловей, прихрамывая, быстро спускался с трибун, сердито грозя кулаком.

Ягуну тоже захотелось погрозить кулаком, и он стал озираться, размышляя, кому адресован жест Соловья. И запоздало понял, что грозит-то Соловей, собственно, самому Ягуну. Должно быть, по старой привычке считает его источником всех проказ.

– И как только этот мелкий нахал пролез под купол? – недоумённо крикнул Ванька, но тотчас сам себе дал ответ, вспомнив, что в одном месте, со стороны скамейки арбитров, купол имеет проход.

Снизившись, Ягун протиснулся в тот же проход для арбитров, что и дракон, и принялся гоняться за Тангро. То справа, то слева проносились струи огня. Сыновья Гоярына, не отличавшиеся сообразительностью, атаковали теперь всех подряд.

– Сдавайся, мелочь! Скидка выйдет! – вопил Ягун, однако Тангро не спешил воспользоваться его предложением.

С упрямством юркого истребителя, атакующего неуклюжие бомбардировщики, он жалил сыновей Гоярына то в шею, то в живот кинжалами своего пламени. Искристый сгоряча налетел на одного из игроков, и тот кувырком полетел с пикирующего матраца, едва успев пробормотать ускоренное тормозящее заклинание.

– Лови своего дракона! Он всех перекалечит! Лови! – кричал Ягун Ваньке.

Ванька хаотично размахивал руками. Он и глазами-то едва успевал следить за Тангро – где уж тут его схватить? Напрасно Ягун бросал пылесос из стороны в сторону, карликовый дракон был гораздо резвее его ревущей машины.

Внезапно свист, как штопор, ввинтился в воздух. Он был такой силы и плотности, что нельзя было даже сделать вдох. Казалось, свист втиснется в тебя и разорвёт. А тут ещё песок взметнулся в воздух, и сразу день стал ночью. Солнце исчезло и угадывалось лишь белым расплывчатым пятном.

Сыновья Гоярына не смогли удержаться в воздухе и по примеру всех драконов, попавших в бурю, стали искать себе убежище. Единственным подходящим убежищем оказались их собственные ангары, где ими немедленно занялись драконюхи.

Ванька и Ягун, сброшенные ураганом с пылесоса, повисли на ускоренных тормозящих заклинаниях. Ураган швырял их из стороны в сторону, и в его завываниях угадывалась чья-то непреклонная воля.

Когда Ванька почти уже лишился надежды, что когда-нибудь его перестанет швырять, ураган внезапно стих. Напоследок тугая петля свиста захлестнула Ваньку и Ягуна и бросила к ногам Соловья О.Разбойника. Сверху, почти на голову Ягуну, упал его пылесос. Единственный глаз Соловья О.Разбойника сердито перескакивал с играющего комментатора на Ваньку. Ягун увидел, как с песка один за другим поднимаются игроки младшей сборной. К некоторым из них бегут санитарные джинны.

– Вы сорвали тренировку! Едва не оставили Тибидохс без команды. Я не пытаюсь найти в ваших поступках логики. Я лишь спрашиваю: зачем?!! – сказал он с раздражением.

Послышались торопливые, точно воробьиные, удары крыльев, и на колени сидящему на песке Ваньке опустился Тангро. Неизвестно, где он переждал бурю, но вид у него был бодрый. И произошло странное. Соловей вдруг неуклюже – мешала негнущаяся нога – лёг на песок и совсем близко посмотрел на Тангро. Того, что тот дохнёт пламенем, Соловей почему-то не опасался. И, ощущая это, дракончик вёл себя паинькой.

Ванька застыл. Он не верил своим глазам. Круглое, щетинистое лицо Соловья сморщилось. Из невидящего глаза, в который ударила когда-то стрела Ильи Муромца, по щеке скатилась слеза.

– Что с вами? Что случилось? – забеспокоился Ванька.

Соловей не ответил. Медленно, очень медленно он поднял руку и потянулся к Тангро. Дракончик, не любивший прикосновений, выпустил из ноздрей предостерегающую струйку дыма.

– Осторожно! Он так не любит! – предупредил Ванька.

Рука Соловья на несколько секунд застыла, а затем втрое медленнее продолжала приближаться. Делая пальцами ритмические движения, он завораживал дракона, удерживая его от огнеметания. Наконец палец Соловья коснулся носа Тангро, остановился на минуту, закрепляя успех, и уже решительнее скользнул по спине, не касаясь раскалённых зубцов.

– Пелопоннесский малый… Прекрасная благородная порода! Но откуда он у вас? Я думал, их всех уничтожили, – любуясь им, спросил Соловей.

Голос у него взволнованно дрожал. Драконы для драконбольного тренера были тем же, чем кони для опытного лошадника. Его воздухом, его жизнью.

– Уничтожили? Кто?

– Никто не знает. Пелопоннесских малых всегда было немного. Самое большее – несколько десятков. Редкая порода. Умные, неугомонные создания. Единственные ныряющие драконы… Прекрасно приручаемые, сообразительные… Столетиями они жили бок о бок с магами, как домашние звери. А потом, где-то около века назад, началось это, – отвечал Соловей.

– Убийства, да?

Тренер отвёл взгляд в сторону, точно стыдясь глядеть на Тангро.

– Да. Их находили мёртвыми каждое утро. Первое время никто не придавал этому значения, поскольку погибали они в разных странах, незаметно, а никто никогда не вёл статистики. Лишь много времени спустя, когда пелопоннесских малых осталось меньше двадцати, кто-то отметил странное обстоятельство. Все драконы были уничтожены одинаково.

– Как? – быстро спросил Ванька.

Соловей зачерпнул горсть песка и, сильно сжав его, пропустил между пальцев.

– Превращены в камень и разбиты, буквально раскрошены в песок. Последних драконов пытались защитить, но это ни к чему не привело. Кто-то выслеживал их по одному и беспощадно убивал. Порой между нападениями проходили годы, а порой уничтожали по два дракона в ночь…

Тангро резво повернулся, погнавшись за своим хвостом. В лицо Соловью полетел песок.

– Хороший мальчик… резвый малыш… – с нежностью, которую редко можно было услышать в его голосе, сказал тренер.

– И их уничтожили всех?

Соловей кивнул.

– Признаться, пока я не увидел этого, был уверен, что пелопоннесских драконов вообще не осталось… Вы показывали его Тарараху? Только не забудьте его подготовить! Старина придёт в такой восторг, что станет общественно опасен. Ну да мне пора! Пойду посмотрю, кто из моей команды уцелел после налёта этого чудовища. Пока, малыш!

Соловей грузно поднялся с песка и, отряхнув руки, направился к трибунам. Дважды он оглядывался на Тангро и качал головой. Он был уже почти у прохода для арбитров, когда Ванька нерешительно окликнул его:

– Послушайте! Вы сказали, что пелопоннесские малые всегда жили рядом с людьми!

Соловей остановился и тяжело, в два приёма, повернулся к нему.

– Именно так я и сказал. Я от своих слов не отказываюсь, – подтвердил он.

– А для чего их использовали? – спросил Ванька.

– О чём это ты, парень? – не понял Соловей.

– Ну каждый же вид для чего-нибудь нужен? Древние маги – народ довольно расчётливый, не так ли? Жар-птицы освещали двор ночами, горбунки опекали неудачников, даже гарпии и те оповещали мага в лесу, что кто-то к нему приближается… – несколько путано пояснил Ванька.

Соловей ответил не сразу.

– Эти-то? Ну с ними на птиц охотились. Или когда нужно было найти что-то на дне… Они совсем не боялись воды, что уникально для драконов. А что? – В голосе Соловья послышалось, пожалуй, лёгкое, едва уловимое напряжение.

– Да нет, ничего. Просто спросил, – сказал Ванька.

* * *

Обратно в Тибидохс Ванька возвращался кружным путём через парк. Он сказал Ягуну, что ему хочется пройтись и подумать. Ягун кивнул и умчался на ревущем пылесосе.

Ванька шёл по парку, всматривался в знакомые места и заново узнавал их. Вот древние статуи между дубовой и оливковой рощицами. Здесь раз в год встречаются и танцуют дриады. А сюда, к этой мраморной чаше, один раз в четыре года выходит единорог и в полночь долго пьёт здесь воду. Единорог удаляется, а вода в чаше, которой касалась его морда, на час становится волшебной. Если выпить три раза по три глотка, делая минутный перерыв, она дарит просветление. Очищает помыслы от всего незначительного: от пустяковых обид, мелочных страстей, ерундовой гонки за сиюминутным, неуверенности, робости, гадких липких страхов, похожих на перхоть шуршащих опасений и всей той второстепенной шелухи, которая так мешает жить. И другое свойство есть у воды из мраморной чаши: она навеки избавляет от прыщей и угрей, делая кожу чистой и нежной. «Как у поросёнка после эпиляции», по выражению Г. Склеповой.

И – вот загадка. Вторым свойством воды спешат воспользоваться многие, а о первом и главном как-то забывают. Лишь Генка Бульонов, кажется, приходил сюда избавляться от робости, да и тот отказался пить, обнаружив, сколько вулканических прыщей смыли в чашу шустрые четверокурсники.

Задержавшись на минуту у чаши, Ванька улыбнулся и продолжил свой путь.

А здесь он проходил когда-то, спеша на дуэль с Пуппером. Стоило Ваньке подумать об этом, как его захлестнула волна душных и неприятных воспоминаний. Однако сейчас Ванька больше не испытывал к Пупперу ненависти. Ощущал, что Гурик для Тани – навеки отыгранная карта. Она же для него – сладкая и болезненная страница памяти. Не секрет, что некоторые люди по-настоящему любят лишь тех, кто когда-то отвернулся от них, не заметив, и законсервировал чувство на первой, самой волнительной стадии.

Ванька так глубоко погрузился в свои мысли, что перестал замечать, где он идёт и что происходит вокруг. Поэтому когда кто-то плеснул на него гниловатой водой, он в первую секунду подумал, что начинается дождь. Однако это был не дождь, а всего лишь Милюля.

Русалка сидела на краю неработающего фонтана и раздражённо болтала хвостом в воде.

– Слышь, малый! Иди сюда! Наконец-то хоть одна живая рожа! – крикнула она Ваньке.

Ванька подошёл, решив не обижаться на «живую рожу». На дураков обижается лишь тот, кто соответствует им разумом. Русалка с плеском спрыгнула в фонтан, проплыла немного и повернулась к Ваньке капризным лицом.

– Ты кто, парень? Мы с тобой раньше виделись?

– Виделись, – ответил Ванька.

– Давно, нет?

– Где-то год назад.

– Не удивляйся, что я спрашиваю! Я больше трёх месяцев никого не помню.

– Бывает, – кивнул Ванька.

Русалка ударила по воде ладонью.

– Какая есть – такая есть. Попросить тебя хотела. Передать кое-что кое-кому можешь?

– Ты напиши, – предложил Ванька, шаря по карманам в поисках блокнота.

На хорошеньком лице русалки проступило глубокое омерзение к письму.

– Ты на словах передай. Запомнишь?

– Попытаюсь.

– Ты уж попытайся! Попытайся! – Русалка высунулась из фонтана, обвила Ваньку рукой за шею и, наклонив к себе, жарко зашептала: – Передай: «Ферапонт! Клёпа-гад из ревности заточил меня в фонтан. Шли воблу с купидонами. Твоя Миля».

Ванька улыбнулся. Ферапонтом звали толстого, с прозрачным булькающим пузом водяного, который жил в Тибидохском рву. У Милюли явно были свои представления о прекрасном.

– Чего ржёшь? Смеючку-гадючку проглотил? – рассердилась русалка.

– Я передам, – пообещал Ванька.

Русалка успокоилась.

– Поцеловать надо или так передашь? – спросила она деловито.

– Так передам.

– Умница. Бескорыстный! – одобрила Милюля и нырнула в фонтан.

Ванька увидел, что она уселась на дне и расчёсывает волосы черепаховым гребнем, украшенным изумрудами. Пробивавшееся сквозь воду солнце заставляло камни играть и вспыхивать. Как оказалось, Ванька заметил это не один. Тангро, высунувшийся из неплотно завязанной сумки, внезапно сделал быстрое, змеиное движение. Дракон нырнул почти без всплеска. Маленькие кожистые крылья, некогда показавшиеся Тане слабыми, загребали воду с невероятной решительностью. Длинное тело, делая волнообразные движения, скользило в воде с ловкостью выдры. Милюля заметила дракона лишь тогда, когда он уже вцепился в гребень.

Надо отдать ей должное, русалка не стала падать в обморок. Должно быть, такие чувства, как удивление или испуг, были для Милюли слишком абстрактными. Она дралась за гребень решительно, как гладиатор, и отстояла-таки его, хотя вода и бурлила под ударами драконьего хвоста.

Тангро вынырнул из бассейна порядком обескураженный. Втянул ноздрями воздух и вновь хотел нырнуть, но Ванька подхватил дракона под живот, и он мигом оказался в сумке. Не дожидаясь, пока разгорячённая Милюля, вынырнув, будет делиться впечатлениями, Ванька поспешил ретироваться.

«Тангро нравятся блестящие предметы! Прямо сорока какая-то», – подумал он на бегу.

* * *

Пока Ванька возвращался через парк, Ягун давно уже примчался в Тибидохс. Жадно спешащий жить, он ни минуты не мог усидеть на одном месте. Ему казалось, что пока он сидит, жизнь проносится мимо в грохочущем поезде, показывая ему язык из окна. Недаром для маленького Ягунчика не было большего наказания, чем две минуты просто посидеть на стуле, положив руки на колени. Однако Ягге редко наказывала его так сурово.

Едва сгрузив в комнату пылесос, Ягун немедленно отправился искать «всю толпу». Беспокойные ноги сами несли его туда, где была пища для впечатлений и мишени для острого язычка. «Вся толпа», к удивлению Ягуна, долго не обнаруживалась.

Тогда он махнул рукой и отправился в «мужской клуб», где почти гарантированно кто-нибудь да был. «Мужским клубом» называлась комната на третьем уровне Большой Башни. В этой комнате восемь веков назад прожил несколько лет маг пятого уровня Оскарус. Известный женоненавистник и аскет, он наложил на комнату ужасающей силы заклятье, по слухам, разработанное не без участия добрейшего джинна Абдуллы.

Заклятье, насчитывающее двадцать тысяч семьсот два стиха, непрерывно произносилось Оскарусом на протяжении двенадцати суток и на веки вечные лишало любую представительницу прекрасного пола возможности переступить порог его комнаты. Вздумай хотя бы одна дочь, внучка или правнучка Евы ослушаться, пришлось бы впервые в истории Тибидохса использовать пылесос по его прямому назначению. Разумеется, мужская часть учащихся сумела оценить возможности комнаты Оскаруса и часто собиралась здесь, в «мужском клубе».

Внутри комната Оскаруса была просторнее спортивного зала. Тут и десятку циклопов нашлось бы где попрыгать. «Нет, точно без пятого измерения не обошлось», – подумал Ягун. Он всегда думал об этом, заходя в эту комнату, и сам удивлялся, как предсказуемо течёт в иных ситуациях его прыгучая мысль.

Открыв дверь, играющий комментатор на минуту остановился на пороге, определяясь. У окна на кривоногой кушетке лежал Демьян Горьянов и пролистывал подшивку «Магического оборзевателя» за прошедший год.

«Ну, Горьянова нам даром не надо!» – подумал Ягун, торопливо вспоминая, не пил ли он сегодня молока.

В кресле у камина сидел Шурасик. Выпускник Тибидохса, а ныне магфордский магспирант, задумчиво чертил в воздухе буквы, и они повисали дымными кольцами.

– Возможно, не я первый заметил, но какое забавное всё же слово: «победа»! – сказал Шурасик.

– Чего же в нём забавного-то? Прочное такое слово, радостное. Слово «облом» нравится мне гораздо меньше, – не понял Ягун.

– Да вот смотри, что получается, если от него отгрызать по букве! – сказал Шурасик, начиная по одному рассеивать дымные кольца. – «Победа – обеда – беда – еда – да»! Ну не прелесть, а? А из твоего «облома», кроме «лома», ничего ценного не получишь.

– Ты это напрасно. Лом иногда тоже бывает полезен, – заявил Ягун и отошёл от Шурасика.

Гуня Гломов методично обрабатывал кулаками грохочущий щит, укреплённый на массивном, из цельного дубового ствола манекене. После каждого удара манекен проворачивался и атаковал Гуню тяжёлыми деревянными шарами, прикованными цепью к его далеко отставленной руке. Гломов с гоготом приседал, и шары проносились у него над головой.

Шурасику первому надоели производимые Гломовым звуки. Он потрогал пальцем ушную раковину и, поморщившись, сказал:

– Гуня, довожу до твоего сведения, что этот манекен предназначен совсем для других целей!

Гуня обернулся, утратил бдительность и тотчас был сбит с ног коварными шарами. Рыча, он вскочил и боднул щит лбом.

– В летописях упомянуто, что некогда манекен стоял рядом с драконбольным полем. Всадник должен был ударить копьём в центр щита, и, если он делал это недостаточно точно, шары выбивали его из седла.

– А если в центр? Шары не проворачивались? – недоверчиво спросил Гуня.

– Проворачивались, родной, ещё как… Но вес шаров был так рассчитан, что они проносились над всадником, не задевая его, – заверил его Шурасик.

Велев Гуне отойти на три шага, он выпустил две боевые искры – одну в центр щита, другую в край. В первом случае шары безвредно пронеслись над головой Гуни. Во втором – сбитый с ног Гломов издал боевой клич и кинулся убивать Шурасика.

Ягун хмыкнул и, заметив вошедшего Жикина, направился к нему. Доводить Жорика было одним из самых больших интеллектуальных удовольствий бурной юности играющего комментатора.

– Жикин, паладин души моей, поведай мне, отчего на твоём прекрасном лице написано такое невыразимое страдание? – спросил Ягун выспренно.

– Чего? – не понял Жора.

– А того! Говорю: чё тухлый такой? – пояснил Ягун.

Жикин подозрительно посмотрел на него. Лицо играющего комментатора выражало лишь искреннее участие. Жора же был не из тех, кому идёт на пользу отрицательный опыт.

– Да вот, Склепова меня добила только что!

– Чем? Лопатой?

– Нет. Подвалила и спрашивает: «Жор, тебе не стыдно выглядеть так кошмарно? И не надо демагогии: отвечай только «да» или «нет»». И что я мог ответить? «Да» – «Нет»? – вознегодовал Жикин.

Ягун посмотрел на него с состраданием.

– Прекрасный вопрос! В духе фрекен Бок: «Вы перестали пить коньяк по утрам?» Но я знаю вопрос ещё лучше, своего рода тест на интеллект. После него три человека из десяти полезут с кулаками, а ещё пятеро перестанут с тобой разговаривать.

– И что за вопрос? – заинтересовался Жикин.

– «Что ты почувствуешь, если я по большому секрету скажу тебе, что ты совсем тупой?»

Жора задумался. Заметно было, что он и так и сяк поворачивает вопрос и не находит достойного ответа.

– А ты что почувствуешь, Ягун? – спросил он.

– Удовольствие, родной мой. Глубочайшее удовлетворение. К человеку, который смеётся, когда на него катят бочки, никто никогда не пристаёт. Поверь моему опыту!

Дверь скрипнула, и в комнату мага Оскаруса просунулась голова Ваньки.

– О, Ванёк! Иди сюда, друг Ваня! – подал голос Демьян Горьянов, которому наскучило читать «Магический оборзеватель» и хотелось, чтобы что-нибудь в ком-нибудь прокисло.

Ванька молча показал Горьянову скрещённые пальцы, и тот, убедившись, что дело не выгорело, отвял. Когда Ягун встретился с Ванькой взглядом, тот поманил его и сразу исчез. Ягун последовал за ним.

– Тайны? Что за тайны? – с интересом спросил Жикин.

Ягун посмотрел на него и, прошептав: «Амурные дела!» – исчез. Жора некоторое время простоял неподвижно, осмысливая ответ, а затем лицо у него стало сладким, как у кота, который предчувствует сметану, и он произнёс: «О! О! О!» Ягун просчитал всё верно. Амурные делишки являлись единственными, которые Жикин более-менее был способен понять.

Ванька быстро шёл к лестнице, придерживая на бедре сумку с драконом. Он очень спешил. Ягун едва нагнал его.

– Звал? Что случилось-то? – спросил он.

– Скоро сам поймёшь! – сдержанно отвечал Ванька.

Ягун заметил, что лицо у него было гневным и сосредоточенным. Примерно таким оно было в день, когда Ванька готовился к дуэли с Пуппером. Ягун достаточно изучил Ваньку и отлично знал его характер. Если сам Ягун вспыхивал всегда мгновенно, но столь же мгновенно погасал, то Ванька разгорался всегда долго, постепенно, неохотно, но когда это происходило, погасить его было уже невозможно. Он шёл упорно и до конца. Будь иначе, не выжить бы ему в Дубодаме.

– Надеюсь, ты не меня бить собираешься? Я существо ранимо-болтливое! После меня пылесос осиротеет! – сказал Ягун.

– Не тебя, – отвечал Ванька.

– Это радует. Можно я умру от счастья прямо сейчас?

– Перестань, Ягун… Скоро тебе будет совсем не смешно, – сказал Ванька, поморщившись.

– Мне уже сейчас не смешно. Это я так разряжаю обстановку. Чем больше хмуриков вокруг – тем больше я вынужден болтать, чтобы поддерживать разговор за всех сразу. Мучаюсь, а болтаю. Что могло произойти за тот час, который мы не виделись?

– За этот час – ничего, – кратко сказал Ванька и больше уже на вопросы не отвечал. Он быстро спустился по лестнице, прошёл по коридору и, оказавшись у дверей комнаты Тани, постучал.

Таня открыла сразу. Она стояла у кровати и озабоченно разглядывала полировку днища контрабаса. Перстень Феофила Гроттера на её пальце ворчал, что она совсем запустила инструмент. Таня почти его не слушала. Феофил ворчал почти всегда, когда его не одолевала старческая дремота.

– Ну что у вас тут за тайны? Помешали мне задушевно беседовать с Жорочкой. Умирать буду – не прощу! А наследства вы уже лишены, имейте в виду, – предупредил Ягун.

Ванька повернулся к Тане.

– Покажи ему! – велел он.

Таня подошла к шкафу и опустила руку в карман комбинезона, который был на ней, когда она летала к Склеповой на Лысую Гору. Спустя секунду в ладони Ягуна оказалось нечто холодное и твёрдое.

– Что это? Запоздавший подарок мне на Новый год? – спросил Ягун.

Ванька сунул руку в сумку и извлёк оттуда Тангро. Дракончик спал. Зубцы у него на спине едва вспыхивали. Стараясь не разбудить его, Ванька осторожно поднёс лапу Тангро к каменной лапе в руке у Ягуна.

Ягун присвистнул.

– Скверная штука! – сказал он.

Таня кивнула. Каменную подушку лапы она нашла на втором этаже дома на Лысой Горе и машинально сунула в карман. После встречи с Ванькой, когда ей казалось, что её внутренний мир треснул, она забыла о ней. Была выжжена, опустошена, рассержена.

Все трое долго молчали. И без того ясно было, что их мысли текут параллельно. Слова могли лишь всё запутать. Первым нарушил молчание Ванька.

– Зербаган! Я убью его! – кратко сказал он.

– Скорее уж он тебя. Он сильнее десятка таких, как мы, – возразил Ягун, вспоминая, как мало мага устрашили их боевые искры.

Ванька нетерпеливо мотнул упрямой головой.

– Неважно. Я убью его, потому что я злее, – сказал он уверенно.

И это не было преувеличением. Ягун хорошо знал Ваньку. Такой не остановится. Пойдёт и либо сам погибнет, либо выполнит намеченное. Эти тихони самые опасные. Сидит, книжечки читает, а потом – ап! – царя взорвал.

– Остынь! Глаз с Зербагана мы теперь не спустим, это точно. Сообщим моей бабусе, Сарданапалу, возможно, Зуби… Вот только поверят ли они нам? – сказал Ягун.

– Твоя бабуся не поверит? – удивилась Таня.

– Да бабуся-то поверит. Она у меня… хех… вся в меня, доверчивая. И Сарданапал поверит… Но и что из того?

Таня с недоумением подняла брови. Ягуну достался такой заряд укоризны, что играющий комментатор едва не прикусил свой змеиный язычок.

– Убийство драконов – тяжелейшее преступление. Если оно будет доказано – Зербагану не отвертеться, – сказала Таня.

– Если будет доказано. А какие у тебя есть доказательства? – с интересом спросил Ягун.

– Ну… э-э… в Башне Привидений он размахивал посохом, пытаясь ударить дракона…

– Ага. Дракона, который едва не выжег ему глаза. Извини, дорогая, но если бы этот переносной огнемёт набросился на меня, я бы тоже попытался его чем-нибудь шарахнуть… Короче, это не доказательство, – с насмешкой сказал Ягун.

Таня не сдавалась.

– А то, что Зербаган таскается повсюду с таинственным видом?

– Если иметь таинственный вид – преступление, то половину Тибидохса можно отправить в Дубодам быстрее, чем я скажу «хрю», – заявил Ягун.

– А что он делал в Башне Привидений?

– Ты сперва ответь, что ты сама там делала?

– Я искала замурованные души влюблённых!

– А он искал своего дедушку.

– Какого дедушку? – не поняла Таня.

– Неважно какого. У него когда-то был дедушка, и Зербаган подумал: «А не поискать ли мне его?» Вдруг дедушка стал привидением? – невинно сказал Ягун.

Несмотря на то что момент был совсем не располагающий, Таня невольно улыбнулась.

– Ягун, ты жук! Ты был бы идеальным преступником!

Играющий комментатор скромно погладил себя по голове.

– Ты так считаешь? Я краснею… Надо будет с Катькой посоветоваться. Интересно, как она отнесётся к моей новой профессии? Можно я на тебя сошлюсь?

Ванька молча подошёл к Ягуну и толчком в грудь посадил его на диван.

– Ты чего? – удивился внук Ягге.

– Тебе не надоела эта клоунада? Чего ты добиваешься? Чтобы мы оставили Зербагана в покое?

Играющий комментатор замотал головой:

– Не-а. Я просто пытаюсь вселить в ваши буйные головы трезвую мысль, что у нас нет доказательств. Без доказательств мы только навредим и Сарданапалу, и себе, и Тибидохсу. Это и ёжу понятно, что Бессмертник Кощеев и вся его клика будут выгораживать Зербагана.

Ванька мрачно кивнул.

– Вот именно поэтому Зербагана и надо убить! – заявил он.

Ягун взял со стола лупу, в которую Таня разглядывала насекомых, и сквозь неё уставился на Ваньку.

– Проснись и пой! – воскликнул он.

– Чего? – нахмурился Ванька.

– А того! – передразнил Ягун. – Убей Зербагана (только скорее он тебя), и плыви на тихом катере в Дубодам. Вот только Таньку ты кому завещаешь? Пупперу али Бей-Зализину?

– Ягу-у-ун! Я тебя убью! – вознегодовал Ванька.

– Опять убью? Вот это я называю навязчивой идеей!.. Человеку хочется кого-нибудь прикончить, а кто это будет – гад Зербаган или милейший Ягун, – особой разницы нет.

– А ты что предлагаешь? – спросила Таня.

Играющий комментатор встал с дивана.

– Слушайте сюда, цыплятки! Наш единственный шанс – застигнуть Зербагана на месте преступления! В тот момент, когда он будет пытаться расправиться с Тангро. Мы заснимем нападение на зудильник, и Гробыня передаст всё в прямой эфир.

– А Кощеев?

– Тут и Кощеев уже ничего не вякнет… Там у них в высших сферах особой дружбы нет. Сплошная прагматика. С одной стороны: топи утопающего – он у меня плавки украл! И с другой: не подплывай к тонущему, чтобы не затянуло в воронку! – заявил Ягун.

Играющий комментатор был в ударе. Большими шагами он ходил по комнате, не замечая, толкал Таню и Ваньку широкими плечами и щедро сорил идеями.

– Следить за Зербаганом будет непросто. Он всегда настороже, да и этот его укороченный гномик тоже не локтем в носу ковыряет… Бейбарсов! Вот кто нам нужен. Без него Зербаган размажет нас, как кашу по тарелке, – заявил Ягун под конец.

Идея подключить Бейбарсова совсем не понравилась Ваньке. Таня отнеслась к ней несколько спокойнее, хотя и не без настороженности.

– Ягун, ты хочешь, чтобы мы поговорили с Глебом? – спросила она.

– Нет. Я хочу, чтобы ты с ним поговорила, – уточнил Ягун.

– Я одна?

– Ну да. Некромаги – странные ребята. Им много чего довелось пережить, и психика у них вывернута наизнанку. Проще говоря, они хромают на голову и на оба уха. Вполне возможно, что меня он и слушать не станет. Что касается Ваньки, то его к Бейбарсову и близко подпускать нельзя! Сама знаешь почему, – заметил Ягун.

– Что? Я Таню одну к Бейбарсову не пущу. Я ей запрещаю! – категорично заявил Ванька.

Бедный Ванька! Уж кем-кем, а психологом он точно не был. Эти его слова и решили дело. Таня тотчас перестала колебаться и заявила, что пойдёт к Бейбарсову одна и прямо сейчас.

– Вот и чу́дно! – одобрил Ягун и объявил совещание закрытым.

Глава 11
Любовь – бензин для души

«Мастер и Маргарита» – очень полезная для нас книга. Главный дух тьмы там представлен очень романтично – эдаким благородным злодеем. На самом деле он – клерк. Серый скучный служащий в протёртых нарукавниках, перекидывающий костяшки на счётах.

Арей, начальник русского отдела мрака

У Тани был скрытый дар. Дар, который она с удовольствием передала бы кому угодно, если бы нашёлся некто, согласившийся его принять. Не исключено, что кто-то сглазил её отца или мать, и сглаз перешёл по наследству к дочери. Сглаз этот состоял в том, что она всегда встречалась с нужными ей людьми в минуты, когда они оказывались не в настроении. Вот и сейчас Таня явилась к Бейбарсову явно не ко времени.

Когда она, постучав, толкнула дверь его комнаты, то увидела, что на коленях у Бейбарсова сидит Зализина и строит планы. Причём не какие-нибудь, а свадебные. Лизон была так увлечена, что даже не заметила Таню.

– Я хочу, чтобы всё было на уровне. Белое платье, фата, кольца и чтобы приехала моя мама… Да, Глеб, и имей в виду: ты должен подстричься! Твоя причёска тебе совсем не идёт, – щебетала Зализина.

Бейбарсов реагировал на разговоры о свадьбе очень по-мужски. Он молчал, уставившись в пол, где под его взглядом плавился и вздувался пузырями лак на паркете.

– Глебушка, почему ты молчишь? Почему не говоришь, как ты хочешь? Ну скажи, дуся! – спохватилась вдруг Зализина.

– Не хочу.

– Ну пожалуйста! Я умоляю, я требую, наконец! Как ты представляешь себе саму церемонию?

– Кортеж из ступ, новобрачные в дубовом гробу, невеста в цепях и свадебное застолье в морге, – сказал Бейбарсов мрачно.

Таня не уверена была, что он пошутил. У некромагов свои представления об организации свадебных торжеств. Зализина передёрнулась.

– Где-где застолье?.. Фу, гадость какая! Даже и не мечтай!

Зализина повернула голову и неожиданно увидела Таню. Надо отдать ей должное, Лизон не умерла от удивления. Обморока она тоже счастливо избежала.

– Гроттерша? Что ты здесь забыла? – спросила она ледяным голосом.

– Извините! Я зайду в другое время! – поспешно сказала Таня и попыталась выскользнуть за дверь, но не тут-то было.

Зализина резво вскочила с колен Бейбарсова и двойной красной искрой захлопнула дверь перед носом у Тани. Более того: поперёк двери прошли две железные полосы с гвоздями.

– Нет уж, Танечка, погоди, раз пришла! Или ты подглядывала? – сладко спросила Зализина.

– Именно это я и делала, – заверила её Таня.

По другому с Лизон разговаривать было невозможно. Лишь лобовые ответы её обезоруживали. Зализина на миг стушевалась.

– Ясно. Что, чужое счастье спать не даёт? – спросила она.

– Не даёт, – согласилась Таня.

– А что же твой Валялочкин? Ах, ну да: первым делом калечные зверушки, а гроттерши вторым номером и строго по записи! – ехидно заявила Лизон.

Таня промолчала. Быстро же Зализина забыла Ваньку! А давно ли поджидала его на каждом углу, назойливая, как приставучая маголодия? Разумеется, теперь у Лизон есть Глеб, её патентованная собственность. Теперь мы выцарапываем глазки за него, а Ванька может катиться на все четыре стороны.

Лизон настороженно разглядывала Таню, подкарауливая каждую реплику. У Зализиной была скверная, прямо убийственная привычка: едва вы открывали рот, чтобы что-то сказать, как она искоса, по-птичьи, но очень зорко, заглядывала вам в рот, точно врач-стоматолог, прикидывающий, на какой объём работ можно рассчитывать.

– Что молчишь, Гроттерша? Совесть колбасит? Не даёт мне в глазки смотреть? – спросила Зализина.

В её голосе появились знакомые кликушеские нотки. Таня быстро взглянула на перстень Феофила Гроттера, точно прося, если что, подстраховать её.

– Лизон… ты больной человек… – сказала она.

– А… ну конечно! Это же я к тебе пришла! Я подслушивала! Я ворвалась, когда Глебушка мечтал о нашей свадьбе!

«Это теперь называется: Глебушка мечтал о нашей свадьбе!» – подумала Таня.

Зализина выкрикивала ещё что-то, но Таня не вслушивалась, с любопытством поглядывая на Бейбарсова. Ей казалось, что Глеб ведёт себя с хладнокровием, которое можно встретить у хозяина моськи, облаивающей прохожих. А что ему ещё делать, раз такая собака досталась? Усыпить её? Каждый раз вопить, зажимать ей пасть и бросаться с извинениями? Бесполезно. Проще ограничиться понимающей тонкой улыбкой и эдаким коронно-бейбарсовским взглядом. Голос Лизон мало-помалу утихал. Постепенно от истерики она переходила в плаксивую плоскость.

– Бывают люди тонко настроенные, как скрипка, а бывают тупые, как кувалда, – сказала вдруг Лизон.

«Разумеется, кувалда – это я. А скрипка сама Лизон», – подумала Таня.

– Скрипка – это мой Глеб. Он такой чуткий, такой ранимый… Ты ему не подходишь! – продолжала Зализина.

Поняв, что не угадала, Таня смутилась. Зализина истолковала это по-своему.

– Что, проняла я тебя? – спросила она ласковым тоном следователя, произносящего: «Сознаваться будем?»

– Проняла, – заверила её Таня.

– И сразила?

– Ухлопала на месте.

Зализина склонила голову набок.

– Всё ехидничаешь, Гроттер? А ведь без Глебушки моего жить не можешь? – спросила она задушевно.

– Не могу, – в тон ей сказала Таня и тотчас пожалела о своих словах, потому что заметила, что Бейбарсов смотрит на неё. Что смотрит – это ещё полбеды. Главное – как смотрит.

Сказала она это в шутку, чтобы позлить Зализину, да вот только у Бейбарсова, как у истинного некромага, с чувством юмора было сложно. Он жил слишком всерьёз. Таня подумала, что если в шутку сказать овчарке «фас!», то очень может быть, что шутку она поймёт не раньше, чем от кошки останется одно плачевное воспоминание.

– Хватит! Я пришла сюда не за этим! – сказала Таня с досадой.

– А зачем? – поинтересовалась Лизон.

– Я хочу поговорить с Глебом наедине!

Зализина застыла.

– С ГЛЕБОМ? – визгливо спросила она.

– Да.

– НАЕДИНЕ? – произнесла Лизон ещё визгливее. Стакан на столе разлетелся осколками, хотя к нему никто не прикасался.

– Если ты не возражаешь, Лизон!

Таня согнула в локте руку, уверенная, что ей придётся блокировать атакующие искры. Но Лизе суждено было ещё раз удивить её. Она действительно выпустила искру, но не в Таню, а в заговорённую дверь и, вышибив её, вышла в коридор.

– Надеюсь, открытая дверь вам не помешает! Голубки, блин, козлиные! – произнесла она сквозь зубы.

Таня с Глебом остались одни или… почти одни. Даже удалившись, Зализина продолжала незримо стоять между ними. Прожжённая дверь удушающе дымила. Избегая взгляда Бейбарсова, Таня подошла к окну якобы для того, чтобы не дышать дымом, и рассказала Глебу о Тангро и Зербагане. Глеб слушал её внимательно и спокойно.

– Да я слышал о пелопоннесских драконах… У нашей старухи (так он называл ведьму, передавшую им дар) были свои мысли на этот счёт, – сказал он.

Таня быстро повернулась к нему. Ну и дела! Мир не просто тесен. Мир – это автобус в час пик.

– Какие мысли?

Глеб подозрительно оглянулся в пустоту.

– Она говорила, что пелопоннесские карликовые драконы вороваты, как сороки. Не исключено, что один из них зацапал, что ему не принадлежало, и кто-то из-за него сводит счёты со всеми.

– Но что дракон мог украсть?

Бейбарсов передёрнул плечами:

– Не знаю. Что-то важное, надо думать.

– Мы считаем, что на драконов охотится Зербаган. Помоги нам поймать его, когда он нападёт на Тангро, – сказала Таня.

Бейбарсов испытующе смотрел на неё. По его губам бродила странная улыбка. Тане почудилось, что он постепенно освобождается от магии локона. И ещё почудилось, что имя Зербаган хорошо знакомо Глебу. Знакомо в гораздо большей степени, чем самой Тане, Ваньке или даже Сарданапалу.

– Так ты поможешь нам? – спросила Таня нетерпеливо.

Глеб подошёл к ней и коснулся ладонью её щёки.

– Обязательно помогу. Но не нам, а тебе, – заверил он её.

* * *

Народ стал собираться в Зале Двух Стихий задолго до восьми часов. Таня, появившаяся там с Ванькой в половине девятого, застала торжество в самом разгаре.

В окружении пёстрой стайки девиц разгуливал Жора Жикин, похожий на ощипанного павлина. «Каждый мужчина должен снести дом, спилить дерево и родить на стороне сына!» – говорил он. Младшекурсницы слушали и хихикали. Им было пока что смешно.

Жанна Аббатикова задумчиво разглядывала Конька-горбунка, словно прикидывая, сколько мешков можно на него навьючить. Семь-Пень-Дыр сноровисто скользил в толпе, что-то шепча то одному, то другому. Комбинировал, надо полагать. Верка Попугаева, накрашенная как официантка в кафе для дальнобойщиков, активно кокетничала с Кузей Тузиковым. Тузиков томился и ждал ужина. За минувший год он в рекордные сроки обзавёлся животиком, небольшим, очень благополучным животиком, похожим на рюкзачок.

– Заматерел! – говорил о нём Ягун.

Ленка Свеколт, размахивая руками, спорила о чём-то с Шурасиком. Предмет спора был, как обычно, самый мелочный, однако перстень Шурасика уже раздражённо постреливал красными искрами.

Малютка Клоппик, пойманный с ящиком динамитных шашек, был отправлен Медузией спать под караулом из семи циклопов. Циклопы тащились за Клоппиком ужасно уныло. Вынужденные сопровождать Клоппика, они были лишены возможности проверять регистрацию магических перстней и таким образом оставались без заработка.

Высоченный Генка Бульонов держался рядом с круглой Пипой. Вторые дядя Герман и тётя Нинель. «Природа не очень ценит разнообразие», подумала Таня, когда на глаза ей попалась эта парочка.

Дуся Пупсикова приветствовала Таню оживлённо и радостно. Однако оживление её, по ощущению Тани, было преувеличенным. Пупсикова явно чувствовала себя неуютно в толпе. Зато Ритка Шито-Крыто вообще не замечала толпы. С наушниками, в которых гремела музыка, с блокнотом, в который она по ходу дела записывала что-то, Ритка существовала автономно и абсолютно сама по себе. Должно быть, даже в переполненном вагоне она сохранила бы твёрдые контуры своего «я».

– Всё-таки чувство собственного достоинства – великая вещь! Не гонор, не надутые щёки, не напускная важность – именно собственное достоинство! – кивнув на Ритку, шепнул Ванька.

– Ты уверен, что это собственное достоинство? Может, самодостаточность? – спросила Таня.

Она сама, признаться, нередко задумывалась, в чём секрет Ритки.

– По-моему, это одно и то же. Тебе безразлично, какое впечатление ты производишь на других. Но безразлично потому, что ты уважаешь себя. Если бы ты просто махнул на себя рукой, тут было бы другое, – заметил Ванька.

Порой Таня поражалась меткости его суждений. «Нет, всё-таки Ванька умнее Глеба. Бейбарсов – это форма, голая совершенная форма. Отточенный клинок. Но что внутри у клинка? Такая же сталь», – подумала Таня.

Внезапно она спохватилась, что сравнивает их, чего делать ни в коем случае нельзя. Путь это опасный и заведомо тупиковый. Заранее понятно, что каждый чем-то превосходит другого и в чём-то уступает. Даже думать об этом вредно. Неизвестно, до чего додумаешься.

В порядке компенсации Таня немного подумала о Пуппере. Какой он всё-таки замечательный, хороший человек! Пишет ей письма, посылает цветы.

«Надо любить и принимать человека таким, какой он есть, во всём его трогательном несовершенстве. Должно быть, в этом и есть секрет счастья», – подумала Таня.

От этих мыслей её отвлекло появление Склеповой, которая шла, разумеется, с Гу… Вот она – опасность трафаретных мыслей и слишком очевидных связей! Склепова шла с Зербаганом. За ними с видом жертвы криминальной трепанации черепа тащился карлик Бобес с пупырчатым носом. На его кислом лице было написано, что жизнь не удалась.

Зато Гробыня отрывалась по полной. Весьма приблизительно представляя себе, кто такой Зербаган (о нём она слышала только, что это какая-то шишка), Склеппи жизнерадостно заклёвывала его вопросами.

– Вам случалось бывать на Лысой Горе?

Зербаган настороженно уставился на неё, а карлик, тот вообще остановился и от ужаса втянул бугристую голову в плечи. Маг оглянулся на него. Карлик закивал.

– Случалось, – осторожно ответил Зербаган.

– Часто?

– По роду службы: да.

– Службы? – мило удивилась Гробыня. – А я думала: служат собачки, а мужчины работают.

От такой наглости Зербаган передёрнулся. За его спиной кто-то хихикнул. Маг быстро оглянулся на карлика, который ковырял пол загнутым носком ботинка, словно давил жука. Встречаться взглядом с хозяином он избегал. Зербаган сжал посох.

– Девушка! У вас что, дел нет? – спросил он с раздражением.

– Да какие у нас дела? Мама родила и на том спасибо! – отвечала Гробыня и, улыбнувшись Зербагану, отошла от него.

Быстро разобравшись цепким взглядом, кто уже прибыл, Склепова стала подходить ко всем по очереди. Одному она желала: «Приятного супа!», другому: «Доброго матраса!», третьему: «Чудесных аппетитов!», четвёртому: «Чтоб трусы не жали!».

Бейбарсову она долго трясла руку и словно по ошибке назвала его Горизябликовым. Стоявшую рядом с ним Лизон Гробыня демонстративно не заметила. Той это не понравилось.

– Да, кстати… на случай, если ты не слышала! Сегодня Глеб сделал мне предложение! – громко похвасталась она.

– Предложение? Мозгов и желудка? – наивно спросила Гробыня.

– Нет, руки и сердца!

– А остальные органы кому? Ишь ты какой хитрый! – удивилась Склепова и кокетливо погрозила Бейбарсову пальцем.

– Почему хитрый? – не поняла Лизон.

– Как почему? У мужчины разве рука и сердце – главные органы? Я-то, дура, думала, что мозги и желудок. Мой Гуня, пока не сожрёт что-нибудь, вечно мне мозги полощет.

Лизон пошла красными, свекольного оттенка пятнами.

– Ну знаешь, Склепова! Для тебя нет ничего святого… Тебе бы всё опошлить… – задохнулась она.

– Погоди! Ты как сказала: опо́шлить или опошли́ть? – заинтересовалась Склепова. В ней пробудилась телевизионная страсть к правильным ударениям.

– Отстань, а? Я к тебе как к подруге обратилась, про предложение рассказала, а ты… ты… – жалобно сказала Зализина. Губы у неё запрыгали.

Склеповой стало жаль её.

– Да ладно тебе, Лизон, не дуйся! Кто же от нашего женского брата слова слушает? От нашенского женского брата слушают подтекст.

– Подтекст? – спросила Зализина подозрительно.

– Ну да. Это ж я тебе завидую! А я вот, видно, от Гуни никогда не дождусь предложения… Так и скончаюсь не замужем с девятью детьми на руках, – сказала Гробыня.

– Ты что, хочешь замуж? – не поверила своим ушам Зализина.

– Разумеется, Лизон. Все девушки хотят замуж. И тем больше хотят, чем реже в этом сознаются. Это игра с фиксированным началом и без фиксированного конца.

Гробыня заметила, что Бейбарсов почти её не слушает. Взгляд его нет-нет, а перемещался чуть правее её плеча. Обернувшись, Склепова заметила там Таню, а чуть в стороне – Зербагана. Кто же из них интересовал Глеба? Склепова подумала, что уж точно не Зербаган.

На ревущем пылесосе в Зал Двух Стихий влетел играющий комментатор, каким-то образом сумевший обойти запреты на полёты внутри Тибидохса.

– Преподов пока нет? Поклёпа нет? Ну и класс! – крикнул он, не замечая Зербагана.

Ревизор подал знак Бобесу, и тот быстро отметил этот вопиющий факт в отчёте. Затем маг несильно стукнул посохом по мозаичным плитам. В тот же миг в пылесосе Ягуна что-то взорвалось, и играющий комментатор очутился на полу.

– Ну вот я до вас и снизошёл! Спустился, так сказать, к народу! – произнёс Ягун, обнимая шланг своей машины.

Сам пылесос откатился невесть куда и теперь уныло подпрыгивал на полу, точно икающая черепаха.

– …и не понимаю, почему народ меня не поднимает! – созерцая потолок, продолжал Ягун.

Таня подошла к Ягуну и нетерпеливо дёрнула его за рукав.

– Опа! Чем поднимать так невежливо – лучше я сам встану! – сказал играющий комментатор и, качнувшись назад и сразу вперёд, ловко поднялся, не коснувшись пола руками.

– Зербаган здесь! – шепнул ему Ванька.

– Знаю! Думаешь, я не догадался, кто помог мне слезть с пылесоса?.. Тпру! Не смотри на него! – предупредил Ягун.

– Почему? – не понял Ванька.

– У тебя всё на лице написано. С таким лицом, как у тебя, в разведчики не берут. Вообрази: ты шпион, тебя послали стащить важные документы, а ты засыпался ещё на вокзале, принявшись плевать в портрет Гитлера. Учитесь властвовать собой, вьюноша!

– А ты умеешь собой владеть? Ты выбалтываешь триста слов в минуту! – возмутился Ванька.

– Родной, я болтаю, но не пробалтываюсь! Когда-нибудь ты поймёшь разницу! – назидательно сказал внук Ягге.

– Ягун, ты не забыл, что должен делать? – напомнила Таня.

Ягун моргнул, выбирая этот немой способ, чтобы сказать ей «да», и раздвинул рубашку, показывая Тане зудильник, висевший на цепи у него на шее. Они стояли шагах в пяти от Зербагана, скрытые от него широкой спиной Гуни.

– Всё? Готов? – нетерпеливо спросила Таня.

– Не совсем. Дай мне стакан! – глядя в сторону, сказал Ягун.

– Зачем?

– На спрос! А кто спросит – тому в нос!

Таня огляделась. Два молодца из ларца одинаковых с лица, румяные, дюжие, в красных рубахах, разносили напитки. Подозвав одного, она взяла с подноса сок себе и Ягуну.

Сделав вид, что пьёт, Ягун быстро сунул в сок палец с перстнем и, включая зудильник, выпустил искру. Это был лучший способ не привлечь внимание Зербагана вспышкой светлой магии. Зербаган, за которым Таня следила краем глаза, ничего не заметил, зато карлик Бобес озабоченно завозился. Хотя он – Таня была в этом уверена – не мог видеть искры.

– Теперь я готов!.. – сказал Ягун и с широкой улыбкой вручил ненужный стакан Демьяну Горьянову. – Пей сок, Демьян, и не булькай! Ведь что говорят врачи? Три пачки витаминов убивают лошадь!

Удивлённый Горьянов взял стакан.

– Это ты мне? – спросил он недоверчиво.

– Конечно, Демьяша! Знаешь наш социальный девиз? Всё лучшее детям, всё худшее – взрослым!

Горьянов понюхал сок и, подозревая подвох, принялся разглядывать его на свет.

– И ты туда не плевал? – спросил он.

– Ты меня оскорбляешь! Разрази менягромус, если я туда плюнул хоть раз! – обиделся Ягун и отошёл от Горьянова, жалея, что связался с этим занудой.

Разговор с Горьяновым оказался полезен Ягуну. Увидев кислое лицо Демьяна, с которым любому тёмному магу заранее было всё ясно, карлик перестал смотреть в их сторону, и Ягун получил возможность спокойно снимать.

Убедившись, что Ягун снимает, Таня толкнула Ваньку локтем:

– Ну же! Давай!

– Уже? – спросил Ванька без большого энтузиазма.

– УЖЕ!

Ванька вздохнул. Заметно было, что он не в восторге от того, что ему предстоит сделать. Но всё же он открыл сумку и выпустил Тангро. Упругим резиновым мячом дракончик метнулся к одной стене, к другой, переполошив жар-птиц. Сияющие птицы взлетели, как перепуганные куры, осыпав выпускников Тибидохса пылающими перьями. Тангро остался чрезвычайно доволен. Мгновенно изменив свои планы, он принялся гоняться за жар-птицами. Те спасались от него, забиваясь под ноги атлантам.

Распугав жар-птиц, пелопоннесский малый описал круг над головами у выпускников. Это произвело фурор. Кто-то присвистнул, кто-то крикнул. Рита Шито-Крыто улыбнулась с такой таинственностью, что Монна Лиза в сравнении с ней показалась бы хихикающей дурочкой. Гуня Гломов прогудел одобрительное «гы!». Семь-Пень-Дыр прищурился, не выказав, к слову сказать, особенного удивления.

Демьян Горьянов выронил стакан и, присев, закрыл голову руками, когда Тангро – из чистого озорства! – дохнул у него над головой огнём. Для бывшего драконболиста, особенно для драконболиста-камикадзе, по терминологии Ягуна, это был малодушный поступок.

Однако Ягун смотрел не на Горьянова. Демьян интересовал его сейчас не больше, чем цвет плитки в общественном туалете. Он снимал лицо Зербагана, который с того момента, как появился Тангро, не отрывал от него взгляда. Его обрюзгшее лицо дрожало, как желе. Сросшиеся пальцы с плавательными перепонками вцепились в посох. Он даже начал поднимать его, но опомнился и лишь пристально смотрел на дракончика немигающими глазами.

Его веки и брови всё ещё сохраняли следы драконьего пламени. Таня подумала, что если бы не закалённая огнём Тартара кожа, Зербаган обгорел бы до самого черепа.

Карлик-секретарь отнёсся к появлению пелопоннесского малого поначалу так же беспокойно, как его хозяин. Он нетерпеливо подпрыгнул и облизал тонкие губы синеватым языком. Затем, спохватившись, ссутулился, словно у него был горб, и внешне потерял к дракону интерес. Таня заметила, что Бобес искоса, с пристальным вниманием наблюдает за хозяином. «Опасается, что Зербаган себя выдаст», – заключила Таня.

Однако ревизор уже взял себя в руки. Ясно было, что здесь, в Зале Двух Стихий, он ничего не предпримет.

– Не получилось! Зови Тангро! – шепнула Таня Ваньке.

Негромко свистнув, Ванька показал дракону сушёную лапку ящерицы. Увидев лакомство, пелопоннесский малый рванулся к нему, однако, прежде чем он схватил лапку, Ванька бросил её в сумку. Дальше было уже дело техники: подождать, пока Тангро окажется внутри, и дёрнуть за огнеупорный шнурок.

Ягун был разочарован. Ничего сенсационного снять не удалось. Играющий комментатор почти перестал снимать, когда Зербаган быстро поднёс к губам перстень и поцеловал место, где должен был находиться камень.

– Отшень романтишно! – подражая прежнему профессору Клоппу, пробормотал Ягун.

Он застегнул рубашку, пряча зудильник. Чутьё подсказывало ему, что больше он не понадобится.

Вскоре после того как Ванька спрятал Тангро в сумку, в Зале Двух Стихий появился Поклёп. Кругленький, вездесущий, сердитый, он начал с того, что без всякого повода смёл с пути Жорочку Жикина, не успевшего посторониться. Жора отлетел на метр и остановился, лишь ударившись о широкую грудь Гуни Гломова.

– Ты это видел? – едва отдышавшись, спросил Жора.

Гуня уважительно цыкнул зубом.

– Бодрый старичок! И ведь он даже пальцем тебя не тронул! Просто взглядом оттолкнул, – сказал он.

Приблизившись к Зербагану, Поклёп замер по стойке «смирно», вытянув руки, как бравый ефрейтор. Выпученные глазки подобострастно поедали начальство.

– И часто вы позволяете ученикам такие вещи? Время, насколько я понимаю, не детское! – спросил Зербаган, кивая в сторону, где, никого не замечая, корабельной сиреной визжала восторженная Дуся Пупсикова.

– Никак нет. Не позволяем. У нас всё строго-с! – доложил Поклёп.

Опалённые брови Зербагана поползли на лоб.

– ?!

– А это не ученики-с. Это наши выпускники-с. Они, изволите видеть, пошумят и улетят-с, – доложил Поклёп.

«Не выдал!» – благодарно подумала Таня. Нет, всё-таки Поклёп был не совсем пропащий.

Зербаган поморщился:

– От вас пахнет рыбой, уважаемый! Вы что, любите на ужин рыбу? – спросил он.

Поклёп с шумом сглотнул.

– Никак нет-с!

– Не на ужин, – пискляво наябедничал карлик и захихикал так, словно кто-то душил подушкой кота.

Это был фактически первый случай, когда Ягун услышал его голос. Демьян Горьянов, который имел привычку смеяться в самых неподходящих случаях, попытался заржать, но Гуня Гломов по сигналу Гробыни закупорил Демьяну рот бутербродом с колбасой.

– Чего лыбишься? Тридцать два – норма? Не надо мне зубы показывать, я не стоматолог, – сказал ему Гуня.

Горьянов замычал, отплёвывая колбасу.

Искоса поглядывая на сумку на плече Валялкина, Зербаган быстро шёл к выходу. Таня слышала, как на ходу он сердито говорит Поклёпу:

– Имейте в виду, всё попадёт в отчёт…

Завуч Тибидохса верноподданнически таращил глаза, однако заметно было, что он имеет в виду и Зербагана, и его заявление.

Ягун и Бейбарсов обменялись многозначительными взглядами. Глеб решительно оставил Зализину и, небрежно помахивая тросточкой, последовал за ревизором, держась на внушительном расстоянии. По его тонким губам бродила снисходительная улыбка. На Зербагана и карлика он если и поглядывал, то вскользь.

«Ничего себе! Следит, но так, будто делает Зербагану одолжение», – думал Ягун.

Таня же думала: «Всё-таки хорошо, что Бейбарсов с нами. С ним надёжно», – и испытывала лёгкое радостное смущение от этой мысли.

К ним подошёл Ванька.

– Вы заметили, как Зербаган смотрел на мою сумку? Спорю, ночью он нападёт на Тангро, – сказал он.

– Точно, мамочка моя бабуся! Разве мы не этого хотели? Я доволен, как папуас, добравшийся до бочки со сливочным маслом! – подтвердил Ягун, потирая ладони.

Играющий комментатор не преувеличивал. Он действительно сиял, как новенький пятак. Тане захотелось пригасить газовую конфорку его радости.

– Наши искры ничего ему не сделали! Ягун, ты хорошо представляешь, что такое маг пятого уровня? – сказала она.

– Не представляю. Я мороженым отмороженный, – наивно заявил Ягун.

– ЯГУН! Ты когда-нибудь сможешь быть серьёзным?

– Фу-ты ну-ты! Перестань говорить, как Лоткова! А то я буду вас путать, и мне придётся со временем стать двоежёнцем! – предупредил её играющий комментатор.

Ванька ткнул его кулаком в живот.

– Очнись, Ягун! Если Зербаган захочет добраться до Тангро – нам его не остановить.

Ягун скривился.

– И ты туда же, Джон Вайлялька? Знаешь, чем отличается оптимист от пессимиста?

– Ну и чем?

– Оптимист, посвистывая, идёт по минному полю и, вообрази, отлично его проходит. Пессимист же ноет, топчется на месте, ничего не делает и в конце концов умирает от заражения крови, колупая сосудики в носу.

Глава 12
Чаша искренности

После ухода Зербагана и Поклёпа никто из преподавателей не показывался в Зале Двух Стихий. Выпускникам предоставлена была полная свобода. Бейбарсов, исчезнувший вслед за ревизором, тоже не возвращался, и, признаться, это начинало тревожить Таню.

«Мы тут развлекаемся, а он там один…» – думала она, вспоминая тонкую руку Глеба, независимо помахивающую тросточкой.

Жора Жикин блистал. Точнее, ему так казалось. Он разгуливал по залу и всем рассказывал один и тот же анекдот. В анекдоте сын спрашивал у папы: «Может ли Пегас жениться на корове?» и получал ответ: «Только так и бывает в этой жизни, сынок!» Под Пегасом Жикин явно подразумевал себя, хотя крыльев не имел, разве что зубы у него были лошадиные.

Ягун был в ударе. Он болтал так много и хохотал так громко, что окажись в зале Ягге, она встревожилась бы, всё ли у Ягунчика в порядке с головой. Спокойная Ягге никогда не могла понять, откуда у неё взялся такой буйный внук.

Ванька всё время находился рядом с Таней, подкармливая то её, то Тангро тем, что ему удавалось раздобыть у молодцов из ларца. Молодцы носились по залу с подносами, пустевшими с невероятной стремительностью.

Шурасик, приглядывавшийся к молодцам с научным интересом, внезапно заявил, что их статус ему не ясен. Кто они, по сути? Почему обязаны сидеть в ларце и выполнять желания того, кто ларец откроет? Почему они не стареют? Чем занимаются внутри ларца, когда сидят там одни, и вообще: как в нём помещаются? Уменьшение? Дематериализация? Адресная телепортация? Прерванное существование? Едят ли они сами? Спят ли? Есть ли у них естественные потребности? И наконец, подозрительно, почему они всегда в хорошем настроении?

Но всё же главным был первый вопрос: кто они. Джинны из бутылок с молдавским вином? Духи? Призраки? Утопленники из числа покорителей Трои, которых на пути домой настигла месть Посейдона? Сироты, спроворенные мачехой за хворостом в метель?

Тирада Шурасика была такой длинной и изобиловала таким количеством цитат, прямых и косвенных, научных примеров и ссылок на первоисточники, что до конца её дослушала одна Ленка Свеколт. И разумеется, немедленно начала спорить.

– Остынь, Шурочка! Какие они джинны? – заявила она.

– А кто? – сердито спросил Шурасик.

– Комиссионеры или суккубы, трансформированные ларцом, – небрежно уронила Свеколт.

Шурасик на мгновение застыл, а затем изумлённо подскочил и потребовал подтверждающих цитат. Увы, цитат у Свеколт не оказалось, а была лишь железная уверенность.

– Комиссионеры? – повторил Шурасик, вкладывая в это слово побольше язвительности и научного сомнения.

О комиссионерах Шурасик, как истинный маг, знал не слишком много, но всё же кое-что знал, так как судьбы мрака и деяния тёмных магов то и дело пересекались, бесчисленно отражаясь во всевозможных трактатах. Шурасик же, как учёный, был уникален тем, что воспринимал жизнь сквозь бойницы сотен и сотен томов.

– Скорее всё же суккубы. Похоже, некогда они были порабощены магией ларца и стали слугами всех его владельцев, – сказала Свеколт.

– А мрак? Он их не хочет освободить? – уточнил Шурасик, поправляя очки.

Ленка засмеялась.

– Я тебя умоляю! У мрака этих духов как грязи. Он вообще не замечает, когда кто-то из них пропадает.

Шурасик задумался. Версия была смелая. Слишком смелая для него, но всё же интересная. Торопливо пролистав в памяти некогда прочитанные книжные страницы, Шурасик вспомнил, что у комиссионеров пластилиновые головы, а суккубы боятся щекотки. Коварно усмехаясь, Шурасик принялся бегать за молодцами с твёрдым намерением пощекотать их или попытаться отщипнуть кусок от уха. Однако догнать молодцов из ларца, скользивших в толпе с подносами, было под силу лишь профессиональному драконболисту, так что научный интерес Шурасика так и остался неутолённым. Отчасти потому, что, промахнувшись, он вместо уха молодца из ларца вцепился в нос Гуне Гломову и был спасён только Гробыней.

К четырём утра Склеповой постепенно надоело бузить, и её захлестнули волны язвительной нежности. Самое привычное, если разобраться, её состояние, после хронической аллергии на бумагу, которой она вечно объясняла нежелание записывать лекции.

Гробыня подозвала Гломова и что-то прошептала ему.

– Гуня! Давай! – решительно крикнула она в самом конце, придавая медлительным движениям Гломова требуемое ускорение.

Гуня быстро сбегал куда-то и вернулся с огромной деревянной чашей, стенки которой покрывал причудливый узор, уже тронутый ветхими пальцами времени.

– Тань, ты помнишь, откуда эта чаша? – спросил Ванька.

– Нет.

– Она стояла в подсобке кабинета Клоппа, когда он ещё не стал малюткой Клоппиком.

– Угу, а мы с Гуней выменяли её! Помните, было такое золотое время, когда за блок жевательной резинки Клоппик отдавал щепку от Ноева ковчега или каменный глаз ехидны-убивающей-взглядом, – подтвердила Склепова, обладавшая исключительным слухом. Причём слух её был тем исключительнее, чем меньше та или иная реплика относилась к ней лично.

Забрав у Гуни чашу, она бережно поставила её на стол, с которого предусмотрительные молодцы уже сдёрнули скатерть-самобранку.

– И чего теперь будет? Вода превратится в пиво? – шмыгнув красным носом, заинтересовался Кузя Тузиков.

Склепова посмотрела на него сперва одним глазом, затем, зажмурив его, другим и задумалась, точно проверяя, совпадают ли картинки.

– Приятно иметь дело с настоящим мачо! У него в голове две извилины: по одной вагончики катятся в направлении «чего бы выпить?», а по другой «кого бы поцеловать?», – сказала Склепова.

Тузиков обиделся и, как многие обиженные люди, стал нести чушь.

– А твой Гуня разве не такой? – спросил он.

Склепова с негодованием всплеснула руками:

– Нет, вы слышали? Обидеть Гуню – это как пнуть ребёнка!.. У Гуни есть ещё третья извилина. Целый мозговой проспект. Она называется «кому бы вмазать?». Плюс к тому Гуня очень верный. Возможно, со временем его достоинства окончательно покорят меня, и я приумножу славный род Гломовых. Так что лучше не нарывайся!..

Кузя опасливо покосился на Гуню. Гуня был даже не боевой пёс, а боевой медведь, драться с которым отважился бы лишь камикадзе, да и тот в пору психического обострения. Забыв о Тузикове, Гробыня провела рукой по рунам чаши.

– Профессор Клопп называл её Чашей Искренности.

– А как она действует? – спросила Пипа.

– Просто и надёжно, как все древние артефакты. Наливаем обычную воду, на которую наглые лопухоиды приклепали погоняло «аш-два-о», и пускаем чашу по кругу. Каждый делает глоток. Из людей начинает переть искренность, и они начинают резать друг друга правдой-маткой, – пояснила Гробыня.

Катя Лоткова брезгливо передёрнулась.

– Гадость какая! Не буду я это пить!

– Почему? Должны мы узнать, что думаем друг о друге? Завтра к вечеру мы все разлетимся, и неизвестно, когда соберёмся снова. Через год? Через пять лет? Чаша Искренности позволит нам разобраться, кто нам друг, а кто так себе, мимо пробегал, – заявила Склепова, подавая знак Гуне, чтобы он наливал в Чашу воду.

Тане идея Гробыни совсем не понравилась.

– Если под искренностью подразумевается, что люди говорят друг другу неприятные вещи, но это не искренность, а лучший способ растерять друзей. А то одному ляпнешь, что у него голос противный, другому, что у него изо рта пахнет, третьей, что она хамло недорезанное…

– Хамло? Погоди, Гроттерша! Не беги впереди паровоза, что везёт три тонны навоза! Ты ещё не пила из Чаши, а уже всё вываливаешь! – возмутилась Склепова, принимая «хамло» на свой счёт.

Но всё же неизвестно, согласился бы кто-нибудь пить из Чаши Искренности, если бы не Ягун. Играющий комментатор загорелся этой идеей, особенно когда ему пришло в голову, что он сможет выведать тайну Семь-Пень-Дыра. А когда Ягун бывал чем-то воодушевлён, он не оставлял никому выбора, столько вдохновляющего буйства было в одном отдельно взятом комментаторе.

– Э нет, Ягун! Что-то ты слишком увлёкся! Чур я первая! – сказала Гробыня и взяла у Гуни Чашу.

Сделав глоток, она кокетливо поморщилась и вытерла губы тыльной стороной ладони. Её разновеликие раскосые глаза скользили по однокурсникам.

– А теперь я собираюсь произнести тост! Так-то, пуси мои косопузые, имейте это в виду! Ах да, на «пусей моих косопузых» все копирайты у Грызианки, а я сижу в тенёчке и обмахиваюсь веером…

Зрачки Склеповой встретились у переносицы и сразу разошлись. Магия Чаши медленно и мягко охватывала её.

– Пррр! Что-то я сбилась! Что я хотела сделать? – спросила Гробыня слегка охрипшим голосом.

– Тост! – подсказала Рита Шито-Крыто.

– А… да… тост! Спасибо, Крыто-шиша! Просьба меня не убивать, потому что тост будет колючий, сладкий и противный… короче такой, как я сама!.. В общем, поехали! Разбирайте бокальчики и прочую посуду! Мою чашу не трогать! Пррр! Глома (а, да, я давно уже называю его Глома! Вы не знали?), проследи!..

Отдав Гуне приказ, Гробыня отняла у кого-то бокал с шампанским и не очень ловко, но всё же вполне достойно залезла на стол. Стол попытался завалиться, но Ягун с Гуней его придержали.

Гробыня выпрямилась, подняв над головой бокал.

– Ну-с, первым делом выпьем за наших преподов!.. По-моему, больших милашек не найти даже в Белых Столбах в палатах для буйных. Ещё (Гробыня огляделась) выпьем за Таню Гроттер, которая, не имея ни кожи, ни рожи… ну хорошо-хорошо, кожа есть и место для рожи тоже… разбила сердце Пупперу, Ваньке, Ургу и… э-э… ну ещё возможно кое-кому.

Про Глеба Склепова дальновидно не упомянула, не желая связываться с Зализиной, усмирение которой могло отгрызть хороший кусок всеобщего счастья.

– В-третьих, выпьем за Пипу, чья далеко не осиная талия навеки заслонила Генке Бульонову остальных девушек! Ещё выпьем… э-э… за Жору-Плодожору, чьё некрасивое, но умное лицо так часто маячит путеводной звездой в лабиринтах душ неоперившихся школьниц… Хорошо сказала? Учись, Ягун, пока я жива.

Гробыня покачнулась. Верный Гуня удержал её, схватив за талию.

– Пока ты жива, я буду держать стол, – сказал Ягун.

– В-каких-то там следующих, выпьем за Аббатикову, Свеколт и Бейлошадкина! Кстати, где он? Гроттер же вроде тут? Спокойно, Лизон, это была шутка! Конечно, нам и без некромагов было неплохо, но с некромагами стало ещё веселее… Ещё выпьем за мою хорошую подругу Ритку Шито-Крыто. Она такая таинственная, эта Ритка, что я никогда не знаю, что она отморозит в следующий миг. И вообще вот сейчас она на меня смотрит, а я вся такая в тревоге. То ли она надо мной мысленно ржёт, то ли кладёт с пробором, то ли восхищается… Шут её знает, короче, эту личность!

Ритка Шито-Крыто усмехнулась. Заметно было, что она довольна. Во всяком случае, Склепова думала о ней явно лучше, чем о Жикине.

– Ещё я очень люблю Ягуна и Лоткову, – продолжала Склепова. – Не удивляйтесь, что я вас объединяю, но с вами мне ясно было всё с самого начала. Неправильный Ягунчик и правильная Лоткова – это ж идеальная пара, ёлы-палы! Ей будет кого перевоспитывать, а ему кого доводить до белого каления. В общем: «Буратино и Мальвина. Книга вторая. Двадцать лет спустя».

Лоткова сердито скрестила руки на груди. Сравнение с Мальвиной ей явно не польстило.

– Я молчу! Я держу стол! – напомнил всем Ягун.

Гробыня отхлебнула из бокала.

– Фу, какая гадость это шампанское! Помесь ситра и пива!.. И что я в нём только находила в пятнадцать лет? Кстати, Гроттершу – хи-хи! – однажды тоже подпоила, когда её Пупперчик купидошками доставал, и она мучилась, как ёжик во время бритья… Эй, Танька, перестань в меня искрами пулять!.. Я хорошая!.. Ещё выпьем за Верку Попугаеву и Дусю Пупсикову! К этой парочке уникумов я жутко привязалась, когда училась в Тибидохсе! Какую дверь, бывало, ни толкнёшь – вечно Верке по глазу дашь!

– А я? – подал голос Тузиков, о котором вечно забывали.

– И за тебя, Кузя, выпью! Не комплексуй! Правда, в моей памяти ты настолько слился с веником, что вы образовали прямо-таки нерасторжимый дуэт… И за Семь-Пень-Дыра, этого мага-махинатора! Кстати, Пень, со второго курса я осталась должна тебе две дырки от бублика! Какой процент ты насчитаешь?

Семь-Пень-Дыр забеспокоился. Похоже, он действительно принялся вычислять процент, пока хохот Гробыни не показал ему, что Склепова издевается.

– Верно, Пенёк! Это была такая прикольная шутка комического юмора! Ягун, не тряси стол, мелкий завистник! Разумеется, это твоя фразочка!.. Кто у нас ещё остался? Демьян Горьянов? Демьяша, даже не знаю, что о тебе сказать… Будьте бодрее, юноша! Бодрее и добрее! Человек, обиженный на мир, это изначально отыгранная карта. Мир можно менять, но вот дуться на него – заведомо дохлое дело… Ну а теперь я слезаю! – Гробыня покачнулась и, не устояв, рухнула в объятия верного Гуни.

– Опа! Где это я? А, да, в колыбельке! А это мой папочка! – сказала она, притягивая к себе Гуню за волосы, чтобы поцеловать его в нос.

Освободившись от необходимости держать стол, Ягун незаметно подлил воду из Чаши в бокал с шампанским и отправился к Семь-Пень-Дыру, который по ряду причин совсем не стремился к искренности.

Таня и Ванька увидели, что Семь Пней машинально взял у внука Ягге бокал, долго держал его, беседуя с Ягуном, и лишь много позже, задумавшись о чём-то, отхлебнул. Ягун тотчас утянул его в уголок и принялся расспрашивать. Семь-Пень-Дыра несло. Он то с радостными воплями размахивал руками, то озабоченно затихал и начинал раскачиваться.

– Как-то нехорошо Ягун поступает… – сказал Ванька задумчиво.

Дракон высунул из рюкзака морду, осмотрелся и, без большой меткости обстреляв расфуфыренную Пипу, вновь скрылся.

– Смотри, как Семь-Пень-Дыр ржёт! В сущности, Ягун выбрал наибезобломнейший способ узнать правду! – сказала Таня.

Наконец играющий комментатор отошёл от Семь-Пень-Дыра и вернулся к Тане и Ягуну. Оставленный без присмотра, Семь Пней полез целоваться к Ритке Шито-Крыто, смотревшей на него с вежливым зоологическим интересом.

– В общем, тут такое дело… На Пенька мы напрасно катили бочку. Он, конечно, не паинька, Пенёк-то наш, но с Зербаганом никак не связан, – сказал Ягун.

– А кто подослал к нему наляпов?

– Пень этого не знает. Хотя говорит, что сам напросился.

– Напросился? – не понял Ванька.

– Пень перебежал дорогу целой толпе тёмных магов. Причём «магов» это ещё широко сказано. Среди них есть и упыри, и парочка вампиров, и оборотни. Послав наляпов, эта разномастная команда намекнула Дыру, что с ним будет, если он не перестанет совать ложку в чужое мороженое.

– А чем занимались эти тёмные маги? – спросила Таня.

Ягун улыбнулся.

– Махинациями. Лотереи… спортлото… игровые автоматы… рулетка… Ну, знаешь, все эти лопухоидные забавы, где нужно угадать несколько чисел подряд или заставить шарик остановиться в нужном месте… Именно в это Пень и влез, – сказал он.

– Простейшее заклинание Начихалус. Из списка ста запрещённых! – напомнила Таня.

Ягун подышал на кольцо и потёр его о рукав.

– Ага. Но Начихалусом Дыр не ограничился. Ему надоело возиться с игровыми автоматами и отмечать крестики на лотереях. Он раздобыл ещё артефакт, какую-то глиняшку, которая стала вмешиваться и изменять котировки акций на бирже. Его богатство росло как снежный ком. Он не сумел вовремя остановиться.

– Это похоже на Пня, – сказал Ванька, вспоминая, как однажды полгода проходил в должниках у Семь-Пень-Дыра, заняв у него десять дырок от бублика на подарок Тане.

– В общем, с каждым месяцем Пень становился всё богаче. На него стали обращать внимание опытные игроки на бирже. Ещё год, и Пень вошёл бы в десятку самых состоятельных людей планеты, – серьёзно заметил Ягун.

Ванька недоверчиво фыркнул.

– Наш Пень? Самый состоятельный лопухоид планеты? Чушь какая!

– Напрасно смеёшься, маечник. Почему бы и нет? Но тут уже тёмные маги – те самые, что промышляли Начихалусом, забили тревогу. Одно дело – понемногу дурачить игровые автоматы и совсем другое – наглеть. Ты ещё не забыл первое правило поведения мага в лопухоидном мире?

– Не светиться, – сказал Ванька.

– Точно. Не светиться. А Пень светился. В общем, кто-то из шишек, прикрывавших тёмных магов, подослал к нему наляпов, чтобы они вправили ему мозги и забрали глиняшку. А под раздачу, естественно, попал я, – заявил Ягун.

Он хотел добавить ещё что-то о себе дорогом и любимом, но не успел. Неожиданно Пупсикова оглушительно взвизгнула и попятилась. Дело в том, что Ленка Свеколт, стоявшая с ней рядом, побледнела, покачнулась и стала падать вперёд. Не успей Шурасик подхватить её, она разбила бы лицо. Спустя несколько секунд она очнулась и сделала судорожный вдох. А ещё спустя мгновение Жанна Аббатикова закашлялась и тяжело опустилась на пол, закрывая ладонью нос. Из носа у неё шла кровь.

Все растерянно сгрудились вокруг. Никто ничего не понимал. Вездесущая Верка Попугаева, разумеется, оказалась в первых рядах.

– Что случилось? Они не подрались? – спрашивала она у всех, приседая от любопытства.

– Нет, – отвечали ей.

– И сглаза не было? И запука?

– Нет.

– Обе влюбились в Шурасика? Тоже нет? А в кого? – спрашивала Верка, поспешно намечая направления для будущих сплетен.

– Попугаиха, да замолчи ты!.. Ягун… зови Ягге! – крикнул Шурасик, вскакивая и порываясь бежать.

Свеколт удержала его за руку.

– Не надо Ягге! Не сюда! – выговорила она с усилием.

– А куда? Что с вами?

Ленка с трудом села, набираясь сил.

– С нами – ничего. Глеб… Что-то произошло с ним, – произнесла она.

– С Бейбарсовым? – удивлённо переспросил Шурасик.

– Да. С Глебом.

– Но почему тогда вы?.. – начал Шурасик.

– Мы с ним в связке… Общий дар, общая защита… Если умрёт один из нас, умрут все трое, – спокойно, без малейшего сомнения в голосе сказала Свеколт.

Она нашла глазами Жанну Аббатикову и взглядом, казалось, передала ей часть своих сил. «Они как сообщающиеся сосуды… Общая энергетическая система!» – подумала Таня.

Она задыхалась от чувства вины. Если бы не её просьба, Глеб не стал бы следить за Зербаганом. А тут ещё, растолкав всех, из толпы вынырнула Лиза Зализина. Ягун досадливо поморщился.

– Я знаю: это всё она – Татиана Гроттер! Где кровь, где смерть, где измена – везде она! – голосом трагической актрисы из погорелого театра вскричала Зализина.

Она шагнула к Тане, точно собираясь выцарапать ей глаза, но, так и не дотянувшись до глаз, рухнула в обморок.

– Пол холодный. Лизон, не лежи на животе: дети отморозками вырастут, – спокойно посоветовала Шито-Крыто, хотя Лизон лежала вовсе не на животе, а на спине.

Зализина гневно дёрнула ногой и демонстративно повернулась именно на живот. Ритка удовлетворённо усмехнулась. Такие психологические штучки были в её вкусе.

Свеколт поднялась и, опираясь на руку Шурасика, пошла по лабиринту коридоров, безошибочно выбирая путь. Остальные следовали за ней. Ленка долго двигалась по прямой галерее, а затем вдруг свернула в проход, ветвящийся к одной из башен.

– Башня Привидений? Ого! Что Бейсусликов, интересно, тут забыл? – удивлённо спросила Гробыня.

Ей никто не ответил. Таня, Ягун и Ванька переглянулись, разом подумав, что именно в Башне Привидений они встретили недавно Зербагана. Ещё с полсотни ступеней, и они увидели Недолеченную Даму, которая, заламывая руки, парила над небольшой площадкой.

К Недолеченной Даме ринулись с вопросами, но она, обычно словоохотливая, отшатнулась и исчезла с коротким возгласом. Ванька догадался направить луч перстня на пол. И сразу все увидели тело. Глеб лежал на каменных плитах лицом вниз. Рядом, в полушаге, валялась бамбуковая трость. Её конец выглядел оплавленным, точно Бейбарсов ворошил им угли.

Не задумываясь, Таня метнулась к Глебу, но кто-то твёрдо удержал её за локоть. Она сердито рванулась, удвоив свой рывок заклинанием, способным согнуть фонарный столб, однако не сдвинулась и на сантиметр. Её локоть точно вмуровали в стену. Уверенная, что только Гломов может обладать такой нечеловеческой силой, Таня крикнула: «Отпусти, Глом!» – и была крайне удивлена, услышав Гунино «Чё?» совсем с другой стороны.

Повернувшись, Таня увидела ласковое и спокойное лицо Жанны Аббатиковой.

– Не нао… не нао… Успоойся, Тая, не тогай ео!.. Нельзя тоать! – заговорила Жанна, глотая согласные. Она всегда говорила так, когда волновалась.

– Почему?

– На Гебе поклятье. Ели ы коёшься Геба, поклятье пеекиется на тея и ты урёшь.

– Не важно! Я должна помочь! – упрямо сказала Таня, продолжая напрасно вырывать локоть, который Аббатикова держала безо всякого внешнего усилия. Это было вполне в духе Тани. Жертвенность пересиливала в ней здравый смысл.

– Геб ив, поому что мы с Еной ывы. Поклятье не согло уить его и осталось. Посотри на каень! – успокаивающе повторила Аббатикова, показывая на ступени, по которым шла лёгкая рябь.

Творя на ходу защитную магию, к Глебу осторожно приблизилась Ленка Свеколт и, не касаясь, осторожно стала водить над его телом руками, точно снимала невидимую паутину. После двух-трёх движений в одном направлении она сворачивала что-то пальцами – что-то липкое и неприятное – и отбрасывала. Луч Ванькиного перстня случайно упал на руки Ленки. Таня увидела, что ногти у Свеколт стали почти фиолетовыми, а на пальцах вздулись волдыри, точно от ожога.

«Это же чудовищно больно!» – подумала Таня, поражённая, как Свеколт терпит эту боль. Лицо Ленки почти не изменилось, лишь стало как будто бледнее. Движения, которыми она собирала проклятье, по-прежнему оставались неторопливыми и просчитанными.

– Почему она может, а я не могу? – почти шёпотом, удивлённая, что произнесла это вслух, спросила Таня.

Ответа она не ожидала и была удивлена, услышав его от Аббатиковой.

– ОА НЕ Ы! – спокойно сказала Жанна.

«Она не я! Ёмко сказано», – подумала Таня.

Окончательно освободив Глеба от паутины проклятия, Свеколт опустилась на колени и с усилием перевернула его на спину. Под носом Бейбарсова Таня разглядела тёмное пятно крови и вспомнила, что кровь она видела и у Аббатиковой. Три некромага вместе были единое целое. Проклятие, которое с лёгкостью убило бы одного, не смогло уничтожить троих.

Свеколт что-то пробормотала, почти неразличимо, сосредоточилась и вдруг легко, точно это был невесомый манекен, оторвала Бейбарсова от пола. Хрупкая девушка, без усилия держащая на руках юношу, который был почти вдвое её тяжелее… Это было сюрреалистично и… жутко.

– Теперь к Ягге! Ягун, беги вперёд – предупреди! Проклятье я сняла, но больше ничего не могу, – сказала Ленка Ягуну.

Играющий комментатор кивнул и, раздвигая толпу, чтобы помочь Свеколт пронести Глеба, стал пробиваться к галерее. Вначале, правда, предстояло выбраться из Башни Привидений. Свеколт несла Глеба бережно, как ребёнка. Она согнула его ноги в коленях, и голова Бейбарсова оказалась у неё на плече.

– Учись, как надо! А ты, когда меня поднимаешь, вечно пыхтишь и делаешь героическое лицо! – обращаясь к Бульонову, назидательно произнесла Пипа.

Глава (тьфу-тьфу!) 13
Пепелис Кремацио

Человек умирает, когда в нём заканчивается радость.

Йозеф Эметс

Бейбарсов метался на кровати, хрипло дыша сквозь стиснутые зубы. Их невозможно было разжать даже ложкой. К мокрому лбу пристали волосы. На скулах смуглого лица рдели густые пятна румянца.

Все бестолково сгрудились вокруг, загромождая магпункт. Только что разбуженной Ягге это совсем не понравилось.

– Брысь-брысь-брысь! – сказала Ягге, нетерпеливо сделав руками в воздухе лёгкое движение, которое точно порывом ветра вымело за дверь всех лишних. Особенно досталось всегда тормозящему Тузикову и стабильно любознательной Верке Попугаевой.

Это «брысь!», равно как и вырвавшийся из ладоней Ягге ураган, были настолько знакомы всем выпускникам, что самые мудрые, такие как Ритка Шито-Крыто или Катя Лоткова, изначально не стали соваться в магпункт.

Единственной личностью, ухитрившейся остаться внутри, был вездесущий Ягунчик, который, размахивая рукой, принялся орать: «Я порезал палец! Ай-ай, как больно!»

Ягге досадливо отмахнулась от тяжелораненого внука, который только этого и добивался. Он перестал стонать, уселся на стул и принялся наблюдать, как бабуся возится с Бейбарсовым. Озабоченно бормоча, Ягге обложила грудь Глеба светлыми морскими камнями. Когда камни потемнели, она, не касаясь, смела их берёзовым веником. Веник старушка опустила в воду, которая сделалась вдруг алой и маслянистой. Это она повторила дважды, пока в третий раз вода не осталась прозрачной.

Бейбарсов перестал метаться. Ягун заметил, что он дышит гораздо ровнее.

– Я думал, ты только травами лечишь! Типа: «Выпей, Вася, пустырничка! Авось поможет!» – неосторожно вякнул Ягун и тотчас пожалел об этом.

Ягге нетерпеливо мотнула головой, и невесть откуда взявшаяся летучая мышь вцепилась Ягуну в фиктивно раненый палец.

– А-а! На родного внука! Смотри: кровь! Йоду мне! – завопил Ягун, вскакивая.

– Выпей, Вася, пустырничка! Авось поможет! – посоветовала ему Ягге.

– Нетушки! Не дождёшься!.. И не используй мои фразы, коварная родственница! Мне творчески обидно! – заявил Ягун, зализывая ранку.

Ягге укрыла Глеба покрывалом и отгородила кровать ширмой.

– Жить, по ходу дела, будет? – спросил у неё внук.

Ягге, помедлив, кивнула.

– Как-то ты нерадостно киваешь, бабуся! – удивился Ягун.

– Я озадачена.

– Чем же?

– Представь себе человека, которого разодрала в клочья стая оборотней и который после этого встал, отряхнулся и отправился по своим делам, – сказала Ягге.

– Ты это о Глебе?

– Да. Эх, не люблю иметь дело с некромагами. Ты видел камни, видел воду. Сколько мы из него всего выкачали! Силы проклятья хватило бы, чтобы отправить к праотцам две дюжины циклопов. А он проспит сутки – и всё.

Ягге хмыкнула, пожалуй, даже с осуждением.

– Жуть, – сказал Ягун.

Бабуся внимательно посмотрела на него.

– Рассказывай! Только не вздумай мне врать, а то сглажу как чужого! – предупредила она.

Ягун рассказал о Зербагане. Новость не поразила Ягге. Без всякого восторга она посмотрела на внука.

– Сарданапал знает? Вы ему говорили? – спросила она.

– Э-э… ну мы… собирались, – замялся Ягун.

Ягге порывисто встала и, укоризненно пошевелив сухими губами, стала накидывать шаль.

– К Сарданапалу? А Глеб тут один?! Лучше давай отправим Ваньку! – торопливо предложил Ягун.

– А почему ты сам не сходишь?

– Я не умею сообщать дурные новости. Из моих уст они несерьёзно звучат. Горячий кавказский парень Ванька Валялкин справится лучше, – отказался Ягун.

Приоткрыв дверь, он подозвал Ваньку и что-то шепнул ему. Ванька сразу умчался. Ягуну стало грустно. Он просчитал, что вместе с Сарданапалом явятся и Поклёп с Медузией. И, учитывая, что с Бейбарсова сейчас взятки гладки, все моральные пинки достанутся ему, Ягунчику. Это его будут морально топтать, сверлить глазками и засовывать головой вперёд в мясорубку.

– Ой, мамочка моя бабуся! Забыл чайник выключить! – крикнул Ягун и, схватившись за голову, бросился к двери.

Ягге моргнула, и дверь захлопнулась перед его носом.

– Рассказывай, внучёк! Чем больше ты успеешь рассказать, пока Сарданапал идёт, тем меньше тебе достанется, – спокойно произнесла она.

Поняв, что ему не отвертеться, Ягун уселся на стул, сложил руки на коленях и прикинулся пай-мальчиком.

– Ну… мы отправили Глеба следить за Зербаганом. Лучше его никто бы не справился. Слушай, ба, а можно выяснить, видел ли что-нибудь Бейбарсов до того, как Зербаган его накрыл? И как всё было? – спросил он.

Ягге усмехнулась:

– Вопрос, конечно, интересный. Мы могли бы, конечно, найти где-нибудь телепата, да только где ж его найдёшь среди ночи?

Её внук облизал губы. Видно, мысль, что можно подзеркалить спящего, пришла ему в голову впервые. И это теперь! На шут знает каком году жизни! Вот позорище! Сколько бесценных минут прожито зря! Но всё же Ягун не был бы Ягуном, если бы не устроил клоунады.

– Теле-кого?.. Так давай искать! Тут нет и тут нет! Куда же они все подевались? – сказал Ягун, заглядывая под стул.

– Время! До кабинета Сарданапала отсюда две минуты бегом, – кратко сказала Ягге.

Сообразив, что скоро академик будет здесь, Ягун подскочил к ширме и, отодвинув её, стал смотреть на лоб Бейбарсова.

– Блин! – воскликнул вдруг он. – Блин! Блин! Блин!

Ягун был так удивлён, что не скрыл собственных чувств, находясь в чужом сознании. Вещь непростительная для телепата. В результате Бейбарсов, даже спящий, даже сражающийся с остатками сильнейшего из проклятий, сумел вытолкнуть его из сознания. Причём вытолкнуть бесцеремонно. Ягун выскочил из его видений стремительно, как мокрое мыло.

– Ну что? Видел он что-нибудь перед тем, как?.. – спросила Ягге.

Ягун подозрительно уставился на бабусю. У него были все основания полагать, что старая богиня не так уж проста. В конце концов, от кого он тогда вообще унаследовал свой дар? Однако Ягге смотрела на него с непроницаемым лицом.

– Я ничего не понял… – невинно сказал Ягун.

Бабуся посмотрела на него и одобрительно кивнула.

– Жаль. Но ничего не поделаешь. Бывает, – сказала она.

Дверь открылась. В кабинет влетел запыхавшийся Поклёп. Недоверчивый и злой как оса.

– Что? Где? Почему я обо всём узнаю последним? А??? – закричал он, переводя подозрительный взгляд с Ягуна на Ягге и обратно, точно застиг их на месте преступления.

Сырой рыбой от Поклёпа не пахло, и Ягун догадался, что с Милюлей он по-прежнему в ссоре. «Может, потому он и злой как оса», – неосторожно подумал играющий комментатор, и тотчас виски его взорвались болью. Уж кто-кто, а Поклёп буравил его глазками не напрасно.

– Что ты сказал? – прохрипел Поклёп.

– Я молчал, – заявил Ягун, торопливо прячась за спину бабуси.

Возможно, это был и не героический поступок, зато здравый. С Ягге завуч связываться не стал и оставил Ягунчика в покое. Спустя минуту в магпункт спокойно вошли Медузия и Сарданапал. Все трое остановились у кровати, на которой лежал Бейбарсов. И хотя основное проклятие Ягге уже сняла, даже остатков его было достаточно, чтобы Сарданапал понял, с чем они столкнулись и какого уровня маг наложил его.

Пепелис кремацио некро гродис? А, Меди? – прикрывая ладонью кольцо, чтобы оно случайно не метнуло искру, негромко спросил академик.

Горгонова утвердительно кивнула.

– Дорогой Ягун! Будет замечательно, если ты расскажешь нам быстро и чётко всё, что знаешь, – сказала она, поворачиваясь к играющему комментатору.

– Совсем всё, что знаю? – не выдержал Ягун.

– И отложишь на время свои увёртки! – добавила Медузия.

Зрачки её чарующих глаз потемнели и стали медленно проворачиваться. Играющий комментатор ощутил, что находится полностью под властью взгляда Медузии. Сознание доцента Горгоновой было глубоким и непроницаемым, как бездонная океанская впадина. В сравнении с ним сознание Ягунчика было мелким, заросшим камышом прудиком, в котором косматые нигилисты в свободное от отрицания время ловили с барышнями карасей.

«Бедные древние греки! Неудивительно, что с ней можно было сражаться, только глядя в щит», – подумал Ягун.

– Не надо оставлять меня без чувства юмора! Вообразите, что будет, если у меня отнимут юмор и останется одна болтливость? Я же вас в буквальном смысле задолбаю, – поспешно сказал Ягунчик.

Академик улыбнулся:

– И правда. Не трогай его, Медузия. Без юмора его комментарии матчей станут утомительны… Рассказывай, Ягун!

И Ягун рассказал. Быстро, ясно и лаконично. В духе «краткость – враг гонорара», но «чёткость – сестра военного». Единственное, о чём он по понятным причинам не упомянул, это о разговоре, подслушанном на Лестнице Атлантов. Во время рассказа Ягун трижды ощущал лёгкую щекотку, словно кто-то краем соломинки касался его головы под волосами. Не решаясь выставлять активный блок против подзеркаливания, который и Меди, и академик, и даже Поклёп при необходимости с лёгкостью бы сломали, опытный Ягун все три раза прикидывался радостным простачком и вызывал в памяти образ Кати Лотковой. Под конец на него, видно, плюнули и оставили в покое.

«Надо не забыть сказать Лотковой, что её лицо распугивает преподов!» – мысленно хихикнув, напомнил себе Ягун.

Услышав о пелопоннесском малом драконе, Сарданапал сразу послал за Ванькой.

– Открой-ка рюкзак! – попросил он и долго смотрел на Тангро. Дракончик спал. Дышал он глубоко и редко, трижды в минуту выдыхая клуб пахнущего серой дыма.

– Да, Соловей что-то говорил мне о нём… Последний уцелевший дракон этого вида. И зачем он Зербагану? – негромко спросил академик.

Заметив, что свет тревожит Тангро, Ванька затянул горловину и принялся раскачивать рюкзак.

– Заботливый папаша! Практикуемся? – одобрительно хмыкнул Поклёп.

Ванька предпочёл промолчать. Молчание – лучший способ ответа на бессмысленные вопросы.

– Это всё? – спросил академик, когда Ягун замолчал.

– Да. На данный момент всё, – подтвердил внук Ягге.

– Я полагаю, спрашивать, почему я узнаю об этом только сейчас, не имеет смысла? – поинтересовался академик.

Ягун виновато вздохнул и изобразил глубочайшее раскаяние. Сарданапал поморщился.

– Ты думаешь, цирк за пять копеек меня одурачит? Меди, хочешь что-нибудь уточнить?

Меди покачала головой.

– А ты, Поклёп?

Завуч подошёл к Ягуну, ткнул его твёрдым пальцем в грудь и гневно пропыхтел:

– Мы с тобой ещё побеседуем, дружок!.. А теперь, как говорят культурные люди: «Позвольте вам выйти вон!»

– Позволяю! Так и быть! Уговорил, противный! – не задумываясь, брякнул Ягун и, пока его не нагнала искра возмездия, быстро выскочил наружу, таща за собой Ваньку.

Дверь магпункта захлопнулась за ними.

– Уф! Никогда не думал, что говорить правду так тягостно!.. Если так, то отлично понимаю, почему люди лгут. Исключительно чтобы спастись от таких сцен у фонтана… Вот смотри, Ванька! Мы открыли им глаза на Зербагана, рассказали, что он охотится на Тангро – и что в результате получили? Пяткой в нос и плевок в душу! – возмущённо заявил Ягун.

– Что-то не похоже, что тебе в душу плюнули, – сказал Ванька, насмешливо глядя на играющего комментатора.

– Как это не плюнули? Очень даже плюнули. Только моя душа увернулась.

В этот момент их окружила толпа выпускников, и внук Ягге замолчал, решительно пробивая себе дорогу локтями.

– Пропустите, граждане! Не толкайтесь! Проявите сострадание! Я с маленьким ребёнком! – завопил он.

От неожиданности толпа расступилась. Один Горьянов остался на пути.

– Где ребёнок? – спросил Демьян.

– Я ребёнок! – сказал Ягун, локтем толкая его в печень.

Прошло немало времени, прежде чем Тане, Ваньке и Ягуну удалось остаться одним. А тут ещё проснувшийся Тангро начал метаться в рюкзаке, и Ванька отошёл, чтобы его успокоить.

– Ты был в магпункте. Глеб будет жить? – спросила Таня быстро.

– Да. Через сутки проснётся… – ответил играющий комментатор, глядя в сторону.

Это не одурачило Таню. Она решительно взяла Ягуна за уши и повернула его голову к себе.

– Ягун, колись: ты подзеркаливал Бейбарсова? – спросила она.

Ягун подпрыгнул от негодования.

– Отпусти уши! Купи себе слоника!.. Подзеркаливал? Да за кого ты меня принимаешь?..

– Ягун, перестань!.. – настойчиво сказала Таня.

– Что Ягун? Потомки нас рассудят!.. Всё: дуэль! Прямо здесь и сейчас! – кипел играющий комментатор.

– Ягун! – повторила Таня совсем тихо.

Ягун немного повозмущался и вдруг кивнул, подтверждая, что да, подзеркаливал, было такое дело.

– И что ты увидел? Что-нибудь важное?

– Увидеть-то я увидел, но не то, что ты думаешь… – уклончиво отвечал Ягун.

– Не Зербагана… – сказала Таня уверенно.

Ягун быстро взглянул на неё.

– Не Зербагана, – признал он.

* * *

Тем временем в магпункте состоялся военный совет. Ягге, Медузия, Поклёп, Сарданапал, а также присоединившиеся к ним Соловей О.Разбойник, Великая Зуби и Тарарах говорили о Зербагане.

– И чем ему мог досадить мелкий дракон? – недоумевала Великая Зуби.

– Доберусь я до него! – гневно прорычал Тарарах.

Питекантроп, потный, красный, сопящий, едва стоял на месте. Он давно бы уже придушил Зербагана огромными ручищами, если бы не непреклонное требование академика успокоиться и дождаться общего решения. И пока Тарарах надеялся, что решение будет прихлопнуть гада, как моль, он ещё мог как-то себя сдерживать.

– Возможно, мы ошибаемся. Кому мы верим? Детям? Да старшему из них едва-едва двадцать! – заявил Поклёп, имевший привычку всегда и во всём сомневаться.

«Я подозреваю всех! Даже себя!» – признавался он порой Милюле, когда она в благодушном настроении уплетала сельдь бочковую атлантическую.

Сарданапал кашлянул.

– Они не ошибаются. Я только что вспомнил кое-что, чего не мог знать Ягун.

– Что вы вспомнили, академик?

– Много лет назад вопрос об истреблении пелопоннесских малых рассматривало Магщество. Я предлагал собрать всех уцелевших драконов на Буяне и тщательно охранять их. У нас, с нашей гардарикой, это было бы проще, чем где-либо…

– Здравая мысль! Имей я все эти годы хотя бы с пяток пелопоннесцев! Я бы выпускал их на поле всех сразу. Куда там сыновьям Гоярына!.. Какая команда была бы! – мечтательно произнёс Соловей.

– Свежеподжаренная, – усмехнулась Великая Зуби, имевшая ясное представление о методах драконбольных тренировок, практикуемых старым разбойником.

– Но мне не отдали драконов. И кто первым высказался против моей идеи? Заявил, что опасность не стоит преувеличивать… Помнишь, я говорил тебе, Меди? – сказал Сарданапал.

– Зербаган, – вспомнила доцент Горгонова.

Академик досадливо поймал ус, сдёргивающий с него очки, и закрепил его золотым зажимом.

– Да. К его мнению присоединился Бессмертник Кощеев, но этот просто, чтобы досадить мне… Поначалу Кощеев и сам был слегка удивлён.

Поклёп подошёл к кровати и с подозрением, точно тот мог подслушать, посмотрел на Бейбарсова. Глеб дышал ровно. Спящий, он не выглядел брутальным некромагом. Просто смуглый юноша с тонко очерченным профилем.

– Но почему Зербаган не прикончил дракона раньше? Чего он ждал все эти годы? Чем мог ему помешать Валялкин? Пустить одну-две бесполезные искры? Мага уровня Зербагана это могло лишь позабавить.

– Возможно, Зербаган и сам не знал, что один из пелопоннесцев уцелел. Маги его уровня обнаруживают драконов по биению сердца. Тангро же мог быть в спячке, – сказал академик.

– Он провалился под лёд и был вызволен стихийной магией во время снегопада. Почему – это другой вопрос, – пояснила Ягге, знавшая об этом от Ягуна.

Тарарах нетерпеливо топтался на месте. Кипучая натура питекантропа требовала деятельности, а не абстрактных рассуждений. Мчаться, сражаться, бить Зербагана. Чего тянуть гнома за бороду?

– Так что ему надо? Закрыть Тибидохс или ему теперь нужен дракон? А?! – нетерпеливо спросил он.

Никто не ответил Тарараху. Во всяком случае, никто из тех, от кого он ожидал ответа.

– Мне нужно и то и другое. И кое-что ещё, – прозвучал вдруг низкий и хриплый голос.

Все разом обернулись. У открытой двери магпункта стоял Зербаган. Приземистый, жуткий. Казалось, его мощные короткие ноги вросли в пол, как корни. Никто не видел, как он вошёл. Ни одно из предупреждающих заклинаний не сработало.

– Что вы здесь делаете, Зербаган? Вы тут давно? – резко спросила Великая Зуби.

Страшный маг не ответил. Его губы кривились, словно по ним пробегали волны. Это было жутко – неподвижные глаза, грубые, точно из камня вытесанные скулы и кривящийся, судорожно прыгающий рот.

– Зачем вы здесь, Зербаган? – повторила Зуби с беспокойством.

Край длинного жабьего рта, ползущий вниз, искривился и выдал нечто, что при воображении могло сойти за злорадную ухмылку.

– А вот зачем!.. Пепелис кремацио некро гродис! – вдруг хрипло произнёс Зербаган.

От обода его кольца отделилась огромная серебристая искра. Набухла, поменяла цвет на алый и внезапно разделилась на несколько одинаковых искр нормального размера, которые помчались к преподавателям.

Финал был бы печален, не окажись академик Сарданапал хорошо подготовлен к атаке. Ожидать прыти от румяного толстячка со смешной бородой было сложно, и именно поэтому Сарданапал всегда умел удивить своих врагов.

Возвратус отправителюс! – быстро крикнул он и, схватив со спинки стула плащ, энергично махнул им.

Защитное заклинание и волна воздуха сделали своё дело. Испепеляющие искры в замешательстве застыли, точно прохожий, вспомнивший, что забыл ключи в дверях, а затем поплыли по воздуху к Зербагану, окружая его со всех сторон.

Зербаган, не растерявшись, дунул на свой перстень, и все искры погасли. Лишь одна успела зацепить его плащ. Плащ мгновенно осыпался серым пеплом. Зербаган наклонился вперёд. Красный, страшный, душно пахнущий глубинами Тартара.

– Ничегоус невечнус, – выкрикнул он заклинание быстрой смерти и, не размениваясь на множество искр, выпустил единственную яркую, стремительно помчавшуюся к голове академика Сарданапала.

Искра летела так быстро, что Зербаган был уверен: академик не успеет вспомнить и произнести контрзаклинание. План его был очевиден. Расправиться с самым сильным и опасным магом, а затем уже заняться другими. Замысел, возможно, был не плох, однако забывать о Великой Зуби не стоило. Её магическая реакция, отточенная сотнями сглазов и их отражением, была выше всяческих похвал.

Эйдосси бессмертнум! – крикнула она, обратив искру Зербагана в пшик, и тотчас, после неуловимой паузы, мстительно добавила: – Шлёпкус всмяткус капиталис.

Для мага уровня Зербагана банальное заклинание размазывания по стене не могло быть особенно опасным. С другой стороны, оно не имело контрзаклинаний, чего не могла не знать коварная Зуби.

Красная маленькая искра, сорвавшаяся с её кольца, отбросила Зербагана на стену. Любой лопухоид от такого удара не просто сломал бы себе шею. Он стал бы мокрым пятном на стене, которое не отмыли бы и десяток укушенных гигиеной уборщиц. Однако Зербаган не был лопухоидом.

Поднявшись, он потряс головой и крикнул:

– Смертус истеричкум. Ненавижум психопаткус!

Это был старый приём опытных магов: скрестить два смертоносных заклинания, добившись гремучей смеси, которую невозможно парировать. Зуби успела отразить его искру и избежала гибели, однако заряд магии, вложенный во второе заклинание, оказался слишком сильным для неё, и она рухнула без чувств, на какое-то время выбыв из борьбы.

Без сомнения, Зербаган, в котором благородства было меньше, чем в танковых гусеницах, добил бы Зуби, но, к счастью, за неё вступились.

Отвяниум сволочелло! – сквозь зубы произнесла Медузия.

Если она и выпустила искру, то её никто не видел. Не исключено также, что Меди атаковала Зербагана силой своих магнетических глаз, силой древней и почти забытой. Ревизора завертело и отбросило на Поклёпа, встретившего его несколькими одиночными искрами. Зербаган пошатнулся. Однако прирождённый завуч Поклёп не был гениальным магом. Буравить глазками младшекурсников – это, конечно, круто, но для серьёзного боя такой практики недостаточно. И Зербаган это ему продемонстрировал.

– Кувалдус отбрыкус. Парбзит истреблениум! – крикнул Поклёп напоследок.

Ревизор ухмыльнулся и, не уклоняясь, принял последнюю искру, как стопку, на грудь. Искра качнула его, однако успехам Поклёпа уже подведена была черта.

– Дохлянум! – быстро произнёс Зербаган.

Искра, выпущенная не совсем точно, зацепила Поклёпу щёку вместо того, чтобы попасть в лоб. Это спасло завучу жизнь, однако щека его мгновенно замёрзла, как от местного наркоза. Поклёп упал, вслед за Зуби выбыв из битвы.

Тарарах, не полагавшийся на атакующую магию, в которой он не был силён, тем не менее знал, в чём его козырь. Недаром питекантроп любил повторять: «Лом, конечно, не искра, зато не даёт осечек!»

Схватив огромный шкаф, в котором Ягге хранила травы и склянки, он поднял его над головой и с силой метнул в Зербагана. Зазвенело стекло. Ягге горестно застонала. Шкаф служил ей верой и правдой триста лет и, не встреться на его жизненном пути горячий питекантроп, мог бы прослужить ещё столько же. Под лежащим на полу шкафом полыхнуло несколько искр. Это Зербаган, иссечённый осколками стекла, выпускал пар. Потолок магпункта, ослепив всех, залило розовое зарево. Когда зрение вернулось к преподавателям, они увидели, что Зербаган вновь на ногах и готов к бою.

– Тошнилло-колотилло-страдалло!

– Кишкониус заворотум!

– Искрис фронтис дублицио!

– Самтытакойус!

– Трых ты-ты-ты-ты-тыхс!

– Сам тытыхс! Возвратус отправителюс!

– Тытыхс дублио форте!

– Достал уже! Вертишеюс радикулитум!

– Колбассило!

Заклинания звучали одно за другим. Сложно было угадать, кто их произнёс. Медузия? Сарданапал? Зербаган? Атакующие искры с шипением прочерчивали воздух. Один лишь Бейбарсов не принимал участия в схватке. Одна из искр Трыхты-ты-ты-ты-тыхса (магический аналог очереди из крупнокалиберного пулемёта) подкосила ножки кровати Глеба. Кровать накренилась, и Бейбарсов мягко скатился с неё, продолжая досматривать сны на полу.

Ягге не понравился погром в магпункте. Она уже предчувствовала, что порядок ей здесь не навести и за неделю. Магпункт, её любимое детище, больше напоминал руины после бомбёжки.

– Что, в другом месте нельзя было? – закричала она, внезапно вырастая прямо перед Зербаганом.

Маленькая растрёпанная старушка в шали, возникшая неизвестно откуда, вызвала у ревизора всплеск гнева. Он атаковал Ягге двойной искрой, но Ягге исчезла в миг, когда искры оторвались от кольца. Исчезнув, она сразу возникла метром левее, в полушаге от Зербагана, и насмешливо уставилась на искры, опалившие ширму. Зербаган, никогда прежде не видевший столь мгновенных телепортаций, изумлённо застыл и тупо уставился на свой перстень.

– Мимо! Глазки малость в кучку! – произнесла Ягге с насмешкой.

Взревев, Зербаган выбросил новую искру.

Моргулиус патологоанатомис! – выкрикнул он и, когда искра уже вылетела, коварно добавил: – Преследуум финалис!

По лицу ревизора заметно было, что он собой доволен. Преследуум финалис – усиливающее заклинание, которое должно придать искре Моргулиус упорство и способность, меняя направление, следовать за добычей до конца. Он был уверен, что теперь Ягге не спасут мгновенные телепортации.

Однако он не учёл, что Ягге ожидала его Преследуум финалис с самого начала. Зербаган ещё не договорил, а старушка уже оказалась у него за спиной и прижалась к ревизору, обхватив его руками. Осмыслив, чем это ему грозит, Зербаган попытался зажать себе рот перепончатой ладонью, однако заклинание уже вылетело.

Искра Моргулиуса патологоанатомиса круто повернула и, пытаясь настичь Ягге, ударила в грудь Зербагана. Для искры они были теперь нераздельным целым. Послышалось отвратительное шипение. Недаром Моргулиус патологоанатомис считался одним из самых сильных убийственных заклинаний, входя в список ста запрещённых. Зербаган выстоял лишь потому, что каждый тёмный маг имеет иммунитет к собственной магии. Однако силы его были уже надломлены.

Великая Зуби, очнувшись, рывком села на полу. Щурясь, жестом привычным и неизменным, как движение планет, Зуби нашарила на полу очки с толстыми стёклами и водрузила их себе на нос. Расплывающаяся картинка встала на место. Зуби увидела Зербагана, который только что опрокинул Сарданапала коварной искрой Хромункуса, выпущенной в его коленную чашечку, и воспылала гневом.

– Чтопытыбысдохс! – полушёпотом выдала Зуби коронное атакующее заклинание школы волшебников. Заклинание, которое она столько лет скрывала от своих шустрых учеников и лично соскоблила ножиком из всех магических книг, где оно встречалось.

Случилось так, что заклинание Зуби наложилось на произнесённое Сарданапалом мгновением раньше заклинание Колоссимо родоссо. Две искры – красная круглая искра Зуби и салатово-зелёная искра из перстня академика – соприкоснулись и слились в одну.

Молния, равной которой по силе не знал Тибидохс, рассекла магпункт и ударила точно в макушку Зербагана. Маг страшно закричал. Стены школы волшебства дрогнули. По изъеденному нежитью фундаменту прошла глубокая трещина. Потолок вспыхнул, опоясанный тремя кругами живого золотистого пламени. Тяжёлый светильник, подарок Ганнибала, служивший Ягге со времён войн Рима с Карфагеном, раскачался и, расплавившись, заплакал бронзовыми слезами.

Все свечи погасли. Магпункт погрузился во тьму. Сарданапал нетерпеливо произнёс заклинание, вновь зажигая уцелевшие свечи. Все воззрились на Зербагана, готовые, если это будет необходимо, продолжать сражение. Однако битва уже завершилась. Страшный маг застыл, вытянув вперёд скрюченные пальцы. На его лице, вскинутом к потолку, удивление смешалось с ненавистью. Смешалось уже навеки…

– Ну вот и всё! Хуже всего, когда магия света сливается с тьмой… – мрачно подвёл черту академик.

Ему достаточно было единственного взгляда, чтобы всё понять. Он подошёл к окну и стал смотреть наружу, на сиреневые очертания соседней башни. Ночь неохотно уступала рассвету, который уже обозначился на горизонте розовой чертой. Академик совсем не выглядел радостным. Вероятно, в голове его уже составлялись неутешительные строки отчёта на Лысую Гору.

Поклёп подошёл, осторожно постучал по Зербагану ногтем, потрогал его руку, затем нос и покачал головой.

– Красное дерево! С головы и до ног! Невероятно! – произнёс он.

– И статуя ничего. Передаёт настроение. Так вот и рождаются шедевры, – добавила Ягге.

– Это насовсем? – спросил Тарарах, сердито глядя на деревянную фигуру.

Великая Зуби кивнула:

– Да. Не могу сказать, что мне жаль этого гада, но всё же ему не повезло. Нет такой магии, которая отменила бы действие слившихся искр.

– И что я, интересно, напишу Бессмертнику Кощееву? – печально спросил академик.

– Да ничего не надо писать… Послать краткую магограмму такого содержания: «Убийца драконов превращён статую тчк его преступление доказано тчк сожалеем тчк шлите нового ревизора тчк Сарданапал», – сказала Ягге.

– Ты что, Ягге? А если пришлёт? – забеспокоился Тарарах.

– Да никогда в жизни! Бессмертник спустит дело на тормозах, – уверенно заявила Ягге.

– Ты точно знаешь? – спросил академик с надеждой.

– Бессмертник прежде всего трусливый чиновник. После такой засветки он заляжет на дно и будет вести себя тихо, стараясь не булькать… Иначе пресса обвинит его в том, что он покровительствовал убийце драконов! – заметила Ягге, без восторга разглядывая то, во что превратился её любимый магпункт.

Доцент Горгонова подошла к статуе и бросила к её ногам что-то, брызнувшее осколками.

– Забирай свой лёд сговорчивости!.. Он больше не нужен! Сарданапал, зачем вы велели мне сказать ему «да»? Я ощущала себя предательницей! Скверное, мерзкое чувство! – спросила она.

– Что поделаешь, Меди! Нам надо было выиграть время. Мы с тобой с самого начала не исключали, что он предложит нечто подобное, – спокойно отвечал академик.

Медузия нетерпеливо мотнула головой. Грива её медных волос зашипела.

– Если честно, я ничего не поняла… – сказала она раздражённо. – У Зербагана были все козыри на руках! Он составил убийственный отчёт, который загнал бы нас в Заполярье. Он почти добрался до дракона. Зачем он напал на нас? Один на всех! Смысл? Чтобы навеки стать статуей из красного дерева? Неужели он рассчитывал на победу?

Великая Зуби примирительно коснулась её руки.

– Ну, дорогая, успокойся! Всё просто, как дважды три – восемь!

– Сколько-сколько?

– Хорошо, пусть будет девять! – Зуби, как истинный гуманитарий и просто красивая женщина, брезговала точными числами.

– Что просто, Зуби? – сердито спросила Медузия.

Её собеседница ответила ей улыбкой. Зубы у неё были гораздо лучше, чем можно было ожидать от колдуньи с таким именем.

– Как ты не понимаешь, Медузия? Он же сражался с некромагом! Возможно, этот милый юноша успел наложить на Зербагана нечто страшное, отсроченное и ползучее. Нечто такое, что растворяло его, лишало покоя, грызло болью, лишало способности мыслить трезво. Проклятье, жуткое, как лезвие косы Аиды Плаховны. А?

– Хорошего же ты мнения о милом мальчике! Неужели он действительно способен наложить такую гадость? – спросила Ягге с укором.

– Мальчик славный, не спорю. Но я слишком хорошо представляю себе ту, чей дар живёт в нём. Такому дару никогда не стать светлым и никогда не служить добру, – уверенно ответила Зуби.

Ягге вздохнула:

– Грустно, если ты окажешься права. Иметь такой дар – величайшее проклятье. Особенно если у тебя есть эйдос. Меньше, чем Глебу, повезло лишь одному человеку в мире.

– И кто же этот бедолага?

– Мефодий Буслаев. Его дар ещё опаснее. Ещё страшнее, – произнесла Ягге негромко и тотчас демонстративно закрыла себе ладонью рот, показывая, что больше ничего не скажет и даже спрашивать бесполезно.

Так они и стояли, глядя на фигуру из красного дерева. Выпуклые глаза, искажённое яростью лицо. Перепончатые пальцы сжаты в кулаки. Единственное, что не превратилось в дерево, было кольцо на пальце у мага. Оно сверкало всё так же грозно и загадочно.

– И это что, победа? Всё? – недоверчиво спросил Тарарах.

Сарданапал положил ему руку на плечо.

– Хороший вопрос, Тарарах! Я бы даже назвал его гениально хорошим. Он удивительно точно выражает мои собственные сомнения, – сказал академик.

Победа, возможно, и была. Но ощущения победы не было.

Глава 14
Забытая ловушка для Ч.-д.-Т

Час разлуки неуклонно близился. Всего одна ночь и жалкий огрызок дня оставались до момента, когда весь их курс разлетится.

Таня усилием воли сохраняла хорошее настроение. Она сказала себе, что не станет волноваться раньше времени. Переживать имеет смысл, когда забота одна. Когда же забот вагон, ты просто однажды понимаешь, что едешь по ухабистой дороге, конца которой не предвидится, и расслабляешься.

Ягун, прозорливый как всякий телепат, разделял это мнение.

– Спокуха, Танька! Если впереди куча хлопот, это отличный повод, чтобы остановиться и чуток порадоваться. Жизнь полна сюрпризов. Никогда не знаешь, что обломится от облома. Возможно, и что-то хорошее.

Таня и Ванька не разлучались ни на минуту. Всё было как будто отлично. Однако между «отлично» и «как будто отлично» семь суток езды на верблюде. У Тани, которая любила во всём сомневаться, создавалось впечатление, что Ванька напряжён. И она тоже была напряжена. Оба шли словно по минному полю, изо всей силы делая вид, что они на приятной прогулке.

– Странная ты, Танюха! Не понимаю я тебя! – сказал, заметив это, Ягун.

– И молодец! Не понимай дальше! – сказала Таня недовольно.

– Не груби! Помнишь, как Ритку Шито-Крыто пересадили к нам за стол на втором курсе?

– Ну помню, а что?

– А как она ела, помнишь?

– Нет.

– Она каждый кусочек по пять минут рассматривала, на вилке крутила и словно сомневалась: есть или не есть. Меня, помню, злило, что она так ковыряется. Чего ковыряться? Не отравлено же, – сказал Ягун.

– Да, она забавно ела… Ну а при чём тут я? – не поняла Таня.

– Вот и у тебя с чувствами то же самое. Есть не ешь, а только ковыряешься. Окружающих это раздражает.

– Окружающие перетопчутся. Жизнь моя, и чувства тоже мои. А если Ритка не хотела лопать что попало, то честь ей за это и хвала, – сказала Таня, закрывая тему.

В глубине души она, однако, ощущала, что Ягун прав. Излишние сомнения – её бич. Самой ей никогда ни на что не решиться. Эх, если бы Ванька был порешительнее! А то слишком уж он церемонится с её внутренними колебаниями, вскармливая простой каприз и переводя его в статус дурной привычки.

* * *

Бейбарсов очнулся спустя сутки после той роковой ночи. О самом проклятии он почти ничего не помнил. Говорил, что незаметно крался за Зербаганом по лабиринтам Башни Привидений и вдруг увидел, что навстречу ему быстро катится огненный шар. Он выставил трость, попытался отразить его и… всё, темнота. Больше и сказать нечего.

– Твоей бамбуковой тросточки больше нет. Но если хочешь, я отдам тебе бамбуковую палку Готфрида… Подарок бабаев. Она ему не особо нужна, – предложила ему Великая Зуби.

Бейбарсов отказался. Если он от чего-то и страдал, то не от отсутствия трости. Таня ощущала его напряжённое внимание, его огненный взгляд преследовал её повсюду. Зализина не отходила от Глеба ни на шаг. Назойливая как тень, она маячила между ними, пресекая возможность даже случайного разговора. И хотя Лизон как всегда вела себя невыносимо, Таня мысленно благодарила её. Зализина была её страховкой, что Бейбарсов не заговорит с ней. Если бы он ещё и не смотрел! Таня ощущала его взгляд почти физически. Он жёг, как солнце жжёт обгоревшую кожу.

Тане было неуютно и тревожно. На вопросы Ваньки она отвечала невпопад.

После обеда в Зале Двух Стихий к Тане подошла Гробыня и, взяв её за локоть, отбуксировала в угол, поближе к атлантам. При атлантах можно было говорить о чём угодно. Во-первых, они жуткие тормоза, а во-вторых, ничего, кроме подъёма тяжестей, их не интересует.

– Знаешь, Гроттерша, что сказала мне Меди? Точнее, она говорила это Зубодерихе, но Гробынюшка же маленький пушистый зайчик! У неё ушки на макушке. Сказать? – спросила Склепова.

– Скажи.

– Она сказала, что заклинание пепелис кремацио – чур-чур! подуй на кольцо, чтобы не сработало! – часто разрушает предыдущие заклятья, если они были. Понимаешь?

– Ну…

– Ничего ты не понимаешь! Представь: у тебя на покрывале дырка от сигареты, а ты поверх дырки прожгла покрывало утюгом, и та дырка исчезла. Хороший образ?

– Высокохудожественный. Тебе в писатели бы, Склепова!

Гробыня благосклонно кивнула.

– Я подумаю… – пообещала она. – Так вот: проклятье Зербагана ослабило или даже уничтожило магию локона. И теперь…

Гробыня не договорила. Рядом выросла Зализина.

– Не смейте говорить о Глебе! Я знаю, вы говорите о нём! – прошипела она.

Гробыня поморщилась:

– Лизон, очнись! Какой Глеб? Иди, родная, попей компотику!

Зализина посмотрела на Таню взглядом, способным воспламенить бумагу, и удалилась. Склепова фыркнула:

– Кошмарное чувство – ревность! Вот я, например, своего Глома ни к кому не ревную. Он у меня верный, как собачка Бобик!.. Гуня, где ты там? А ну быстро поставил пиво!.. Лакает и лакает – уже пятая бутылка за обед!.. Всё, Гроттерша, пока! Я пошла вправлять ему мозги! Ненавижу, когда у него в животе булькает!

Склепова ушла. Больше к разговору о Глебе она не возвращалась. Впрочем, Таня и так услышала гораздо больше, чем хотела.

* * *

Вечером был драконбольный матч. Прежняя сборная Тибидохса против новой команды. Матч дружеский, по сути тренировочный. Однако Соловей О.Разбойник предавал ему колоссальное значение. Это была первая обкатка новой команды в матче с серьёзным противником.

Всякий раз, разворачиваясь у купола, Таня видела, как маленький тренер смотрит на них с трибун единственным глазом и, порой забываясь, грызёт указательный палец правой руки. Жест смешной, почти детский, но опасный тем, что всякую секунду он мог перейти в оглушающий свист.

Воротами новой команды был Гоярын, воротами же сборной – один из его сыновей. Мощи отца ему явно не хватало, зато двигался он гораздо стремительнее.

Сборная Тибидохса, давно не тренировавшаяся вместе, играла не блестяще. Где-то даже расслабленно. Демьян Горьянов чаще пытался протаранить Ягуна, чем гонялся за мячами. Ягунчик, соскучившийся без комментаторства, больше болтал, чем играл. Семь-Пень-Дыр случайно поймал сразу два мяча – одурительный и пламягасительный, однако атаковать дракона не спешил. Пас тоже никому не отдавал, а только носился на пылесосе, охраняя мячики. Это дало Ягуну повод предположить, что Пень ищет, кому бы загнать мячики подороже, и объявил аукцион открытым.

Таня тоже играла далеко не так блестяще, как могла бы. Её останавливало, что другая команда состояла из детей, многим из которых не было и пятнадцати. Она старалась дать им шанс и великодушно уступала.

Магия мячей была ослаблена – берегли драконов. Семь-Пень-Дыр, забывший об этом, едва не сварился заживо, когда Гоярын, в пасть которого он только что забросил пламягасительный мяч, вдруг обдал его струёй пламени. А Семь-Пень-Дыр только и пытался, что по давней привычке исполнить перед носом обезвреженного дракона победный танец на пылесосе!

Наконец все мячи были заброшены, кроме главного, обездвиживающего. Счёт был не то чтобы равный, но вполне достойный. Однако матчу так и не суждено было завершиться. Улепетнув из сумки сидящего на трибуне Ваньки, на поле ворвался Тангро и незамедлительно устроил невероятный сумбур.

Как он оказался на поле, никто не понял. Проходы арбитров на этот раз были перекрыты надёжно, так что и муха не пролетит. Однако Тангро, шустрый малый, подрылся под защиту не хуже крота. Тане удалось схватить его почти чудом, когда разъярённый Гоярын, которого дракончик отважно атаковал, уже сбил хвостом на песок несколько игроков.

– Тангро, ты просто свинёнок! И куда лезешь? – сказала Таня, стараясь держать дракона так, чтобы не обжечься о его гребень.

Дракончик не протестовал. Он умильно смотрел на Таню и, как змея, высовывал раздвоенный язык. Вернув дракончика Ваньке, Таня посмотрела на трибуну, где сидел Соловей. Она опасалась, что он сейчас устроит Валялкину разнос, что тот в очередной раз не уследил за своим буйствующим приятелем.

К её удивлению, скамья Соловья пустовала. Оглядевшись, Таня увидела, что тренер быстро хромает к Тибидохсу, а чуть впереди, то и дело оглядываясь, не то идёт, не то бежит Поклёп.

– Они что, поругались, и теперь Соловей его догоняет, чтобы врезать? А почему искрой не пустит? – не поняла Таня.

Ванька коснулся её лба губами, проверяя, не горячий ли он.

– Странные у тебя фантазии! Не-а. Просто Поклёп его позвал, и Соловей сразу вскочил. Похоже, в Тибидохсе что-то стряслось.

За Соловьём, опасаясь упустить нечто интересное, уже мчался на пылесосе Ягун. Вспомнив о Ваньке, играющий комментатор вернулся, чтобы его захватить. Таня полетела на контрабасе, нагнав Ягуна у подвесного моста. Здесь всё было спокойно. Лишь Пельменник прогуливался с въедливым видом. Ягуну, который из озорства пронёсся на пылесосе над самой его головой, он погрозил дубиной.

Залетев в комнату и оставив контрабас, Таня побежала к кабинету Сарданапала, уверенная, что найдёт Ягуна здесь. Она не ошиблась. Играющий комментатор и Ванька уже глазели на преподавателей, собиравшихся в кабинете у академика.

Поручик Ржевский и его супруга, страдая от любопытства, витали у самой двери, пытаясь проникнуть внутрь, однако охранная магия, выставленная хозяином кабинета, не пускала их.

– Предчувствую крофффь! Купите себе чёрррные вуали! Скоро они подорожают! – завывала Недолеченная Дама.

В её голосе ощущалась обида. Ещё бы – указать призраку на дверь, по сути объявив его незваным гостем. Ну не хамство ли?

Таня заметила Гробыню и подошла к ней.

– Чего все бегают? – спросила она.

Склепова как всегда была в курсе. По журналистской привычке работать на опережение она успела всё разнюхать.

– Чего бегают? С пальца Зербагана пропал перстень – вот и бегают! – заявила она.

– Как пропал? – удивилась Таня.

Гробыня насмешливо уставилась на неё:

– Чего ты у меня спрашиваешь: как? Думаешь, я взяла, чтоб Гуне на бутылку хватило?

– Ничего я не думаю!

– В общем, история такая. Деревянный Зербаган стоял в кабинете у Сарданапала. И вот час назад академик пришёл в кабинет, смотрит, а перстня на пальце – фьють! – нету, – сказала Склепова.

– Сдёрнул кто-то? – спросил, подходя, Ягун.

– Со сжатой в кулак руки? Палец-то не распилен. Да только это ничего не меняет, потому что перстня всё равно нет.

– Погоди! А золотой сфинкс на двери академика? Мимо него не пройдёшь, – сказала Таня недоверчиво.

– Гроттерша, ты меня умиляешь! Решила избрать амплуа охающей простушки? Имей в виду, оно занято Пусей Дусиковой, – заявила Гробыня.

– Склепова, перестань!

– Ну хорошо, сфинкс не вякнул, потому что его кто-то усыпил. Преподы в шоке. Они были уверены, что такое в принципе невозможно. Сфинкс не поддаётся магии.

Таня покачала головой. Она, как любой выпускник Тибидохса, знала, что проникнуть в кабинет академика в его отсутствие нереально. Он защищён лучше хранилища магических артефактов. И вот – опровержение.

Внезапно Склепова вскинула голову, уставившись чуть правее Таниного плеча.

– О, Лиза с Глебом! И эти здесь! Гуляем по историческим местам? Топчем достопримечательности? – ласково поинтересовалась она.

Зализину её тон не обманул.

– Склепова, ты что? Ку-ку?

– Ку-ку – это птичка. Почитай перед сном словарь, – сказала Гробыня, одарив Бейбарсова самой охмуряющей из своих улыбок.

После такой улыбки любой лопухоид рухнул бы к ногам Гробыни в сладкой истоме. Однако Бейбарсов поступил иначе. Он демонстративно зевнул.

– Слушай, Глеб, давно хотела тебя спросить. Как ты выносишь Лизон? Это такая тренировка терпения для некромагов? – поинтересовалась Склепова.

– Думай как знаешь, – кратко ответил Бейбарсов.

Зализина, давно готовая к взрыву, взорвалась.

– Склепова! Ты… ты просто!.. А эта, которая рядом с тобой, она просто…

– Давай по порядку. Эту зовут Таня. Таня… познакомься: Лиза. А это, Таня, молодой человек Лизы – Глеб. Хорошенький, правда? Потрогайте друг друга за ладошки в знак приветствия!

Лизон вскинула голову. Губы её дрожали. Она была так несчастна, что Таня внезапно испытала к ней острую жалость.

– Гробыня! Знаешь, в чём твоя проблема? – тихо спросила Зализина.

– Ну и в чём же? – спросила Склепова небрежно.

– В том, что ты, такая умная, такая колкая, такая-растакая современная! – не смогла остаться с Пуппером и осталась – стыдно сказать! – с Гломовым. И теперь убеждаешь себя, что это твой сознательный выбор и ты никогда ни о чём большем не мечтала! – выпалила Зализина.

Взглянув на Гробыню, Таня с удивлением убедилась, что удар попал в цель. Склепова изменилась в лице.

– Возможно, Лизон. Но Гуня меня, во всяком случае, любит. А я буду любить его.

Из кабинета Сарданапала выглянула Ягге.

– Нельзя ли потише? Я сейчас скажу пару ласковых, и коридор опустеет! – сказала она, обращаясь к голосящей Недолеченной Даме.

Ягун подбежал к Ягге.

– Бабуся, правда, что с пальца у Зербагана пропал перстень? – спросил он.

Ягге, помедлив, кивнула.

– Всё равно разнюхаешь… У Зербагана, похоже, был сообщник. Он и забрал перстень. На вашем месте я бы глаз не спускала с дракона, – сказала она.

* * *

Вечер, по выражению Ягуна, прошёл «с привычной тибидохской бестолковостью». Поклёп с циклопами бестолково носился по коридорам и распугивал хмырей. Сарданапал, качая головой и хмурясь, листал магические книги. Зуби и Медузия ворожили, то и дело обращаясь за помощью к Ягге, что они прежде делали лишь в исключительных случаях.

Ночью, когда Таня спала и в снах её Ванька, отважный, как лев, дрался с хладнокровным, как крокодил, Бейбарсовым, кто-то энергично постучал в дверь комнаты. Таня проснулась не сразу. Вначале звук проник в её сон, где Ванька с Бейбарсовым разом подняли головы и прислушались. Стук не прекращался, становился настойчивее. Тане, редкостной соне, между нами, ужасно не хотелось просыпаться. Мозг её принялся изобретать лазейки. В результате ей приснилось, что она проснулась и идёт открывать. Из первого сна она перешла во второй, а из второго вполне могла перейти и в третий, если бы кто-то, потеряв терпение, не пустил в щель двери искру. Превратившись в кружку с холодной водой, искра решительно выплеснулась на Таню.

Вскочив с гневным воплем, она отправилась к дверям разбираться. Дёрнула дверь и удивлённо остановилась.

– Сарданапал? – спросила она недоверчиво.

– Академик Черноморов! Так будет правильнее, ты не находишь? – мягко улыбаясь, отвечал ей глава Тибидохса.

Таня виновато кивнула. Рядом с академиком Таня заметила Ваньку и Ягуна. Оба с любопытством смотрели на неё.

– Ну и здорова же ты спать! Двадцать минут барабаним, едва дверь с петель не сорвали! Я так сразу проснулся! А Валялкина, того и будить не пришлось. Вообрази: у него по комнате шмякнутый на голову дракончик носится, всюду дым, копоть, как в кочегарке, а он сидит и твою фотку разглядывает, – сказал Ягун.

Таня с подозрением вгляделась в играющего комментатора.

– Признавайся, Ягун, это ты меня водой облил? – спросила она.

Внук Ягге недоумевающе заморгал.

– Какой водой? – спросил он очень естественно.

Случайно закравшееся подозрение перешло в уверенность.

– Сейчас объясню, – сказала Таня.

В следующую секунду на голову играющему комментатору обрушилось никак не менее ведра ледяной воды. Таня слегка переборщила с заклинанием.

– Эй! Я же весь мокрый! – обиженно завопил Ягун.

– Вернула должок с процентами, – сказала Таня.

Академик укоризненно покачал головой.

– Говоря по правде, водяное заклинание произнёс я. Но теперь боюсь даже в этом сознаваться, – сказал он.

Тане стало совестно.

– Извини, Ягун! Ты на меня не обиделся? – всполошилась она.

– Само собой, обиделся. Теперь до глубокой старости мне будет чем тебя попрекать, – заверил её играющий комментатор.

Сарданапал озабоченно оглянулся. Вслушался во что-то.

– Нам пора! – сказал он и, не оборачиваясь, быстро направился к лестнице.

Академик спускался долго. Вначале Таня думала, что он направляется в Зал Двух Стихий, однако Сарданапал там не остановился. Она покосилась на Ягуна, но тот только плечами пожал, показывая, что и сам понятия не имеет, зачем Сарданапал их разбудил и куда ведёт.

Перед тем как шагнуть во мглу, академик выдернул из кольца в стене пылающий факел и дальше шёл, держа его в вытянутой руке. Ягун последовал его примеру и тоже вооружился факелом. Хотя от Ягуна с факелом было больше вреда, чем пользы. Он крутился, размахивал им, отгоняя шныряющую нежить, и два раза чуть не подпалил Тане волосы.

– Прости! Прости! – всякий раз говорил он.

Таня заверила его, что если он оставит её без волос, простить его ей будет непросто.

Академик шёл не оглядываясь. Даже на нежить он не обращал внимания, предоставляя разбираться с ней Тане, Ваньке и Ягуну.

– Ты заметила? Сарданапал отлично ориентируется в подвалах! А мы с тобой думали, здесь только Готфрид бывает, – шепнул Тане Ванька.

Наконец глава школы остановился у глухой стены подвала, за которой, как прежде считала Таня, ничего уже нет. Но Сарданапал уверенно начертил на стене знак своим кольцом, и большой фрагмент стены со скрежетом отъехал в сторону. Открылся узкий проход. Идти по нему можно было пригнувшись и немного боком, иначе плечи цепляли стены.

– А вы не боитесь, что мы кому-нибудь об этом расскажем? – не удержавшись, спросил Ягун.

– Нет, – кратко ответил академик, продолжая двигаться вперёд.

В его ответе Тане почудилось что-то зловещее. Да и кольцо Феофила Гроттера повело себя странно. Дважды ярко вспыхнуло и грустно померкло. Определённо, Феофил хорошо представлял себя, куда они идут.

Сарданапал осветил факелом маленькую дверь из потемневшего дерева. На этот раз он обошёлся без перстня. Академик достал старинный ключ и долго возился с замком. Наконец справился и, навалившись на дверь плечом, открыл. Пламя факела дрогнуло. Едва не погасло. Воздух в комнате, куда они протиснулись вслед за Сарданапалом, был спёртый.

– Надеюсь, тёмных магов среди вас нет. Иначе им придётся остаться здесь навсегда, – сказал академик.

– Почему? – спросил Ванька.

– Это темница. Древнир построил её для Чумы-Дель-Торт. Он был противником убийства. Он собирался лишь запереть Чуму, но сохранить ей жизнь. На сооружение темницы у него ушёл год. Тут каждая стена, каждый камень – сгусток сильнейшей магии. Ни злой человек, ни тёмный маг не смогут покинуть её, даже когда стены Тибидохса превратятся в прах, – хладнокровно отвечал Сарданапал.

– А мы сюда зачем пришли? Проверить, кто из нас тёмный? – нагленько спросил Ягун.

В сторону двери он, однако, косился с опаской. Заметно было, что играющему комментатору не терпится поскорее удрать отсюда. Кто знает, как аукнутся Ягуну его не всегда невинные шуточки?

– Здесь мы спрячем вашего дракона. Это единственное место, где до него не доберутся, – ответил Сарданапал.

Ванька посмотрел на сумку, в которой мирно дремал Тангро. Ему не хотелось оставлять дракона в этой дыре под землёй.

– Сыро тут. Он не любит сырости, – сказал он.

Академик усмехнулся и пригладил усы.

– Сыро? Ну если дело только в этом…

Таня не заметила искры, однако сразу стало тепло и сухо. Тёмные, мрачные углы осветились и повеселели.

– Оставь дракона и идём! Это ненадолго, я обещаю, – таинственно сказал Сарданапал.

Академик осмотрел пол и, заметив посреди комнаты очерченный круг, показал Ваньке, куда ставить сумку. Ванька осторожно, боясь разбудить, снял сумку и опустил на пол рядом с кругом. Академик покачал головой и подвинул сумку так, что она оказалась в самом центре, в шаге от трёхногого деревянного табурета.

– Теперь в самый раз, – сказал Сарданапал и удовлетворённо кивнул.

Ванька с поникшей головой шагнул к двери, но сразу вернулся.

– Я не могу. У меня такое чувство, что я его предаю… Можно я останусь с ним? – попросил он.

Ягун недоверчиво присвистнул.

– Остаться здесь? Странное ты существо, маечник! То в Дубодаме сидел, теперь в чумихиной темнице посидеть тянет.

Ванька смотрел на академика и ждал ответа.

– Нельзя. Дракон останется тут один. Можешь поверить моей интуиции: Тангро не успеет соскучиться, – сказал Сарданапал.

– А если сообщник Зербагана не явится сюда за ним? – спросила Таня.

– Он придёт. И очень скоро, – кратко отвечал академик.

Видя, что Ванька продолжает колебаться, Сарданапал взял его за рукав и властно потянул за собой. За ними последовала Таня. Спохватившись, что остался один, играющий комментатор пугливо юркнул через порог. Убедившись, что темница выпустила его, играющий комментатор вздохнул с облегчением.

– Уф, мамочка моя бабуся, а я было испугался! Выходит, можно болтать дальше! – заявил он, вытирая вспотевший лоб.

Глава 15
Тень совы

«Тангро не успеет соскучиться».

Эти слова академика Таня повторяла много раз, пытаясь понять, что Сарданапал имел в виду. Предположений было немало, но окончательный ответ Таня получила, когда утром Ягун крикнул, распахнув дверь: «Бежим скорее! Попался!»

– Кто попался?

– Да не знаю я! Я подзеркаливал Сардика! (Так Ягун порой невежливо сокращал имя главы Тибидохса.) Конечно, он меня не пускал, но минут пять назад я ощутил такой эмоциональный всплеск!.. Академик даже блок забыл поставить! Клюнуло, говорят тебе!

Захватив по дороге Ваньку, друзья догнали Сарданапала на полпути в подвалы. Академик торопливо спускался по лестнице. Его перстень сердито вспыхивал. Примерно так же вёл себя и перстень Феофила.

– Сработало? – без церемоний крикнул Ягун академику.

Тот обернулся и, не удивившись, махнул рукой.

– А, так вот кто ко мне в голову лез!.. Ягун, сбегай за Зуби! Ванька – за Медузией и Поклёпом! Танька, за остальными!.. Только Тарараха не зовите! – приказал он.

– И всех в подвал, да? – спросила Таня.

Академик мрачно кивнул.

– Меди знает дорогу.

– Значит, попался?

– Кто бы он ни был, ему отсюда не выбраться, – отрывисто проговорил академик, продолжая спускаться.

Выполняя просьбу академика, Ягун рванул за Зуби. Ванька помчался за Медузией и Поклёпом. Таня же задумалась, кого из «остальных» ей надо звать в первую очередь? В конце концов решила, что самые нужные «остальные» – это Ягге, Соловей О.Разбойник и джинн Абдулла с его заветной тетрадью.

Четверть часа спустя, когда Таня вместе с Ягге, которая шла медленнее остальных, добралась до темницы Древнира, там уже собрались все преподаватели, кроме Тарараха. Узкая дверь темницы была распахнута. Изредка то один, то другой преподаватель заглядывали внутрь. Выглядели все до крайности возбуждёнными. Никогда ещё в узком подземном коридорчике, где и троим-то едва хватало места, не собиралось столько разгневанных магов.

Ягун и Ванька благоразумно держались в стороне.

– Иди к нам! Попадёшь под горячую руку – улетишь под горячую ногу! – быстрым шепотком посоветовал Тане Ягун.

Играющий комментатор был личностью многоопытной. Некоторое время Таня терпеливо стояла рядом с Ягуном, а затем всё-таки заглянула в темницу.

В залитой светом каморке она увидела карлика, секретаря Зербагана. Он метался как безумный, налетая на стены. Особенно карлика бесило, что он не может дотянуться до Тангро. Спящий дракончик в сумке, которую Сарданапал поставил в центре очерченного круга, был вне его досягаемости. Карлик бросался, но всякий раз врезался в незримую преграду и шипел от боли, отступая.

– Признай своё поражение! Ты в ловушке, построенной для Чумы-дель-Торт! Тебе никогда не покинуть этих стен! – крикнул ему Сарданапал.

Услышав его голос, карлик перестал метаться. Остановился. Высокомерно взглянул на академика. И куда подевалось его былое подобострастие? Давно ли он дрожал при всяком звуке голоса Зербагана?

– Древнирова работа? Его чары? – спросил он деловито.

Академик кивнул.

Карлик глухо выругался и опустился на табурет. Нет, он не сдался. Скорее, задумался. Ведь Древнир, как известно, был не просто магом. Он был стражем света, подавшимся в маги, поглоти его Тартар!

– Я давно знал, что ты сильнее Зербагана! – продолжал Сарданапал.

Карлик с любопытством поднял голову и пошевелил кустистыми бровями.

– Наблюдательный ты наш… И когда ты понял это? – процедил он.

– В Зале Двух Стихий, когда ты управлял взбесившимся Зербаганом, как марионеткой. Он был твоим слугой, не так ли?

Карлик Бобес поморщился.

– Слугой? Нет, разумеется. Хороший слуга в наше время – редкость. А этот был всего лишь давний раб. Однако и он бывал полезен. Такой важный, с глазами навыкате, с посохом. Все замечали только его, а я спокойно мог заниматься своими делами… (Бобес хихикнул.) И никто не знал, что он не сможет прожить без посоха и пяти минут. Посох давал ему жизнь, но он же был средоточием моей власти!..

– Так вот почему он так испугался, когда я схватился за посох! – ошеломлённо воскликнул Поклёп.

Карлик кивнул.

– Но всё же посох был сильным артефактом. Тогда в башне, когда Зербаган случайно задел меня посохом по голове, я потерял сознание и не сумел убить дракона… Как я жалел об этом!

– Так их убивал ты? Не Зербаган? – с негодованием спросила Медузия.

Карлик пожал плечами.

– Разве это важно? Порой я, порой он по моему приказу. Ведь он был всего лишь раб. Он превращал их в камни и разбивал на втором этаже дома на Лысой Горе, в своей жалкой каморке. Его же я отправил недавно к мальчишке-некромагу… Надеялся, что он станет ещё одним полезным рабом. Не получилось! Зербаган даже забыл у него сумку… Зато здесь в Тибидохсе, в башне, он набросился на него. Эта парочка друг друга стоит.

«Глеб!» – подумала Таня.

– Но зачем вы убивали драконов? – спросила доцент Горгонова.

Лицо карлика пожелтело. Губы задёргались.

– Это была вынужденная мера. Кто виноват, что один из этих воришек украл мою жемчужину?

– Твою жемчужину?

Бобес кивнул. Он встал с табурета и, проверяя, протянул руку к сумке с драконом. Неведомые силы не пустили его, и, выругав Древнира светлым маразматиком, он с досадой отдёрнул обожжённые пальцы.

– А чью ещё? Во время одного из затмений луны жемчужина на перстне Зербагана случайно оказалась в средоточии силы. И получила её. Много тёмной силы. Не так много, как получил Буслаев при сходных обстоятельствах, но всё же немало. Очаровательно, не правда ли? А теперь слушайте дальше. Этот идиот Зербаган, который тогда уже был моим рабом, стал скручивать перстень с пальца, потому что перстень якобы раскалился добела. Он переусердствовал, дёрнул слишком сильно, проклятый медведь! и… жемчужина, выскользнув из кольца, упала в море.

– В море? – удивилась Ягге.

Карлик гневно дёрнулся.

– Ну да! Затмение застало этого олуха на корабле! Я узнаю об этом, я спешу, ныряю как последний дурак на немалую глубину, хотя ненавижу воду, и… у меня перед носом жемчужину проглатывает жалкий, невесть откуда взявшийся мелкий дракон! Пока я поднялся на поверхность, пока пришёл в себя от такой наглости, мерзавец уже улетел! Пришлось мне уничтожать драконов одного за другим. Эти мерзавцы все похожи, поди их отличи. Часто я делал это руками Зербагана, так как сам бывал занят… Дела, знаете ли, друзья мои. Дела!

В тоне карлика появилось что-то небрежное, высокомерное. Он говорил с преподавателями как с детьми, которым бесполезно объяснять многие вещи. Всё равно не поймут, так стоит ли?

Ощутив это, Сарданапал пристально всмотрелся в карлика.

– Кто ты такой? Клянусь светом, Бобес не твоё настоящее имя. У меня такое чувство, что я слышал о тебе когда-то. Но где, когда? Как жаль, что я не знаю твоего истинного имени!

– Ты его и не узнаешь, жалкий старый дурак! Скоро я прикончу последнего дракона, доберусь до жемчужины и тогда – фьють! – нету меня! – заверил его карлик, скаля пильчатые зубы.

– Ты не сможешь коснуться сумки! Тебе отсюда не выбраться! – сказал Сарданапал.

– Ой ли! – произнёс карлик с насмешкой. – Я не дотянусь до сумки? Ну и пусть. Ты не учёл, Сарданапал, что Древнир устраивал этот магический круг не для живых существ. Он, видно, планировал разместить там некий артефакт, на который позарилась бы Чума.

– Безумец! Ты в ловушке! Навеки!.. Даже захоти я спасти тебя, я не смог бы. Эти стены сильнее меня! – воскликнул академик.

Карлик равнодушно передёрнул плечами.

– Ошибочное суждение, светленький ты мой! Ошибочное!.. Стены меня не удержат. Они сотканы из заурядной магии, которая лишь вам, неучам, кажется сильной. А вот в круг я не войду, это верно. Древнир чертил его с мыслями о Том, Кто сильнее меня.

– Я говорил! Ты не доберёшься до дракона!

Псевдосекретарь досадливо потёр выступающие ушки.

– Я – нет. Но ничто не помешает самому дракону покинуть его, когда он проснётся. Древнир едва ли мог предвидеть, что артефакт, который он положит туда для приманки, окажется живым. Не так ли? А когда я получу жемчужину, посмотрим, что останется от вашей милой школы. Обожаю – хи-хи! – эксперименты с новыми игрушечками.

Усы Сарданапала беспокойно задвигались. Похоже, карлик не блефовал. Да и Древнир едва ли защитил круг изнутри, это верно…

– Жаль, круг звуконепроницаем, и криком дракона не разбудить. Ну ничего… потерплю немного, так и быть… – продолжал вслух рассуждать мелкий человечек.

Сарданапал решился.

– Тем хуже для тебя… Во имя Тибидохса и во благо его учеников мы, преподаватели школы, бросаем тебе вызов, кто бы ты ни был, неведомый маг! – сказал он торжественно.

Карлик затрясся.

– Вы? Мне? Ах, сударь мой! Все поджилочки трясутся! Что же со мной, бедным, будет?.. Уф, надоело! Знаешь, почему я всегда издевался над светлыми магами? У них слишком много глупого пафоса!

Он повернул табурет к двери и устроился на нём поудобнее, забросив ногу на ногу. Дальше началось то, чего никто после не мог внятно описать. Карлик сидел на табурете и ехидно скалился. Великая Зуби и Медузия поочерёдно атаковали его сильнейшими заклинаниями, однако для карлика они были безвреднее комариных укусов.

Поклёп, не помещавшийся в узком проходе, бегал за спиной дам, размахивая руками.

Сам тытыхс пробовали? А самтытакойус? – подсказывал он.

– Бесполезно! На него не действует никакая магия! Он только впитывает наши силы! – хмуро отвечала Великая Зуби.

– Не верю! Не существует лопухоида или мага, на которого бы они не действовали!

– Мага и лопухоида – да, – таинственно отвечала Медузия.

Поклёп не понял намёка, хотя он был очень прозрачен.

– Ерунда! Это Древнирово подземелье ослабляет атакующую магию! Тут надо что-нибудь попроще… Что-нибудь сильное и совсем элементарное, как правый прямой. Я вам это докажу! – заявил Поклёп.

Отодвинув Великую Зуби локтем, Поклёп пустил в карлика Трых ты-ты-ты-ты-тыхсом. Карлик, ухмыляясь, поймал раскалённую добела искру в горсть (Зуби тихо охнула) и бросил её в Поклёпа. Завуча щёлкнуло по лбу, и он неподвижно растянулся на полу. Ягге поспешно склонилась над ним и зацокала языком.

– Ничего, кость крепкая… жить будет… – сказала она, смазывая чем-то ожог.

В этот момент с заветной тетрадочкой проклятий под мышкой появился джинн Абдулла. Размяв пальцы с нетерпением скрипача, он торопливо пролистал тетрадь.

– Ну-с… Дрожи, несчастный! – пробормотал он.

Карлик послушно застучал зубами.

– Так? Или ещё громче? Ты давай командуй! – спросил он.

Абдулла вскинул прозрачные руки, смахнул с подбородка сползший глаз и начал читать что-то бесконечно длинное, в томных стихах. Карлик умильно слушал, положив подбородок на руки.

– Это ж надо сделать из скромного романса на стихи Тютчева такое уродство! Прямо душа радуется! Обокрали великого пиита, можно сказать, на корню! – с радостным удивлением внезапно сказал он, обращаясь к преподавателям.

Услышав такое, Абдулла от злости подпрыгнул, сбился и… вынужден был читать заклинание заново.

– Ну уж нет, увольте! Второй раз я слушать не буду! Мы так не договаривались! – отказался маленький человечек и махнул рукой, на которой поблёскивал перстень Зербагана.

Тетрадь Абдуллы вспыхнула и в одно мгновение прогорела дотла, опалив пальцы. Джинн горестно застонал. Академик отвернулся. Он отозвал Медузию и негромко сказал ей что-то. Она ответила. Оба говорили озабоченно и, как показалось Тане, безнадёжно.

– Ничего, – разобрала Таня.

– Но если так, то…

– Я не знаю, как ему помешать. Разве только вызвать… но у нас слишком мало времени…

Внезапно карлик издал торжествующий возглас. Сумка, лежащая в круге, шевельнулась. Тангро просыпался. Ещё минута – и он вылезет. Преподаватели засуетились. Ощутив, что кто-то коснулся рукой его плеча, академик обернулся и увидел Ваньку Валялкина.

– Что ты хочешь? – спросил он.

– Я знаю, что нужно сделать!

Академик с досадой отмахнулся:

– Да что тут сделаешь? Послушай, не мог бы ты…

Ванька не стал дослушивать. Оставив Сарданапала, он подошёл к порогу комнаты, глубоко вдохнул и сделал шаг. Он ощутил, как властная преграда вначале отстранила его, а затем неохотно пропустила.

– Что ты делаешь? Не смей! – крикнула Ягге, однако было уже поздно.

Ванька шагнул в комнату, и сразу же все посторонние голоса исчезли для него. Остались лишь они двое – он и странный карлик, нетерпеливо поглядывавший то на Ваньку, то на рюкзак с Тангро, последним пелопоннесским драконом.

Ванька смотрел на карлика. Коротконогого, пожилого, с красными, горевшими в полутьме глазами и оскаленными зубами. Седая шерсть на ушах кучерявилась, отличаясь по цвету от остальной шевелюры. Ванька смотрел на него и почему-то то, что он видел, казалось ему не истинной сущностью, а маской, натянутой поверх… поверх чего-то иного.

Ощутив настойчивый интерес к своей персоне, карлик, кривляясь, вскочил с табурета. Он протянул руку с длинными жёлтыми ногтями и небрежно царапнул воздух. И хотя он не коснулся Ваньки, тот ощутил, что бесцеремонные пальцы раздирают ему грудь, точно пытаясь извлечь что-то.

– Кто у нас тут? О, мальчик-маг, хранитель дракона! Решил заглянуть в гости? Чем порадуешь? Дрыгусом-брыгусом или… о нет!.. Искрисом фронтисом? – с издёвкой воскликнул карлик.

– НЕТ. Я ИЗГОНЯЮ ТЕБЯ СИЛОЙ НЕПРОДАННОГО ЭЙДОСА! – произнёс Ванька по наитию, которое с каждым мгновением перерастало в уверенность.

– Что ты сказал? Силой чего? – спросил карлик страшным голосом. И хотя голос его не был громким, всё внутри Ваньки содрогнулось, точно кто-то ударил в гулкий колокол.

– Силой моей человеческой души… Души не мага – человека! – спокойно повторил Ванька.

Карлик рванулся к нему, но застыл, стирая в порошок острые зубы. Неведомая сила отбросила его от Ваньки. Карлик стоял, тяжело дыша. Лицо его желтело. Из прокушенной губы текла зеленоватая, светящаяся кровь.

– Я сейчас тебя уничтожу! Защищайся! Используй магию! Ставь блоки! – прошипел он.

– Нет, никакой магии… – сказал Ванька. – Чтобы изгнать тебя, мне не нужен даже перстень. Смотри!

Таня не верила глазам. Ванька скрутил с пальца кольцо и небрежно отбросил. Карлик попятился. Незримая сила оттеснила его ещё дальше к стене. Похоже, без магического кольца Ванька стал только сильнее.

– Властью свободного эйдоса я приказываю тебе сбросить личину! Стань таким, каков ты есть! – произнёс Ванька всё с той же уверенностью.

Карлик содрогнулся, закричал, схватился за лицо. Пепельная кожа, редкие волосы, мохнатые уши – всё исчезло. Остались лишь красные, горящие, как угли, глаза. Видно, они были его собственными. Минуту спустя рядом с Ванькой, закрываясь руками, дрожало горбатое, жалкое, ненавидящее всё на свете существо. На шее у него покачивалась на цепочке длинная серебристая сосулька.

Тангро наконец вырвался из сумки, вылетел из круга и, отважно атаковав горбуна, выдохнул пламя, спалив ему брови. Но тому было уже не до дракона и не до жемчужины. Горбун схватился руками за сосульку, выкрикнул что-то угрожающее и… исчез. Провалился. Лишь на полу у табурета темнела быстро затягивающаяся дыра, и всё никак не мог остановиться, подпрыгивая на полу, лишённый жемчужины перстень Зербагана.

– Ванька! Он погиб, да? – крикнул Ягун.

– Тебе отвечу я. К сожалению, он бессмертен, – сквозь зубы ответил Сарданапал.

– А куда он делся?

– Всего лишь вернулся в Тартар. Магия Древнира не смогла его удержать. Очень много пленённых эйдосов… Сила слишком велика…

– Но кто это был? А? Не маг, нет? – растерялся Ягун.

Академик покачал головой.

– Это был не маг. Тёмный страж в личине мага… Похоже, сам карлик Лигул, глава Канцелярии мрака. Собиратель коллекции редчайших артефактов… У меня были сомнения, но когда он сбросил личину, всё стало ясно… – отвечал он.

Видя, что атаковать больше некого, Тангро успокоился. Он сел к Ваньке на плечо, и тот с ним вместе вышел из темницы. Сарданапал повернулся к нему.

– Откуда ты знал, что нужно сказать? – спросил он у Ваньки.

– Просто почувствовал. Я много читал последнее время… – коротко ответил тот.

Таня ободряюще коснулась руки Ваньки (как же она любила его в этот момент!) и шагнула к академику.

– А этот… Лигул… он не получит жемчужину? Не нападёт снова? – спросила она озабоченно.

Академик покачал головой:

– Надеюсь, что нет. Я смогу извлечь жемчужину без вреда для Тангро и уничтожить. Это вполне в моих силах. О жемчужине можете забыть.

* * *

В третьем часу дня на площадке перед подъёмным мостом, готовясь к отлёту, собрались все выпускники. Настроение у большинства, как всегда бывает при разлуках, было вокзальное. Где-то вспыхивали короткие, сразу погасавшие ссоры. Кто-то обнимался. Кто-то обменивался адресами. Кто-то подзывал купидонов и что-то нетерпеливо объяснял им. Купидоны, недавно одетые пуританином Поклёпом в великанских размеров спортивные трусы, подтягивали их до шеи и шмыгали носами.

– Ну что, вот и всё? «Прощай! Прощай! Ничего не обещай?» – обращаясь сразу ко всем, спросила Гробыня Склепова.

Она стояла рядом с Гломовым, одетая в комбинезон. Верный Гуня, навьюченный несколькими чемоданами, держал в руках ещё и два пылесоса. Он сердито сопел, а на лице его читалось: «нучто­полетели­всё­достали­скока­можно!»

– Улыбайся, Гунечка! Улыбайся и будь проще! У тебя отличная доброжелательная улыбка времён раннего неолита! – посоветовала ему Склеппи.

Гуня невнятно прорычал, что у него своих вещей одни носки и что в другой раз он столько барахла не попрёт.

– Хорошо, Гломов!.. В следующий раз мы оставим твои носки дома! Ты рад? – спросила Гробыня, поощрительно целуя его в нос. Гуня оттаял.

Гробыня продолжала со всеми прощаться. Она делала это неторопливо и вкусно. Обнялась с Риткой Шито-Крыто, Дусей Пупсиковой и даже с Веркой Попугаевой, хотя, обнимая Верку, и скорчила незаметно рожу.

В другой части площадки безраздельно царил Ягун. Он, как и Таня, оставался в Тибидохсе и никуда не собирался. Правда, пылесос он всё равно захватил, чтобы проводить бывших однокурсников до Гардарики.

– Прости-прощай! Залетай на чай! – сказал он Жикину, попавшемуся на его пути.

– Я не люблю слова «прощай»! Я люблю «до свидания»! Мы ещё увидимся, обязательно! Пока, девочки! – с роковым видом уронил Жора Жикин.

Второкурсницы зарыдали. Две девушки упали в обморок и очнулись, лишь когда к их ноздрям поднесли нашатырь. Баб-Ягун похлопал Жикина по плечу.

– «До свидания» – это хорошо. Ты у нас давний свиданоман. Слушай, Жорик, между нами! У тебя есть какая-нибудь возрастная планка, ниже которой ты на свидания не ходишь? Ну там двенадцать лет или десять?! – шепнул он.

Жикин вспыхнул.

– Я тебя презираю, ничтожный шут! Умоляю больше ко мне не обращаться! – произнёс он отчётливо.

– Так и быть, Жика! Я рассмотрю твою просьбу, раз ты так уж умоляешь! – сказал Ягун и, утратив к Жоре интерес, отправился к Горьянову. Подробностей их расставания история не сохранила.

Бейбарсов, стоя рядом с Зализиной, нет-нет, а беспокойно посматривал в Танину сторону. Лизон тихо психовала и раз семь уже успела громко произнести:

– Ну так что? Мы полетим куда-нибудь или как?

Разумеется, ей никто не отвечал. «Ничего, ничего… – думала Зализина, – мы улетим, и он её забудет! Я его заставлю! Он моя собственность!»

Таня же не вспоминала о Глебе. Для неё существовал лишь Ванька, отважно защитивший всех от Лигула. Сейчас этот долговязый, растерянный и бесконечно упрямый балбес вновь улетит в глухой лес и засядет там в своей избёнке. И она ничего – совсем ничего – не сможет сделать с его сумасшедшим упрямством! Может, правда, всё бросить и прилететь к нему?

Тане казалось, что две равновеликие силы разрывают её душу на части. Одна её часть хотела полететь с Ванькой. Другая настойчиво повторяла, что её место здесь, в Тибидохсе, и что если они с Ванькой любят друг друга, разлуку – пусть даже она будет длиться полгода или год – прекрасно можно перенести. Разлука страшна лишь слабым сердцам. Сильные сердца она только закаляет.

– Э! Ну дела! Кто ж так прощается? Стоят и молчат, как два великих молчальника! Кого хороним? – спросил Ягун, обнаруживаясь вдруг с ними рядом.

Ни Ванька, ни Таня ему не ответили.

– Танька да Ванька! Ванька да Танька! Битва великих упрямцев? Самосовершенствоваться, самосовершенствоваться и ещё раз самосовершенствоваться, как завещал великий Я? Великий Я – это я, Ягун. Будьте проще, ребята! – бойко продолжал играющий комментатор.

И снова – ни слова в ответ. Убедившись, что здесь явно не до него, умный Ягун не стал приставать и пронёсся дальше. Откровенно говоря, он не понимал, с какой целью эта парочка планомерно усложняет себе жизнь? Ну хочется людям страдать, пускай страдают, хотя досадно, конечно.

– Ты прилетишь ко мне? – спросил вдруг Ванька. Он долго набирался отваги, чтобы задать этот вопрос.

– Да, – кивнула Таня.

– Когда?

Таня ободряюще улыбнулась.

– Не спрашивай! Есть вопросы, ответы на которые не нужны… – сказала она.

– Ну вот и пора! Кто знает… возможно, ещё когда-нибудь!.. – бодро и громко произнёс академик Сарданапал.

Он поднял руку с кольцом и дал сигнал к отлёту. Две зелёные искры, взмывшие ввысь до самой Грааль Гардарики и долго не погасавшие…

Хор привидений затянул прощальную песнь. Заглушая его, циклопы ударяли в тарелки и барабаны.

Примечания

1 Книги имеют свою судьбу в зависимости от головы читателей (лат.).

2 Плутарх. Избранные жизнеописания. М., 1990. – С. 439.

3 Подробнее об эйдосах читайте в книге Д. Емца «Мефодий Буслаев. Маг полуночи».