13. Таня Гроттер и Болтливый сфинкс

Сфинксы бывают разные. Египетские, ассирийские, греческие. Но среди них только один любит заключать магические сделки. В недобрый час, когда нежить почти взяла приступом Тибидохс, именно ему в случае победы Древнир пообещал ключ от Жутких Ворот. Правда, сфинкс посулил несколько сотен лет отсрочки. И вот они миновали... Далеко не всё, что ты отдал однажды, можно взять назад. Глеб Бейбарсов понимает – отказавшись от Тани, он поспешил. Однако теперь на пути у него стоит Ванька. Из-за зеркала Тантала сам расправиться с ним Глеб не может и потому выбирает необычную дуэль. Но от этого поединок не становится менее опасным, особенно если на бамбуковую тросточку Бейбарсова насажен обломок старой косы Аиды Плаховны...

Как упрямо весна, как упрямо

Помнит каждый земной уголок;

И на свалке – у ямы, у ямы

Лепестки отворяет цветок.

Ну скажи, что не нужен, не нужен!

Ну скажи, что напрасен весь труд.

Ну скажи, что у ямы, у лужи

Его завтра машины сотрут.

Но качаясь,

качаясь сегодня,

Как читая неведомый стих,

Он так счастлив,

Что землю бы поднял

На шершавых листочках своих.

Он так счастлив своей сверхзадачей

Наши зимние души будить,

Чтобы мы, ненавидя и плача,

Не устали любить.

Татьяна Шубина. ЦВЕТОК

Глава 1
УРАГАН

В наше время мудрость нужна не затем, чтобы знать всё, но чтобы сознательно ограничивать себя в излишнем знании.

Академик Сарданапал

Трижды Таня с усилием отрывалась от подушки и трижды вновь падала в неё лицом, как раненый боец. Наконец, после долгой борьбы с подушкой, Таня села на кровати и стала собираться с духом, чтобы рывком втолкнуть себя в наступающий день.

Когда ей это удалось, она бросила взгляд на грифельную доску, висевшую на стене над скелетом Дырь Тонианно, – в единственном более-менее свободном месте, куда ещё можно было что-то приткнуть. С виду это была небольшая, довольно заурядная доска чёрного цвета с заметными меловыми разводами – «размазюками».

Вечером Таня всё с неё стирала, однако с утра доска всегда оказывалась исписанной чётким и властным почерком Медузии. «Контроль. Последовательность. Порядок» – таков был девиз доцента Горгоновой, которому она следовала всегда и везде.

Сегодня доска сообщала:

«Магспирантка Гроттер!

Напоминаю, что у Вас дополнительные занятия с третьим курсом по теме: «Мистическая анатомия дождевых червей и её индивидуальные особенности». Постарайтесь, чтобы половина лекции не прошла в поисках ключа от аудитории, как это случилось в прошлый раз.

Теперь по поводу Вашего личного учебного графика. Завтра в одиннадцать утра Вы должны явиться для занятий ратной магией у академика Сарданапала. Они будут проходить в Битвенном Зале при кузне домовых.

В остальное время – обучение по индивидуальной программе.

С надеждой, что со временем у меня появится возможность уважать Вас за отсутствующие на сегодня деловые качества,

Доц. Медузия Горгонова».

Таня перечитала объявление трижды, прежде чем решилась поверить глазам. Она не так давно сдавала историю чародейства и не успела забыть, что ратная магия была строжайше запрещена на третьем конгрессе магов в Баден-Бадене в июле 1791 года. Очень сомнительно, чтобы Медузии Горгоновой не было об этом известно.

Испытывая потребность обсудить с кем-нибудь эту малопонятную ситуацию, Таня отправилась к Ягуну. Играющего комментатора она застала в трепетный период между последним сном и первым осмысленным утренним поступком. Пока же сплошняком шли неосмысленные.

Ягун бегал по комнате с трубой от пылесоса. Увидев Таню, он остановился и с немалым трудом придал лицу благопристойное выражение.

– Знаешь, что я понял? Пылесос – грозное оружие пехоты наряду с сапёрной лопаткой! Труба, как шест, а сзади хорошенький такой довесок на гибком шланге. Вдарить – так все звёздочки в кучку соберутся, – пояснил он.

– Ягун, ты кукукнулся? Ты в курсе, сколько тебе лет? – мягко поинтересовалась Таня.

Внук Ягге вздохнул, из чего Таня заключила, что он в курсе.

– Ты не представляешь, как сложно мужчине притворяться взрослым скомпенсированным человеком! Как это противно, тягостно и глупо обманывать окружающих, а со временем и самого себя! Следующая стадия взрослости – это надеть костюмчик и навек замуровать себя в каком-нибудь тухлом офисе, где оптом торгуют ступами, гвоздодёрами для мертвецов и осиновыми кольями!

– Возьмут тебя в офис! Держи карман двумя руками! Максимум в магазин игрушек – качаться на лошадках! – заявила Таня.

Ягун с сожалением поставил трубу от пылесоса в угол и вытер ладони о штаны.

– Кстати, а это мысль! Магазин игрушек для взрослых деток и прочих ненормальных! Я бы не отказался! А вообще я тут прыгал и думал: страшно представить, насколько сильно человек в наше время находится под прессом социума. Оставляют тебе узкий коридорчик «нормального» поведения, а за любой шаг вправо или влево дают по физиономии. А мне, может, тесно в этом коридорчике?

– Ты о чём?

– Ну смотри! Вздумай я, к примеру, гоняться с трубой от пылесоса за людьми на улице или хотя бы безобидно целовать всех прохожих, говоря каждому, как я его люблю, меня мигом упрячут в психушку. Разве это честно? – капризно спросил внук Ягге.

Поразмыслив, Таня согласилась, что по отношению к Ягуну даже запрет на игру с погремушками во взрослом возрасте страшное преступление. Она оглянулась на дверь, где у Ягуна висела такая же грифельная доска, как у неё. С доски всё уже было стёрто, хотя подпись Медузии частично сохранилась.

– Ты способен хотя бы пять минут не хохмить? Ты читал про ратную магию завтра в одиннадцать?

– А-а-а! Так у тебя тоже! – кивнул Ягун.

– Что значит «у меня тоже»?

– Ну эта штуковина! Лоткова вообще в шоке. Утверждает, что ратная магия – это без пяти минут некромагия. Типа поди пойми, где заканчивается самый большой нож и начинается самый короткий меч. А мы-то все светлые! Хотя, если честно, я рад. Сколько лет проучились, а кроме Искриса фронтиса и всяких там трых-ты-ты-тыхсов, ничего атакующего не знаем! Позорище!

Таня посмотрела на часы.

– Сейчас же только девять. Разве Катя уже проснулась? – усомнилась она.

Ягун погладил себя по чёлочке. Его довольно длинные волосы раздвинулись, и оттуда помидорной зрелостью полыхнуло большое багровое ухо.

– Скажем так: ей помогли! Кто-то феноменально заботливый и настолько же милый! Получить от меня вопль в ухо и то приятно!

– Ты её разбудил?

– А что прикажешь делать? До одиннадцати утра Катька на автопилоте. Специально для неё я изобрёл новый напиток: чаекоф. И даже, заметь, не в честь композитора! – похвастался Ягун.

– Чае… что?

– Так и быть – дарю. Однажды у меня одновременно закончились чай и кофе. Того и другого осталось по половине ложки. Казалось бы, безнадёга, но тут у меня в мыслях обнаружилось некое шевеление гениальности. Описать невозможно, но все истинные гении меня поймут. В общем, мамочка моя бабуся, я пораскинул мозгами, ссыпал всё вместе, перемешал и у меня получился отличный чаекоф!

– Да, ты у нас известный Чай Кофыч Чифирькин, – согласилась Таня, которой хотелось говорить о ратной магии… – Ты в курсе, что все атакующие заклинания сильнее фронтиса запрещены?

– Ясный перец! – жизнерадостно согласился Ягун. – И это лично мне нравится больше всего. Никогда бы не подумал, что наш мирный Сарданапал владеет чем-либо, кроме секрета быстрого приготовления сосисок путём щекотания ноздрей дракона облысевшим веником!..

Случайно бросив взгляд на стол Ягуна, Таня обнаружила конверт со знакомым штампом купидоньей почты в форме пробитого стрелой сердца. Этот значок Ягун насмешливо называл «сердцем курильщика». Адрес на конверте был надписан почерком Ваньки. Конверт вызвал у Тани ревнивый осадок – ей Ванька писал последний раз неделю назад.

– Как он там? Что нового? – спросила Таня.

Должно быть, в голосе у неё невольно проскользнула обида, потому что в волосах она ощутила лёгкое вопросительное щекотание.

– Перестань! – сердито сказала она Ягуну.

– Да не дуйся ты! Чего тут непонятного? Тебе Ванька не написал, потому что постоянно в дороге. Устаёт как собака. На большое и подробное письмо у него нет времени. Мне же пару строк черкнул и ладно. Я же от него всяких глубинных чувствований не требую.

– А я что, требую? Да я у него вообще ничего не требую!!! – вознегодовала Таня.

Ягун лягнул ногой диван.

– Тьфу ты! Опять не то сказал! Проще разговаривать с дюжиной глухих, чем с одной внешне нормальной девушкой!

– Почему это?

– Вы все покусаны взбесившимся испорченным телефоном! Что девушке ни скажешь, она или не то поймёт, или не то услышит, или не то ответит! Да всё в порядке с твоим Ванькой! Любит он тебя!

– Это он тебе сказал, что любит? – уточнила Таня.

– Опять двадцать пять! Да не говорим мы с ним об этом! Любовь – вообще не мужская тема. Мы говорим о любви, только когда тема о пылесосах совсем иссякнет. Но в моём случае она иссякнуть не может, – заверил её Ягун.

– Откуда же ты знаешь, что он любит, если вы говорите только о пылесосах? – язвительно спросила Таня.

Ягун шагнул к ней и взял её за горло.

– Ну всё, Гроттер! После знакомства с тобой выражение «Нет ума – считай калека» я воспринимаю исключительно в медицинском смысле! Моё терпение иссякло! Не перестанешь ехидничать и обижать Ваньку, я удушу тебя, как слон моську! – предупредил он.

– Разве он её удушил? – прохрипела Таня.

– Да. Хоботом. А потом ещё чуток на ней попрыгал. Но об этом басня умалчивает, потому что началось это сразу после морали! Ну что, перестаёшь ехидничать?

Не имея возможности сказать, Таня покорно кивнула, и Ягун отпустил её.

– Что пишет Ванька? Ещё не нашёл многоглазку? – спросила Таня, растирая шею.

Играющий комментатор мотнул головой. Вот уже месяц, как Ванька скитался, отыскивая многоглазку подземную. Уникальность многоглазки состояла не только в её способности вновь возжигать пламя в угасших драконах, но и в том, что на всей территории России существовало всего одно такое растение.

Единственное описание многоглазки затерялось в средневековом лечебнике мага Аббакума Вытянутого. Лекарь утверждал, что отыскать многоглазку в сотни раз сложнее, чем цветы папоротника. Многоглазка подземная показывается исключительно ночами, боясь лучей солнца. При свете луны она выбрасывает сотню невзрачных колокольчиков, которые, дрожа, пьют лунный свет. Едва горизонт начинает светлеть, многоглазка втягивается в землю и на другую ночь появляется в другом месте, часто за сотни километров от вчерашнего. И так каждый день. Зима или лето – ей безразлично. Холодов и снега она не боится.

Лишившийся не так давно своего пылесоса, Ванька гонялся за многоглазкой на одном из старых пылесосов Ягуна, но она пока успешно ускользала.

Таня с нежностью думала о нём. Ванька есть Ванька. То сиднем сидит у себя в глуши, то вдруг сорвётся – ничем не остановишь. В тайгу так в тайгу, голодать так голодать, спать на земле – так спать на земле. И делается это без ложного героизма, с сознанием того, что всё происходящее послано свыше и так должно быть.

Глубинной, внутренней, неспешной силы у Ваньки всегда было гораздо больше, чем у Бейбарсова или Ягуна. Таня постоянно ощущала в Ваньке ровный огонь – внешне неброский, почти незаметный, без искр, без внезапных сполохов, без дыма красивых слов.

Нужно было драться на дуэли с Пуппером – дрался, хотя и попал в Дубодам. Сказал, что не останется в магспирантуре – не остался. Даже Глебу он всегда спокойно бросал вызов, хотя их магические силы были несопоставимы. Громадные, направленные на авантюры и разрушение силы Бейбарсова – силы некромагии и смерти, и скромные, но созидательные и исцеляющие силы Ваньки.

Нет, всё-таки она сделала правильный выбор, хотя сердце порой и гложет… Любовь – это аскеза, нежность и жертва. Всё прочее любовью не является и лишь пакуется с ней в один пакетик для опошления торговой марки. Как жаль, что Бейбарсов никогда не мог этого понять…

Таня очнулась, только когда Ягун замахал перед её глазами ладонью.

– Эй! Ау! Которые в астрале: как слышите меня? Приём!

– Чего тебе? – спросила Таня недовольно.

– О чём ты сейчас думала? Смотришь в стену, а я до тебя целую минуту доораться не могу! Пытаюсь подзеркалить – стена стеклянная. Лазеек нету… Ну всё, брысь! Я сейчас комбинезон примерять буду!

Когда Таня уходила из комнаты Ягуна, играющий комментатор был уже занят рассматриванием внутренней бирки на новом драконбольном комбинезоне, на сей раз выписанном из Штатов и доставленном только вчера.

– Обожаю американские инструкции! Если продают, положим, волшебную палочку, то обязательно нарисуют на ней значок, что несъедобно и в ухо совать тоже нельзя. А то вдруг какой-нибудь умник в ухо засунет, а потом в суд подаст, что не предупредили, – бухтел он.

* * *

Декабрь только начался. Природа всё никак не могла определиться, зима сейчас или поздняя осень, и потому стояло что-то довольно размытое, промозглое и серое.

Таня сидела на фундаменте подтопленного пляжного навеса и смотрела на океан. Ей не раз уже приходило в голову, что океан в предварительном представлении и океан такой, как он есть, – два совершенно разных океана.

Внизу, совсем близко, вода лизала камни. Звук был монотонный, повторяющийся. Волны короткие, рваные. Одна накатывала, а другая уже отступала с потерями. Обе сталкивались с коротким всплеском, точно знакомые, мельком обменивающиеся приветствиями.

У берега на мелководье вода не имела цвета, но была желтоватой от взвеси песка. Дальше шла тёмная, почти сизая полоса водорослей и снова песок. После песка вновь чёткая, широкая полоса водорослей. Океан казался полосатым, как зебра. Правда, чем дальше, тем полосы были темнее, пока не исчезали совсем.

Недавним штормом смыло большой кусок песчаного побережья, и торчащий из воды навес, на котором сидела Таня, выглядел слегка сюрреалистично.

Чайки отдыхали на воде, лишь две-три самые беспокойные были ещё в воздухе. Однако кричали они уже неохотно, лениво, как возвращающиеся с промысла цыганки.

Утро у Тани выдалось до безобразия свободным. Гоярына и его беспокойных сыновей она напоила ртутью ещё вечером. Дополнительные же занятия с третьекурсниками начинались только после обеда.

Неожиданно Таня оглянулась, точно что-то позвало её. На песке днищем кверху лежал старый рыбачий баркас. Он глубоко врос в песок, но Таня знала, что в противоположном борту глубокая пробоина, через которую легко забраться внутрь. Большинство учеников Тибидохса хотя бы однажды пережидали под баркасом дождь.

Поддавшись внезапному желанию, Таня забралась под баркас. Там было тепло и безветренно. Затхло, но приятно пахло сырым деревом и влажной смолой. Старые лодки умеют умирать вкусно. Таня легла на заготовленную кем-то толстую подстилку из мха и сухих водорослей и, повернувшись лицом к свежей струе воздуха из щели, стала смотреть на песок и берег, круто обрывающийся скалами.

Она лежала и лениво размышляла, что вот есть океан и есть рыбы, живущие на самом его дне в глубине немыслимой, где всегда кромешный мрак. Подняться наверх им невозможно. Они никогда не видели неба и солнца, и скажи им кто-нибудь, что небо и солнце существуют, рыбы не сумели бы понять, о чём речь. Есть и другие рыбы – обитающие в средних глубинах. Наверное, эти, в отличие от первых, раз или два в жизни увидят солнце, но вскоре забудут о нём. Там, наверху, у них дел нет. Они слишком заняты делами насущными, чтобы думать о вечном. И, наконец, существуют рыбы, живущие у поверхности и видящие солнце ежедневно. Некоторые рыбы, летучие, способны даже иногда взмыть над водой и, раскинув плавники, пронестись над ней.

Таня сама не заметила, как уснула. Последней была мысль, что она подобна летучей рыбе. Что-то же заставляет её запрыгивать на контрабас и нестись неведомо куда в поисках неведомо чего? Что-то настойчивое, ищущее. Когда же она возвращается, вновь на неё наваливаются пустота и тоска великих, закисающих в бездействии сил.

«Я как курица, познающая радость полёта лишь на краткие мгновения, пока она вспархивает на забор. От полёта и воспарения духа я мгновенно устаю и падаю с забора в опилки, хлопая слабыми крыльями», – подумала Таня, не проваливаясь, но мягко ныряя в сон.

Её сон был коротким и жутким. Во сне Таня пыталась напиться, но вода в чашке, которую она подносила ко рту, превращалась в стекло. Неожиданно Таня осознала, что чашка исчезла, а она летит на контрабасе. Причём летит почему-то пассажиром. Впереди, со смычком в руках, сидит некто, за чьи плечи она вынуждена цепляться, чтобы не упасть.

«Что это на меня нашло? Сроду на свой контрабас никого не пускала, а тут торчу позади кого-то, как домохозяйка на семейной метле!» – растерянно подумала Таня.

Внезапно тот, кто вёз её, направил смычок вниз. Контрабас послушно ушёл в пике. Таня прикинула, что выйти из него будет непросто. Слишком оно непродуманное, да и инструмент опасно перегружен. Таня попыталась указать тому, кто её вёз, на опасность, но тот будто нарочно не услышал. Контрабас разгонялся всё быстрее. Теперь его не остановило бы даже ускоренное тормозящее заклинание. Впереди Таня увидела землю, а в ней уходящую вглубь расщелину.

Таня попыталась перекричать ветер, вырвать смычок, потом принялась колотить неизвестного лихача кулаком по спине. Спина оказалась неожиданно холодной и гулкой. Лихач наконец оглянулся. Таня поняла, что это Бейбарсов, причём нагло ухмыляющийся.

Закричав, Таня вырвалась из потных ручек кошмара и рывком села, ударившись лбом о низко нависшую скамейку баркаса. Это ускорило пробуждение и помогло ей быстро вернуться к реальности. Потирая лоб, Таня выползла из-под баркаса и, оглядываясь на ставший вдруг сизым океан, пошла к контрабасу. Вслед ей, зализывая следы на песке, дул ветер.

Таня поймала себя на мысли, что после этого дурацкого сна ей страшно садиться на контрабас. Первые минуты она летела с непривычной осторожностью. Уверенность вновь вернулась лишь над тибидохским парком.

В парке у пруда ей попался Ягун, на коленях умолявший Милюлю расстаться с длинными волосами – главным украшением русалки.

– Ты отрежешь косу, а я её пропущу внутрь трубы пылесоса! Волосы русалок прекрасный нейтрализатор вони! Ну разве не здорово? – убеждал он.

Милюля ударила хвостом, окатила Ягуна гниловатой водой и нырнула.

Играющий комментатор встал и отряхнул от песка колени.

– Вот он, матёрый эгоизм! Всё себе – ничего людям! Живую рыбу ест, дура, а косу отрезать не соглашается! – с досадой сказал он.

Когда Таня опустилась с ним рядом, Ягун спросил:

– Чего ты такая кислая? И на спине водоросли!

– Я заснула под баркасом. Мне даже успел привидеться Бейбарсов, который пытался вместе со мной разбиться на моём контрабасе… – не удержавшись, пожаловалась Таня.

Она надеялась на серьёзное отношение к своему сну, но Ягун стал тихо ржать, кусая себе руки.

– Ты больной? – сердито спросила Таня.

– Нет. Весёлый. У меня на каждую твою жалобу своя ассоциация. Знаешь, что Великая Зуби недавно открыла кружок поэтов? Я хоть стихов не пишу, немедленно записался вольнослушателем. И знаешь, что я понял? Здоровущие поэтессы с косами в кулак и румянцем, граничащим с диатезом, вечно пишут трагические поэмы. Мистика сплошная, всё у всех плохо, заунывно. И душу она отдаст кому попало, и в Тартар её увлекут, и больная она вся в стихах насквозь, и умирающая. Прям зарыдал бы, да платок дома забыл!.. И, напротив, если выходит тощенькая, бледненькая поэтеска, значит, девять из десяти, стих будет бряцающий, полный жизни. Битвы на мечах в Валгалле, зори рдеют, земля трясётся, от страстных поцелуев на передних зубах эмаль трескается. Короче, энергии как пальцами в розетку.

– А я тут при чём? – подозрительно спросила Таня, которая, как большинство наследниц Евы, могла слушать любой текст, только переводя его на себя.

– А при том, что твой сон про Бейбарсова в духе этих стишков! И контрабас отобрали, и скалы внизу, и некромаг ухмыляющийся приплёлся – прям ужасы такие, что мамочка моя бабуся! Дрыхнуть надо меньше!

Таня задумалась. В словах Ягуна явно прослеживалась логика. Кроме того, у Тани внезапно возник соблазн кое-что уточнить.

– Слушай, просто интересно: а внешне я какая? Здоровущая или зелёненькая?

– Внешне ты маскируешься под нормальную, – заверил её Ягун. – А это значит, что ты где-то посередине и вечно мечешься между двумя этими берегами.

* * *

В Тибидохсе на Жилом Этаже Таня неожиданно встретила Шурасика. Международных масштабов ботаник, одетый в фиолетовую мантию Магфорда, шагал по коридору, размахивая руками и пиная перед собой чемодан.

– О, привет! Проводи меня! Поболтаем! – крикнул он Тане.

Таня пошла с Шурасиком. Тот был сильно не в духе и жаловался на конченых английских бюрократов. Эти «мертвяки второго созыва», как охарактеризовал их Шурасик, отправили его в Тибидохс брать выписку из протокола заседания кафедры нежитеведения за позапрошлый год. Казалось бы, работёнка проще пареной репы, да только коса нашла на камень. Громоздкая магфордская бюрократия столкнулась с обычным тибидохским раздолбайством.

Архивы кафедры хранились у Медузии. Ключ от сейфа с гербовой печатью – у Великой Зуби. Право ставить печать на выписке имел только Поклёп, который требовал две визы: Сарданапала и Безглазого Ужаса. Безглазый Ужас взял отгул по причине полнолуния. Сарданапал же, не любивший Магфорд, тянул время, требуя у Шурасика, чтобы тот доставил из Англии письменный запрос с указанием цели получения выписки.

Сообразив, что ему придётся задержаться в Тибидохсе на пару дней, Шурасик вытребовал себе гостевую комнату, в которую сейчас и направлялся.

В гостевой комнате Таня с интересом огляделась. Раньше она здесь никогда не была. Посреди комнаты стоял старый диван, занимавший много места. Шурасик неожиданно пожелал, чтобы его убрали.

– Я к этому прикасаться не буду! – заявил Шурасик, за время проведённое в Магфорде успевший обзавестись капризами. – Пусть это вот отсюда унесут и заменят на обычную кровать!

– А что, самому нельзя? Перстень тебе на что? – спросила Таня.

Шурасик упрямо скрестил на груди руки.

– И пальцем не пошевелю! Я верю в узкую специализацию! Специалист по забиванию гвоздей не должен заниматься вкручиванием шурупов! Именно поэтому данный диван должен двигать не я, а специально обученный кадр, который изучал в своё время историю диванного дела, принципы передвижения мебели по разным видам напольного покрытия и всякое такое!

– Хорошо! Я позову специалиста! Только не занудствуй! – терпеливо сказала Таня.

Через пять минут в комнату вошёл ковыряющий в носу циклоп, взял диван под мышку и ушёл, на прощание неметко плюнув в форточку.

– Погоди! Это не тот олух, что торчал с дубиной у лестницы? – с подозрением спросил Шурасик, внезапно обнаруживший, что, хотя диван и уволокли, кровать никто принести не удосужился.

– Ты обознался. Это дипломированный специалист по диванам.

– А кровать моя где? Мне что, стоя спать?

– Специалист по кроватям прибудет позднее. Сейчас он на симпозиуме по сборке маломерной мебели, – заверила его Таня.

Распрощавшись с Шурасиком, Таня занесла контрабас в комнату. В комнате было холодно. Ветер играл плюмажем на шляпе Дырь Тонианно и посвистывал в глазницах черепа. Оказалось, пока Таня летала, ветер распахнул раму и сбросил с подоконника денежное дерево. Уже полгода Таня поливала его из стакана, на дне которого лежала горсть мелочи. Один из младшекурсников, Андрей Рахло, под взглядом которого полированные стулья набухали почками и выстреливали молодые побеги, сказал ей, что это к деньгам.

Увы, в Танином случае это не срабатывало. Мелочь в стакане благополучно покрывалась зеленью, финансовое же положение по-прежнему оставалось удручающим. Видно, деньги, как очевидное изобретение мрака, согласны приходить лишь к тем, кто готов оплачивать их появление кусочками души, кроша её как высохший батон.

В комнате Тане не сиделось. Упругая сила жизни наполняла её. Стены давили, потолок наползал. Буквы в конспектах ехидно подпрыгивали и мешали честно подготовиться к дополнительным занятиям с третьекурсниками.

«Придётся импровизировать на месте!» – со вздохом подумала Таня, предчувствуя, что сегодня тринадцатилетние оболтусы вгонят её в гроб. Это всё Медузия! Вот кто обожает бросать магспирантов на амбразуры! Другое дело Сарданапал. Тот вспоминает, что у него есть магспиранты, только когда в дверях его кабинета по семь раз в день с особой настойчивостью начнёт прорисовываться некая смутно знакомая физиономия.

Для Тани занятия с третьекурсниками становились чем-то вроде преддверия Тартара. Треть урока ей приходилось восстанавливать в классе тишину. А ведь у Поклёпа или Великой Зуби «детки» сидели тихо, как дохлые черви в пакете с лапшой. Зато у неё, разумеется, все отрывались по полной. Таня уже успела разобраться, что громче всего орут и шумят всегда на тему: «Не шумите! А ну перестали шептать!» Должно быть, потому, что, восстанавливая порядок, можно вопить как угодно громко, с полным моральным правом на сотрясение воздуха.

Другие две трети урока были ничуть не лучше. Среди учеников регулярно попадался юный гений, видевший цель своей жизни в том, чтобы доказать Тане, что она глупа, как амёба. Подобный гений обязательно спрашивал что-нибудь вроде: «А как сказалось второе падение редуцированных на магические причеты в землях Великого Новгорода?»

Вопрос задавался всегда с честными глазёнками, однако Таня по пакостной ухмылке вопрошающего всегда ощущала, что он-то знает ответ, а вот она, Таня, разумеется, нет. Приходилось отвечать гению что-нибудь в духе:

– Эту тему мы осветим позднее на дополнительном уроке, на котором вместе с тобой останется весь класс. А теперь вытащи, пожалуйста, карандаш из носа и засунь его хотя бы в ухо, а то меня тошнит!

Нет, всё-таки её стихия драконбол. Занятия с младшей драконбольной командой нравились Тане гораздо больше. К сожалению, тренировки сейчас проводились только раз в неделю, по мере того как группа Тани постепенно выписывалась из магпункта.

– Танюш, тебе не приходило… э-э… в голову, что сыновья Гоярына уже выросли и не стоит выпускать их на новичков, которые и на пылесосе-то… э-э… едва сидят? – осторожно интересовался у неё Соловей.

– А кого мне на них выпускать, если других драконов нет? Гоярына? Или самой летать за ними с бензопилой? Я не рвусь, а Ягун, между прочим, рвётся, – бурчала Таня.

– А без драконов пилотажу обучать нельзя?

– Ага. А лучше и пылесосов не выдавать, чтоб не упали. Пусть скачут по стадиону на палках и орут «иго-го!» и «тпр-ру!», как на вводном занятии конноспортивной секции! – сердито говорила Таня.

Соловей кричал на неё, топал ногами, однако перед Сарданапалом стоял за Таню горой, утверждая: «Обычные люди учатся на ошибках, а молодые тренеры и доктора – на трупах, которые ещё на что-то надеются!»

Сейчас Тане пришла вдруг мысль послушать, как проходят уроки у других преподавателей. Она поднялась по лестнице, прокралась к дверям кабинета Медузии и прильнула к ней ухом.

– Сегодняшняя наша тема связана не столько с нежитеведением, сколько с тренировкой внимания. Пишите: «Сказочное оригами», – услышала она голос доцента Горгоновой. – Перед каждым из вас на столе лежат четыре листа бумаги. Они, по сути, ничем не отличаются, но лишь до тех пор, пока мы не начинаем складывать из них нечто. Первый слой называется maelog. Это то, что вы кладёте снизу… То, что вы кладёте на то, что вы кладёте снизу, называется maelogvidikor. Третий слой – maelogvidikorremoloeg. Его кладут сверху того, что кладут на то, что кладут снизу. И, наконец, последний слой – maelogvidikorremoloegmederong. Его, как несложно догадаться, кладут на то, что помещают на то, что кладут на то, что кладут снизу.

Таня ощутила, что мозги у неё начинают медленно плавиться.

– А что означает сама фигура? – спросил тонкий девчоночий голосок.

– Сама фигура не означает ровным счётом ничего! – категорично отрезала доцент Горгонова. – Для сказочного оригами это непринципиально. А теперь чтобы вы – конкретно вы, дорогая моя, не отворачивайтесь! – усвоили всё в правильной последовательности, повторите всё, что я сказала, начиная с maelogvidikorremoloeg и до maelogvidikorremoloegmederong.

– Но я ничего не запомнила!

– Тренируйте память, Анечка! У вас что в черепе, мозги или одни дырки для волос?

– Вы не имеете права спрашивать! Это новый материал! Правилами школы это запрещено! – вступился за неё головастенький мальчуган.

Тане стало жутко. Сказать такое Медузии мог только явный самоубийца. Однако Медузия была настроена благодушно.

– Вот и прекрасно, что материал новый! Значит, он ещё не успел изгладиться из памяти у Анечки, укреплённой долговременным ковырянием в носу! А вас, господин правовед, я попрошу остаться после занятий и помочь мне почистить клетки с хмырями. Фартук и респиратор я вам выдам.

– Но почему я? – простонал бедолага.

– Как почему? Насколько мне известно, в правилах школы, которые вы так любите, оговорены «помощь в организации учебного процесса» и «уход за наглядными пособиями»!.. – ледяным голосом сказала Медузия.

Тугой порыв воздуха толкнул дверь. Таня услышала, как по классу пронёсся безбашенный молодой ветерок, срывая со столов всё приготовленное для оригами.

Взглядом вернув на место сорванный шпингалет, доцент Горгонова захлопнула окно.

– Погода портится! Я всецело согласна с вами, уважаемые мои, однако это не повод всем вскакивать с мест! Упавшие бумажки можно вернуть с помощью элементарного телекинеза! – услышала Таня её голос.

* * *

Ураган, первым посланцем которого был ещё вчерашний ветерок, разыгрался на рассвете. Он принёсся с океана, проскользнув в разрыв между скальными грядами. Первым делом ураган взлохматил и частично переломал вершины соснового бора. Свалил в пруд старый дуб, что вызвало ожесточённую стычку между лешими и водяными, в которой пострадало несколько русалок, одна наяда и три нервные дриады. Причём дриады по собственной горячности, неосторожно сунувшись преследовать врага на мелководье.

Дальше ураган пронёсся по парку, опрокидывая статуи, которые Поклёп не успел убрать в ящики с песком. У поручика Ржевского ураган вызвал такой бурный восторг, что он охрип от радостных воплей, едва не заболел от перевозбуждения и растерял все торчащие у него в спине ножи.

Недолеченной Даме, как личности до кончиков ногтей трагической, буйные восторги мужа не нравились. Она скорее предпочла бы, чтобы он порыдал где-нибудь в сторонке или по примеру Безглазого Ужаса слегка пораскинул мозгами по подвалам Тибидохса.

– Вольдемар, умоляю вас: будьте благоразумны! Не надо экстазов, криков, ничего этого не надо! – настойчивой осой гудела она.

Таня услышала ураган на рассвете. Не зная ещё, что это такое, сквозь сон удивилась монотонному гулу и шуму, которые издавали массивные, окованные железными полосами подъёмные ворота. Ветер давил на них с ровной, беззвучной силой. Ворота стонали и раскачивались на цепях.

На тесную площадку, окружённую с трёх сторон стенами, нанесло океанской пены, и она лежала огромной, почти в треть башни желтоватой шапкой. Рыхлая влажная земля, сорванная с клумб, налипала на мраморные основания статуй. Она же забила фонтаны.

К десяти утра могучий ураган, до того наступавший единым фронтом, ослабел и распался на множество буянящих ветерков-мародёров. Гуляя по двору Тибидохса между его башнями и многочисленными постройками, ветра-мародёры опрокидывали бочки, охотились за плохо запертыми форточками, срывали и закручивали вывески.

В четверть одиннадцатого в окно к Тане забарабанил Соловей.

– Драконы! – крикнул он, задыхаясь, и, не объясняя ничего, умчался.

Таня схватила контрабас и полетела за ним. Ветер рванул ей навстречу, но сил для атаки у него уже не оставалось, и он лишь швырнул ей в глаза горсть пыли.

Ворота ангара сыновей Гоярына были вдавлены внутрь и распахнуты. Ангар же Гоярына больше напоминал консервную банку, которую за отсутствием ключа вскрыли топором, а после бросили в костёр, чтобы она как следует обуглилась.

Увидев Таню и Соловья, джинны-драконюхи заметались, симулируя деятельность. Потом все быстро слиняли. Лишь один, которого Соловей настиг, пояснил, что случилось.

Первым ураган атаковал ангар с молодыми драконами и выдавил ворота. Сыновья Гоярына стали в испуге метаться и улетели. Причём улетели все шесть – Ртутный, Пепельный, Стремительный, Искристый, Огнемётный и Дымный. Перед тем как улететь, Огнемётный немного прочистил стадион от лишних, по его мнению, скамей.

Гоярын, возбуждённый воем ветра и тревожными криками сыновей, стал биться в ангаре. С воротами он не совладал, но проломил хвостом крышу, спалил огнём те скамьи, которые оставил ему добрый сынок, и тоже улетел.

– А вы почему не ловили? Вас же тут, дармоедов, целая толпа! – рявкнул Соловей.

Джинн горячо залопотал что-то невнятное, из чего Таня заключила, что им, бедолагам, помешали роковые обстоятельства, которых он, Махмуд ибн Юсуф ибн кто-то там, ещё не придумал.

– Но драконов же удержала Грааль Гардарика! – с надеждой сказала Таня.

– Ураган снёс Грааль Гардарику ещё на рассвете. Иначе он вообще не ворвался бы на Буян! Не думаю, что Сарданапал восстановит её раньше вечера. Где к тому времени будут драконы, предсказывать не берусь, – отвечал Соловей.

В его голосе была непривычная горечь. Плоское желтоватое лицо казалось вылепленным из мятой бумаги.

– А если догнать? – сгоряча вызвалась Таня.

Соловей усмехнулся и ничего не ответил, позволив ей самой осмыслить всю наивность затеи.

Драконы, особенно испуганные или разозлённые, летят вдвое быстрее любого контрабаса, не говоря уже о пылесосах, мётлах и прочем мусороуборочном инвентаре. Драконюх же неспособен был даже внятно объяснить, в какую сторону они полетели. Ему вообще показалось, что в разные, хотя потом все почти наверняка сбились в стаю.

– Я всё равно полечу! Вдруг повезёт! Драконы могут носиться над Буяном кругами! – упрямо заявила Таня.

– Не сейчас! – отрезал Соловей. – Только попробуй не послушаться – узнаешь, что такое штопорный свист! Одна закрученная струна от твоего контрабаса, думаю, всё же останется.

Таня усомнилась, что у Соловья поднимутся губы на её заслуженный инструмент, однако проверять не стала. В некоторых случаях «нет» может означать «да», однако сейчас лучше не экспериментировать.

– Но почему? – спросила она.

– Посмотри на небо! – велел Соловей.

Таня послушалась. Воздух как-то странно сгустился. Казалось, его можно резать ножом и укладывать на бутерброд. Со всех сторон на Буян наползали многослойные тучи. Сверху сквозь них ещё робко пыталось пробиться солнце, однако ближе к земле тучи стали уже фиолетово-сизыми, непроницаемыми.

– Хотите сказать, в таких тучах я их не найду? – беспомощно спросила Таня.

– Хочу сказать, что через двадцать минут ты не найдёшь Буяна, – пояснил Соловей.

Он не ошибся. Не успела Таня вернуться в Тибидохс, как снег повалил так густо, точно там, наверху, двести тысяч подушек одновременно сделали харакири. Снег налипал на одежду, на волосы, даже на ресницы. Таня едва добралась до окна. Отяжелевший контрабас повиновался плохо. Таня поняла, что не послушайся она тренера и помчись искать драконов, она сгинула бы без следа в этой снежной массе, такой густой, что даже смычок в вытянутой руке едва различала.

Снег валил весь день. Он заполнил ров и иссяк лишь к вечеру. Громадные тучи высыпались без остатка. «Отбомбились!» – констатировал Ягун. Парк занесло, и лишь незамёрзший пруд смотрел в небо немигающим и растерянным тёмным зрачком.

Глава 2
NEC PLURIBUS IMPAR[1]

Невозможно закопать на пути человека все ямы, зато можно научить его из них вылезать.

Медузия Горгонова

Ванька не любил гостиниц в небольших городах. Точно солдаты, которым приказали рассчитаться на первый-второй, они делились на две примерно равной численности группы. Одни были убитые и прокуренные. Запах табака навечно поселился в их покрывалах и шторах и не выветривался даже заклинаниями ураганного ветра. Кран в ванной капал прозрачными слезами, а ночью через равные промежутки времени горестно булькал, всхлипывал или икал. Населялись такие гостиницы большей частью командированными, которые вечером дисциплинированно расходились по номерам, прежде товарищески разводя ослабших от непрерывного бухучета.

Гостиницы второй группы были полной противоположностью первым. Шторы в них не пахли табаком, краны не капали, лифты не гудели, а номера открывались не прокручивающимися ключами, а магнитными карточками. В каждой комнате обязательно стояла вазочка с сушёными лепестками роз. На телевизионном пульте обретался таинственный след помады, а кокетливые шторы напоминали фату невесты. На стенах селились картины, изображавшие не родные берёзки, а какой-нибудь манерный европейский городок.

Командированные в гостиницах второго рода почти не водились. Населялись они в основном мирными пожилыми стадами путешествующих германцев, а также американцами и англичанами средних лет, невесть что забывшими в российской глубинке. Эти вторые на туристов были похожи мало, а на собственников крупного бизнеса ещё меньше. На лицах у них был вечный насморочный сплин. По утрам за завтраком они долго щекотали жёлтым ногтем дрожащий омлет, точно желая услышать, как он не выдержит и хихикнет.

Знатоком гостиниц Ванька стал не так давно и во многом поневоле. Ночами, коченея на пылесосе, он выслеживал неуловимую многоглазку. Всматривался в синевато-пористую, похожую на застывшие волны, снежную гладь, надеясь увидеть внизу слабую вспышку маленьких цветов.

Ваньку вела та спокойная, неприметная сразу сила, которая всегда заставляла его доводить намеченное до конца, какие бы непредвиденные препятствия ни появлялись в процессе. Сила эта проявлялась давно и во всём. Ещё до Тибидохса, когда ему было лет восемь, Ванька задумал построить яхту внутри бутылки. По неопытности с самого начала он промахнулся и бутылку взял неподходящую, пивную, мало того что с зелёным малопрозрачным стеклом, но ещё и с дефектным утолщением внутри горлышка, которое мешало проталкивать внутрь детали. Но всё же он справился, хотя у него ушло на это долгих четыре месяца.

Так же получалось и теперь. Местонахождение многоглазки Ванька ощущал с точностью в пятьдесят квадратных километров. Другими словами, найти её было так же трудно, как яблоко, о котором только и известно, что оно спрятано где-то в Москве. Ночь проходила за ночью, а поиск всё не давал результатов.

Под утро окоченевший, почти превратившийся в сугроб Ванька осознавал, что ему надо где-то отогреться и отоспаться. Спать в поле не решился бы даже маг уровня Сарданапала. Даже джинн Абдулла не отважился бы, ибо от мороза джинны сгущаются и впадают в спячку.

Ванька разворачивал карту и отыскивал на ней тот населённый пункт, что был поближе. В посёлках гостиницы встречались нечасто, так что, при возможности, он предпочитал выбирать город, даже если до него надо было лететь на час дольше.

Где-нибудь недалеко от гостиницы он, стараясь не привлекать внимания, снижался, делал два-три приседания, разминая ноги, и входил. Иногда Ванька задумывался, за кого его принимают в этих гостиницах? Обмёрзшего, с обмороженным лицом, едва владеющего речью от холода. Без вещей, зато с пылесосом в руках. Ноги до колен были в ледяных штанах, которые при каждом шаге звенели и роняли сосульки. Объяснялись «штаны» просто. Выплёвывая из трубы огонь, пылесос растапливал оседавшую на нём изморозь. На брюки Ваньке стекала вода, при первом удобном случае замерзавшая.

С деньгами у Ваньки было не то чтобы туго, а вообще никак. Начиная со школьных лет всё его существование подтверждалось правилом, что ниже нуля чисел нет. В результате за гостиницу и еду Ванька предпочитал расплачиваться заклинанием халявум. После зелёной искры выражение лица у администраторши обычно становилось удовлетворённым, и она принималась самостоятельно заполнять карточку, тщательно списывая паспортные данные с какого-нибудь рекламного проспекта.

Вот и в этой петрозаводской гостинице всё было как всегда. Даже подозрительно «как всегда», что Ванька осознал позднее. Администраторша, суровая с виду, необъяснимо блондинистая дама с тёмными сомкнутыми бровями, внезапно смягчилась и, рассматривая всунутый ей Ванькой календарь с городской набережной, позаимствованный тут же, на стойке, воскликнула:

– Надо же! Вас действительно так зовут?

Ванька вежливо улыбнулся. Две секунды назад он мысленно произнёс паспортное заклинание ксивум, и, разумеется, представления не имел, какое имя администраторша прочитала на календаре.

– Бывают же такие совпадения! Неболяка Остап Тарасович! Так звали начальника моей бабушки! Хороший был человек, отзывчивый, подполковник запаса! Всё, бывало, придёт, на коленях покачает! – продолжала умиляться администраторша.

Ванька слегка удивился. Обычно ксивум срабатывал на кого-то из родственников по мужской линии, хотя, конечно, магия могла дать сбой.

Получив ключ от номера, Ванька направился к лифту, намётанным глазом определив, что гостиница скорее марципаново-кокетливого рода, чем табачно-командировочного. Что ж, тоже неплохо. Правда, когда его пылесос оттает, цветочными лепестками здесь будет пахнуть значительно меньше.

На полдороге к лифту путь Ваньке преградил швейцар, по причине морозов обитавший не снаружи гостиницы, а в холле. Ванька молча показал ему магнитный ключ от номера. На сытое лицо швейцара выползло удивление. Такие, как Ванька, гостили у них редко.

– Помочь донести вещи? – предложил швейцар.

– Вещи на вокзале. Принесу позднее, – с привычным щемлением совести соврал Ванька.

После колких буравчиков Поклёпа бульдожьи глазки швейцара не могли укусить его достаточно больно. Им только и оставалось, что хватать Ваньку за заснеженные ботинки и покрытые коркой льда брючины.

– А это?.. – палец швейцара ткнул в пылесос.

– Выставочный образец! – заученно ответил Ванька, успевший уже привыкнуть к тому, что каждая профессия накладывает на человека свой отпечаток.

Швейцар задумчиво покосился на покрытый вмятинами, с облупившийся краской образец, из трубы которого на пол упала большая мутная капля, с подозрением принюхался и предупредил:

– Имей в виду! У нас курят только на балконе!

Ванька, никогда в жизни не куривший, пообещал курить только на балконе.

Поднявшись на пятый этаж, он мельком взглянул на схему, изображённую на магнитном ключе, и свернул налево. По дороге ему попались два автомата – один с булькающим бочонком минеральной воды, другой для пополнения счёта мобильных телефонов. Сразу после второго автомата коридор резко сузился.

Ванька понял, что его комната крайняя. Свет в узком аппендиксе, ведущем к номеру, не горел. Навстречу от двери качнулась длинная фигура. Ванька, не сразу привыкший к полумраку, несколько раз моргнул, прежде чем узнал. Перед ним стоял Глеб Бейбарсов.

– Привет! – сказал Ванька машинально и тотчас пожалел, что поздоровался. Не те у них были отношения.

Бейбарсов молчал, с иронией разглядывая его. В отличие от Ваньки, который больше напоминал оживший сугроб, Глеб был одет с иголочки. Дорогие светлые туфли, не ведавшие солёной каши подмороженных улиц, чёрный костюм от Червелли и Гробано, белоснежная рубашка. Только галстук отсутствовал и ворот был расстёгнут, что придавало визиту Бейбарсова эдакую снисходительную неофициальность.

Правую руку Глеб зачем-то держал в кармане. Заметив, что Ванька смотрит на неё, он усмехнулся и показал Ваньке пустую ладонь.

– Боишься? – спросил он насмешливо.

– И не надейся! – задиристо сказал Ванька. – Ты что, тоже здесь поселился? И давно?

– Думаю, секунд тридцать назад, – заверил его Глеб.

– И надолго?

– Пока не закончу одно дело, – таинственно ответил Бейбарсов.

Ванька не стал спрашивать, что за дело. Он и так чувствовал, что «одно дело» – это он сам. Оставалось только уточнить, в какой мере некромаг собирается его «закончить».

Ванька и сам до конца не понимал почему, но он действительно не боялся. Несмотря на то что магические возможности их были несопоставимы, он ощущал, что существует сила, гораздо более могущественная, чем мрак. Сила, которая охраняет его и не позволит некромагу ни посягнуть на его жизнь, ни разлучить с Таней, если, конечно, он сам не отступится, не пойдёт на попятный и не предаст в сердце того, что ему дорого.

– Как ты меня нашёл? – спросил Ванька.

– Зеркало Тантала… – небрежно пояснил Глеб. – Я знаю, где ты в любую секунду дня и ночи. Я могу даже посмотреть твоими глазами, если закрою свои.

– А я вот нет, – сказал Ванька.

– Что, серьёзно? – удивился Глеб. – Мне казалось, зеркало наделяет этим даром обоих. Странно.

– Да, странно, – согласился Ванька. – Магщество тебя ещё ищет?

– Изредка. Либо когда я очень нарываюсь, либо когда кому-то из охотников хочется личного экстрима, – последовал неопределённый ответ.

Ванька открыл номер карточкой и вошёл, зацепив дверь пылесосом. Бейбарсов, не дожидаясь приглашения, проследовал за ним. В комнате он сразу метнулся к окну и задёрнул шторы, хотя в комнате и так было темновато.

Ванька не стал спрашивать зачем. Он и без того понимал, что Глеб скрывается. Вот только кто, интересно, увидит его на высоте пятого этажа да ещё в номере, выходящем окнами на пристань, где до весны вмёрзли в лёд красные ракеты, идущие на Кижи?

Существовало и нечто иное, чему Ванька не мог найти объяснение. Он смотрел на белое лицо Бейбарсова и ему чудилось, что Глеб упорно поворачивается к нему только левой стороной. Правую же таинственно прячет, стараясь, чтобы на неё не упал свет от окна.

Ванька скинул деревянную от мороза куртку и повесил её на батарею.

– Что, тяжёлые времена? – поинтересовался Бейбарсов, наблюдая, как Ванька ломает смёрзшиеся шнурки на ботинках, прежде чем развязать их.

Ванька не ответил, позволив дурацкому вопросу повиснуть в воздухе и вернуться к самому Бейбарсову. Дурацкие вопросы существуют не для ответов, но исключительно для повышения внутреннего рейтинга тех, кто их задаёт.

– Ну? Молчание – знак согласия? – уточнил Глеб.

– Или игнорирования, – предложил другую версию Ванька.

Он поочерёдно избавился от ботинок и теперь разглядывал носки. Снег пролез в голенища, и по носкам сверху вниз расползалась влага. У Ваньки была походная привычка стирать и сушить носки искрами, не снимая их. Небольшое облако пара и на тебе вновь свежие, чистые и сухие носки. Гораздо проще, чем прыгать у крана, засовывая внутрь носка мыло, тереть, доставать мыло с приставшими к нему нитками, а затем вешать мокрые, точно дохлые, носки на батарею.

Решив, что церемониться с Бейбарсовым не имеет смысла, Ванька высушил носки искрами и с вызовом подул на кольцо. Облако пара поднялось и растаяло.

– Страдаешь от избытка внутренней культуры? – поморщившись, спросил Бейбарсов.

Ванька подумал, что он мог бы и не морщиться. Запах был вполне нейтральным, да и брезгливость некромагов, которых ещё в раннем детстве заставляют зубами сдирать кожу с дохлых котят, не следует преувеличивать.

Не обращая на Бейбарсова внимания, Ванька подошёл к окну, открыл его и свистнул, подзывая рюкзак. Минуту спустя серый, раздувшийся от вещей рюкзак тяжело перевалился через подоконник. Он был покрыт изморозью. Ремни обледенели. Тащить его с собой в гостиницу Ванька не решился. С такими рюкзаками не пускают и на три вокзала в Москве.

– Твой? – спросил Глеб.

– Мой.

– Оно и видно. Ты туда что, бутылки собираешь? – брезгливо поинтересовался Глеб.

– Опасаешься конкурентов? – в тон ему ответил Ванька.

Ответ получился удачным. Лощёный Бейбарсов пожелтел, как обваренный кипятком лимон.

Из рюкзака Ванька извлёк миксер и пять пачек дешёвых папирос без фильтра. Он ссыпал папиросы в болтавшуюся на ремне рюкзака железную кружку и, насвистывая, стал перемалывать их миксером. Затем тщательно выбрал самые крупные куски бумаги и достал из рюкзака большой термос.

– А сейчас можешь зажимать нос! Бульон из тухлых селёдочных голов пахнет не особо приятно! – предупредил Ванька, откручивая крышку термоса.

Нос Бейбарсов зажимать не стал, только насмешливо вздрогнул бровью. Как Ванька и предполагал, брезгливым он становился только, когда находил это выгодным. Ванька ссыпал внутрь бульона табак и, поспешно закрутив крышку, тщательно разболтал.

– Уф! Теперь хотя бы дышать можно. Я пробовал покупать трубочный табак, но он не везде есть, да и дорого, знаешь ли, – пояснил Ванька.

– Зачем это тебе? – спросил Бейбарсов.

– С утра вылью в бак пылесоса. Я много летаю. Русалочья чешуя мне не по карману. Приходится мудрить.

– И что, пылесос на этой дряни не глохнет? Фильтры не забивает? – усомнился Глеб.

– Нет. Только один раз было: «дыр-дыр-дыр» и двигатель остановился. Я падаю. Пытаюсь хотя бы ойойойсом подстраховаться, да только кольцо обледенело. Я на него дую, о куртку тру – дохлое дело. Но, видно, фильтры встречным ветром продуло, и движок снова завёлся. Правда, почти у земли уже.

Ванька рассказывал об этом, как о чём-то довольно забавном, хотя в момент, когда всё происходило, забавно ему не было.

– Ты самоубийца! – сказал Бейбарсов без осуждения. Констатировал факт.

Внезапно рюкзак у ног Ваньки зашевелился. Внизу рюкзака что-то пузырём вздулось, а затем решительно стало выкарабкиваться наружу.

– Разводим крыс на мясо? – с интересом спросил Глеб.

Он смотрел на раскрытую горловину рюкзака, однако узкая, как у морского конька, голова показалась из бокового кармана. Немигающие глаза сердито уставились на Бейбарсова. Из ноздрей вырвалась едкая струйка дыма, которая легко могла перейти во что-то более существенное.

Тангро выполз на рюкзак и неуклюже, со сна, захлопал кожистыми, маленькими, как у цыплёнка, крыльями. Как и прежде, он был не крупнее двухмесячного котёнка, салатово-зелёный. Когда Тангро вздыхал, в ноздрях-запятых вспыхивали алые искры. Острый, как пила, гребень начинался от шеи и шёл до кончика хвоста. На пару секунд Тангро завис над рюкзаком, а затем решительно полетел к Бейбарсову.

Ванька прекрасно понял, что это означает, и метнулся за ним. Чудом перехватив Тангро, он прижал его к груди. В прыжке Ванька сбил Тангро прицел. Струя пламени, предназначенная Глебу, лизнула стену. Запахло палёной проводкой. Выворачиваясь, Тангро сердито забился в руках у Ваньки. Чешуя мгновенно нагрелась, покраснела, и Ваньке, чтобы не сжечь ладони, пришлось завернуть пелопоннесца в полотенце.

– В куколки не доиграл, Валялкин? И как зовут этого карманного зверя? – спросил Глеб.

– Никак, – резко сказал Ванька.

Бейбарсов ухмыльнулся. У Ваньки мелькнула мысль, что вопрос был провокационным. Вероятнее всего, Глеб слышал имя дракона раньше.

– Ну никак так никак. Или тебя смущает: «Драконы и лошади интуитивно боятся и ненавидят некромагов»? – насмешливо процитировал Глеб.

– Считаешь, у них нет для этого оснований? – спросил Ванька.

Он торопливо соображал, с какой радости Тангро надумал проснуться. Кормил его Ванька по драконьим меркам недавно, всего сутки назад, и теперь должен был проспать не меньше недели. Особенно в морозы, с которыми у драконов всегда были неважные отношения. Оставить же Тангро в сторожке лесника Ванька не рискнул. Тангро был товарищ непредсказуемый и вполне мог подпалить сторожку, надумав, к примеру, погреться в раскалённых углях, к которым драконы питают слабость.

Заметив, что шея укутанного в полотенце дракончика коварно извернулась и голова нацелилась на Глеба, он быстро повернулся, спасая Бейбарсова от очередного раскалённого плевка. В этот раз плевок попал на картину с видом города Амстердама в майскую пору. В результате плевка город Амстердам с картины удачно сгинул, и остался один месяц май. Да и он угадывался в основном по названию.

– Странная вещь! – сказал Бейбарсов. – Эти твари не особенно умные, но многое чувствуют. Первые некромаги проходили инициацию, поедая драконьи сердца. Естественно, дракон после этого в некотором роде погибал. Милый такой народный обычай… Лошадям же приходилось даже хуже. По одному лошадиному сердцу некромаг должен был съедать ежегодно.

– И ты тоже ел?

– Ел, но мне не понравилось. Оно довольно жёсткое, и в нём много сосудов всяких. Не разжуёшь. Обезьяньи мозги, к слову сказать, вкуснее.

– Знаешь, – тихо сказал Ванька, – мне хочется тебе врезать!

– Ну так врезал бы. А то когда об этом говорят, дальше слов обычно дело не идёт, – сказал Бейбарсов устало.

То небольшое оживление, которое было на его лице поначалу, теперь улетучилось и уступило чему-то мертвенному и неподвижному. Казалось, над Глебом сгустилось тёмное облако.

– А теперь давай поговорим серьёзно! Ты, наверное, догадываешься, что я пришёл не затем, чтобы болтать с тобой о лошадях! – вдруг жёстко сказал Глеб.

Понимая, что полотенце его долго не удержит, Ванька запер Тангро в ванной, набрав в раковину воды. Тангро любил плескаться и нырять, и Ванька по опыту знал, что вода должна его отвлечь.

Вернувшись, он устало опустился на кровать. Тело и мысли медленно оттаивали после ночи на морозе. Не будь в номере Бейбарсова, Ванька вырубился бы мгновенно, даже не раздеваясь.

– Чего тебе надо? – спросил он.

Нужно отдать ему должное, Глеб не стал блеять, мычать и шевелить пальцами. Ответ был мгновенный и краткий:

– Таню.

Ванька невесело усмехнулся. Не слишком оригинально.

– Я что, похож на Таню?

– По счастью, нет.

– Тогда чего тебе надо от меня? Моего разрешения?

Бейбарсов коснулся пальцем правой, скрытой от Ваньки щеки, вздрогнул и уронил руку.

– Я долго думал. Я не могу уйти. Таня не для тебя! – сказал он с усилием.

– Ты же вроде как ушёл навсегда? Тогда, на поле? Всё было так благородно и красиво. Институтки рыдали и плакали. И что теперь? Решил повторить фокус для закрепления пройденного? – спросил Ванька.

Лицо Бейбарсова не изменилось, но что-то подсказало Ваньке, что его собеседник уязвлён.

– Неправда. Я хотел уйти и ушёл на самом деле, всерьёз, но оказалось, этого нельзя было делать.

– Почему?

– Я не собираюсь перед тобой отчитываться. Таня не такая, какой кажется. Она не твоя! – резко произнёс Глеб.

Ванька откинулся назад, но положение тела его не удовлетворило, и он привстал, переместив подушку между спинкой кровати и стеной. Глеб следил за ним с недоумением. Видимо, в его представлении Ванька должен был скрежетать зубами, заламывать руки и бить его, Глеба, по голове табуреткой. Ванька же испытывал только усталость и желание, выпроводив гостя, лечь спать. «Роковой юноша», то появляющийся, то исчезающий, вечно таинственный, как Монте-Кристо, его утомлял и казался гибридом Жоры Жикина и Пуппера в нарочито сломанных и модно подклеенных очёчках.

– Ты не знаешь Таню! Она не такая! – повторил Бейбарсов.

– И какая же она? – спросил Ванька с любопытством.

Глеб задумался, подбирая слово.

– Она ведьма! – сказал он убеждённо.

Ванька хмыкнул. В ведьмах он, как выпускник Тибидохса, понимал достаточно. Формально каждую волшебницу можно назвать ведьмой, и не ошибёшься, но тут деление скорее нравственное. Да и Бейбарсов явно имел в виду что-то конкретное.

– Она не ведьма, – сказал Ванька.

– Я тоже думал про неё, как ты, но ошибался. Она ведьма! Поверь мне, потомственная! Её прабабка раскапывала землю под виселицами, искала корни мандрагоры. Она же выкапывала трупы. А двоюродный дядя её отца, Леопольда Гроттера? Знаешь, какое у него было прозвище? «Маг отравленное дыхание». Ему приносили портрет человека. Он дышал на него, и человек умирал, не болея, внезапно и скоропостижно. Я видел их! Я говорил с ними. Они согласны с тем, что Таня должна принадлежать мне… – На лбу Бейбарсова выступили крупные капли пота.

Ванька резко сорвался с кровати. Если это не бред сумасшедшего, то вывод напрашивается только один. Вывод ледяной и пугающий.

– Где ты их видел? – резко спросил Ванька.

Бейбарсов не ответил. Вместо этого он вскинул руку, будто хотел вцепиться в Ваньку, но лишь царапнул ногтями его по лбу. Казалось, это бесконтрольное движение неприятно удивило и самого Глеба. Он облизал губы и отступил на полшага, точно спасая Ваньку от себя самого на случай повторения буйства.

– Это случайность, – сказал он, тяжело дыша. – Ты должен отдать мне Таню. Отдашь?

Ванька засмеялся.

– Тебе не кажется, что Таня выбирает сама? Я могу подарить тебе пылесос, но не живого человека, – сказал он.

Бейбарсов нетерпеливо выдохнул через нос, как человек, вынужденный слушать глупости.

– Родной, кто же девушку слушает? Её слышать надо, а не слушать. Она и сама-то обижается, когда делают так, как она говорит. Хочешь обидеть девушку – пойди у неё на поводу и поступи как она советует.

– Если ты такой умный и роковой, чего тогда ты у меня в номере прыгаешь? – поинтересовался Ванька.

Бейбарсов порывисто шагнул к нему.

– Ты всё прекрасно понимаешь! Перестань вмешиваться! Отойти в сторону! Таня всё равно тебя когда-нибудь бросит. С тобой её удерживает лишь чувство вины. Ты её старый друг, она знает тебя с детства, ты много для неё сделал. Но она тебя не любит.

– Думаешь, если я вдруг исчезну, она сразу прибежит к тебе? – задумчиво спросил Ванька.

На той половине лица Глеба, что была видна, метнулась тревога.

– О, нет! Я достаточно её знаю. Она не придёт. Не придёт именно потому, что позову её я. Ей проще будет достаться какому-нибудь Пупперу, который нужен ей как пляжная панамка лютой зимой, чем вернуться ко мне. Она сама себя вконец запутает, будет рваться, страдать… Она не может без этого. Свет и мрак раздирают её изнутри на две почти равные половины. Недаром Чума-дель-Торт стремилась получить её тело… Дело не только в тех силах, что Танька у неё забрала. Там это знают.

Слух Ваньки цепко ухватил это случайно проскочившее там. Уже несколько минут личность Бейбарсова казалась ему раздвоенной. Будто их не двое было в комнате, а по меньшей мере трое. Причём третьей была не Таня, чьё имя они так часто упоминали.

– Я всё равно получу её! Если тебя не будет, чувство вины перед тобой рано или поздно исчезнет, и она придёт ко мне! – крикнул Бейбарсов.

Повернувшись, он вскинул руку на уровень груди Ваньки. Валялкину показалось, что длинный и тонкий, с отчётливым белым ободом ноготь на мизинце некромага уколол его сердце, точно оно не было защищено плотью и рёбрами. Он ожидал смерти, но боль внезапно ушла, а рука Глеба задрожала и опустилась. На висках некромага Ванька увидел мелкие, бесконечно раздроблённые, как шарики ртути, капли пота.

– Нет, не могу! Не получается. Зеркало Тантала связало наши судьбы! Убив тебя, я прикончу и себя тоже! – сказал Бейбарсов.

– Наши судьбы не связаны! – упрямо сказал Ванька, не желающий иметь ничего общего с Глебом. Сама эта мысль была омерзительной, точно ему предложили надеть чужое грязное белье.

Бейбарсов ухмыльнулся.

– Ты так считаешь? Ну в таком случае тебе сейчас и бояться нечего, – сказал он.

В руке у Глеба появился маленький, внешне нестрашный нож с деревянной ручкой и узким тёмным лезвием. С насмешкой глядя на Ваньку, Глеб раскрыл ладонь, немного помедлил и, по-прежнему не отрывая от Ваньки пристального взгляда, медленно провёл диагональную кровавую черту от указательного пальца к мякоти.

Ванька стиснул зубы, ощутив тупую пульсирующую боль в руке. В первые секунды боль была совсем слабой, но с каждой новой пульсацией усиливалась. По пальцам в направлении ногтей наперегонки побежали красные капли.

Немного выждав, Бейбарсов подул на свою ладонь, и рана затянулась на глазах. Там, где она была, осталась лишь полоска розовой кожи. Зато у Ваньки кровь продолжала хлестать.

– Что, больно? У тебя будет заживать немного дольше. Ну да ты же у нас ветеринарный маг! Изобретёшь себе компресс из мёртвой коровы, – сказал Глеб с издёвкой.

Ванька подумал, что даже в шутках Бейбарсова невольно тянет к дохлятине.

– Это ничего не значит, – сказал Ванька упрямо.

– Как это не значит?

– Плоть и дух существуют по разным законам. Повредивший плоти не повредит духу. Но не позавидуешь тому, кто в угоду страсти подчинил свой дух плоти. Он подобен скупцу, замуровавшему себя среди золотых слитков в трюме тонущего корабля, – сказал Ванька.

Он сам не знал, кто или что заставило его произнести эти слова и откуда вообще пришло к нему это знание. Бейбарсов дёрнулся, точно его ударили хлыстом по лицу.

– Что спасает тебя самого от зеркала Тантала? Как ты сопротивляешься? У тебя есть обереги? Поделиться можешь? – быстро и жадно спросил он.

Ванька покачал головой.

– Да нет у меня никаких оберегов! – сказал он, и это было правдой.

Бейбарсов всматривался в него с недоверием.

– Быть этого не может! Мы давно должны были слиться. Стать чем-то единым, схожим. Но мы по-прежнему разные. Где ты берёшь силы, чтобы сопротивляться?

Ванька рассеянно слушал Бейбарсова, вполне понимал смысл его слов, но воспринимал их отрешённо. Ему вдруг вспомнился отец.

В тот далёкий уже день он заскочил в стеклянный магазинчик за пивом – начинал он всегда скромно – и, выходя, зацепил дверью молодого парня. Аргументы слова как-то очень быстро перешли в аргументы действия. Причём первым врезал, кажется, отец Ваньки, и не факт даже, что был прав. История рода Валялкиных об этом умалчивает, зато не умалчивает она о том, что у парня оказалось трое друзей. Отец же был один. Шестилетний Ванька в расчёт не шёл. Его магические дарования проявлялись на том этапе разве что в способности съесть ровно на сто сосисок и одно ведро манной каши больше, чем ему предлагалось.

Ванька стоял и смотрел, как дерётся его отец. Один против четверых. Жилистый, сухой, отец смело шёл навстречу ударам, уклонялся, подныривал, наносил ответные. Даже когда ему сломали нос, отец продолжал драться. Разве что чуть больше набычился и мотнул головой.

Никакого особенного чуда не произошло. Количество в очередной раз победило качество, и приёма против лома не оказалось. Отца свалили, хорошо отпинали ногами и убежали. Потом отец с Ванькой ехали в машине «Скорой помощи». Отец откашливал кровь и всё пытался встать, а медбрат и водитель орали на него, чтобы он не пачкал салон машины. Отец лежал на носилках и подмигивал Ваньке быстро заплывающими глазами. Всё, мол, в порядке, не дёргайся! Мы им показали!

Ванька плакал, но гордился своим отцом. Потом отец как-то неправдоподобно быстро покатился под гору и пропал с горизонта. Ванька же, хотя и продолжал носить его подарок – жёлтую майку, очень скоро разобрался: чтобы драться с кем-то внешним, нужно разовое мужество. Чтобы жить и драться с самим собой – нужно мужество ровное и постоянное.

Жизнь – это забег на длинную дистанцию. Не спринт, а марафон. Человек, забывший учесть эту мелкую деталь, подобен охотнику, который бестолково выпустив все заряды в прыгающую по веткам синицу, оказался затем с пустым магазином перед шестью голодными волками.

Вспомнив о Бейбарсове, Ванька повернулся к нему. Тот, прищурившись, наблюдал за ним. Казалось, Ванькины мысли для него открытая книга.

– А она знает правду? Зачем нужна многоглазка? – невинно поинтересовался Глеб.

Ванька поразился точности, с которой был нанесён удар. Откуда Бейбарсову вообще известно, зачем он, Ванька, ночами носится на пылесосе над заснеженными лесами? Тане Ванька сказал, что многоглазка помогает зажечь огонь в погасших драконах. И это было не совсем ложью. Это была та самая полуправда, которая во много раз лукавее открытой и явной лжи.

Ванька давно понял, что такого, как Бейбарсов, можно обезоружить только предельной, фактически граничащей с юродивостью искренностью. Везде, где есть хотя бы намёк на лукавство, Глеб будет чувствовать себя как рыба в воде. Нельзя обмануть некромага, чей дар сам по себе есть боль и ложь.

Зло – лукавая сила. Оно, как червь, не имеет нравственного позвоночника. Вечно кривляясь, оно пародирует добро и, умело действуя чужим оружием, улавливает слабых. Если поручить злу закрутить гайку, оно не откажется взять ключ, но либо недокрутит её, либо перекрутит.

– Раз ты задал вопрос, значит, ответ тебе известен. Многоглазка убивает всякое лукавство, неискренность, актёрство. Человек, вдохнувший её запах, будет отчётливо видеть все силки и капканы зла. И правду от него уже не скроешь, – сказал Ванька.

– Что? Без магии уже никак Таньку удержать не можем? «Колдуй баба – колдуй дед! Дай мне Таньку на сто лет»? – поддразнил Бейбарсов.

Многоглазка не обладает приворотной магией, – хладнокровно парировал Ванька. – Но она позволяет заглянуть человеку в сердце. Если снаружи человек герой, а в сердце у него гниль – это сразу станет видно, будь на нём хоть двойные латы. Хочешь вместе найдём многоглазку и встанем перед Таней? И пусть победит тот, кто ей действительно нужен.

Ваньке почудилось, что при слове «гниль» щека Бейбарсова дёрнулась. Он резко толкнул ногой столик. Столик всхлипнул и уронил на пол телефонный аппарат. «Пи-и-и-и-и!» – заплакала трубка. Бейбарсов посмотрел на неё, и трубка перестала ныть. В номере запахло жжёным пластиком.

Ванька понял, почему Гробыня называла Глеба Бейсусликовым. В минуты, когда Бейбарсов представлялся себе особенно грозным, рот у него как-то комично приоткрывался и передние зубы поблёскивали смешно, как у суслика. Едва ли зоркая Склепова, у которой на каждого из её знакомых была собрана мысленная папочка компромата, упустила эту деталь.

Бейбарсов вновь неосознанно коснулся рукой щеки и на миг не то чтобы поморщился, но как-то внутренне посерел. Ванька взглянул на него с тревогой, испытав странное, его самого удивившее чувство острой жалости. Именно жалости, а не ненависти и раздражения.

Всё же он был ветеринарный маг. Ветеринарные маги всегда ощущают болезнь острее обычных медиков хотя бы потому, что пещерный медведь редко внятно объяснит, где у него бо-бо и вследствие какого нравственного кризиса он лезет на стены.

– Что у тебя с лицом? – спросил он.

– Ничего, – резко ответил Глеб и отступил ещё дальше в тень.

Единственная лампочка, горевшая в коридоре, мигнула и погасла. Ваньке вспомнился телефон. Знакомство бытовых приборов с Бейбарсовым не заканчивалось для них ничем хорошим. Равно, как и людей.

– Покажи!

– НЕТ!

– Я же ветеринарный маг. Я могу помочь!

– Я не животное!

– Болезни у всех примерно одинаковые. Давай я посмотрю!

– Это ты так думаешь. Я сказал: НЕТ! Не подходи!

Глеб рывком распахнул всхлипнувшую раму. В комнату ворвался ветер со снегом. Бейбарсов шагнул на подоконник, повернулся к Ваньке лицом и стал медленно крениться назад.

«Кончай дурить!» – хотел сказать Ванька, но ощутил в горле странную сухость и сдавленность. Такую сдавленность, будто не Бейбарсов собирался выпасть из окна, но и он сам, Ванька, должен был упасть вместе с ним.

Хоть он и знал, что некромаги не умирают, всё же эти фокусы ему не нравились. Мгновенных телепортаций не бывает.

– У нас с тобой осталось двенадцать дней! Отдай мне Таню, и, возможно, уцелеешь сам, – крикнул Бейбарсов.

Он откинулся так далеко, что пытаться сохранить равновесие было бесполезно. Надо отдать Глебу должное, он и не пытался. Бейбарсов был так высокомерен, что даже не согнул колен. На краткий миг тело его повисло перпендикулярно стене, а затем пятки отделились от подоконника.

Мгновение – и Ванька перестал его видеть. Несколько секунд он прождал удара о землю, вообще какого-то звука, но ничего не было. Ваньке не хотелось подходить к окну, но он подошёл. Когда он выглянул, ветер швырнул ему в лицо колючую горсть снега. Ванька увидел вдали порт, перечёркнутый суетливыми мазками деревьев, точно кто-то наспех расписывал ручку с чёрной пастой и занесённый снегом газон под окнами гостиницы.

И, разумеется, никакого некромага – ни живого, ни мёртвого. Очередной обман и дешёвый фокус. Ванька захлопнул раму с равной смесью раздражения и облегчения.

В дверь постучали.

– Кто там?

– Горничная. У вас всё нормально? Соседи слышали шум, а телефон в номере не отвечает.

– Я уронил стул, – ответил Ванька первое, что пришло на ум.

– Вам точно не нужна помощь?

– Ни мне, ни стулу, – заверил Ванька, озабоченно оглядывая порез на ладони и пытаясь вспомнить, каким заклинанием можно остановить кровь.

У тех двух, что он знал, были серьёзные недочёты. После одного, ориентированного на зверей, на заживлённом месте вырастала шерсть; другое же упорно восстанавливало строго чётное число конечностей. В случае с отрубленной в бою рукой это бывает полезно, но тут-то случай не такой запущенный. Вздумай заклинание счесть пальцы конечностями, и у Ваньки станет либо четыре пальца, либо шесть.

– Если разбился графин – я уберу стёкла, – продолжала горничная, обладавшая богатым воображением.

– Я сам, – повторил Ванька.

– Так он разбился или не разбился?

– Не разбился!

Горничная что-то пробормотала. Шаги удалились, недоверчиво замирая.

Ванька задёрнул шторы, сел на кровати и подогнул колени. Оттаивающий пылесос назойливо пах рыбой, и Ваньке пришлось выставить его за окно, чтобы не задохнуться. Как ни крути, а всесилие имеет побочные эффекты. Что касается магии, то это вообще один большой побочный эффект.

Собственные мысли представлялись Ваньке обрывками шпагата, которые он никак не мог связать в нечто единое. Теперь, после ухода Бейбарсова, визит Глеба напоминал Ваньке метания раненого зверя. Зачем Бейбарсов приходил? Что у него с лицом? Что это, наконец, за нелепый рассказ о прабабке и двоюродном деде Тани? Где Глеб мог с ними беседовать?

«Я как-то охраняю Таню. Как – не знаю, но охраняю. Я стена, которую Бейбарсов не может перешагнуть до тех пор, пока я сам, лично, не открою ему ворота», – с неожиданной ясностью подумал Ванька.

В дверь забарабанили.

– Ну кто ещё там? Я сплю! – крикнул Ванька.

Он был убеждён, что это опять горничная, вернувшаяся с подкреплением, и не собирался открывать.

Расплавленная ручка двери поникла и закапала на ковёр алюминиевыми слезами. В номер ввалился Бейбарсов. На плечах его пиджака белой перхотью лежал снег.

– Утренняя пробежка? Выпрыгиваем в окно, возвращаемся через двери? – сказал Ванька.

Не отвечая, Глеб попытался толкнуть его в грудь. Ванька, привыкший иметь дело со зверями, которые гораздо координированнее людей, слегка провернулся корпусом, и Бейбарсов, не сохранив равновесия, неуклюже пролетел в глубь номера и упал.

– Не грохочи! Тут где-то рядом радист сидит. Сейчас снова настучит, что у меня в номере шум, – предупредил Ванька.

Глеб зашевелился на полу и сел, не глядя на него.

– Я кое о чём умолчал, – резко сказал он. – Ты стал моей тенью! Не ты смотришь на мир моими глазами, но я сам начинаю смотреть твоими! Я шёл сейчас по снегу и понимал, что с каждым шагом ненавижу тебя всё сильнее. Я ненавидел тебя так, что мне хотелось кусать снег. Я не думал возвращаться, но вернулся.

– Сочувствую, – кивнул Ванька. – И чем мне тебя обрадовать? Повеситься в туалете?

Бейбарсов мотнул головой, демонстрируя, что не нуждается в скромных одолжениях.

– Ты слышал, я говорил про двенадцать дней? Я хочу, чтобы ты исчез до этого времени. Или пусть исчезну я.

– И что ты предлагаешь? Дуэль? Пожалуйста!

Бейбарсов взглянул на него недоверчиво. Он казался раздосадованным, что Ванька согласился быстрее, чем было произнесено им, Глебом, само слово.

– Да, дуэль. К сожалению, из-за зеркала Тантала обычная дуэль между нами невозможна. Фактически она превратится в парное самоубийство, – сказал Бейбарсов.

– И какой выход?

– Когда невозможна прямая дуэль – возможна дуэль опосредованная. Я думал об этом. Здесь неподалёку есть местечко, где встречаются упыри. Представь, что случится, если мы ворвёмся туда посреди вечеринки и немного их разозлим?

Ванька даже представлять себе ничего не стал. Упыри устроены с лаконичной простотой. Два выдвигающихся зуба, прогнивший мозг и ненасытный желудок.

Ванька трезво оценивал свои возможности. С одним-двумя упырями он ещё справится, но если упырей будет больше десятка и все ломанутся толпой – финал заранее предрешён. Некромаг Бейбарсов находится в более выигрышном положении, а раз так, то такую «опосредованную» дуэль сложно назвать честной. Честная дуэль подразумевает равные возможности.

Бейбарсов жадно всматривался в него.

– Согласен? Или струсил?

Слова «струсил» Глеб мог бы и не произносить. Унижающий других унижает прежде всего себя. Унизить никого другого он не способен по определению.

– Когда? – спросил Ванька.

Морща лоб, Глеб оглянулся на окно.

– Мальчик рвётся умереть?.. Сейчас день. Упыри отдыхают и по злачным местам не шляются. А вот в час или в два ночи будет в самый раз. Они активные, голодные, на охоту ещё не выходили. Самое идеальное время. Где-нибудь в двенадцать я прилечу за тобой. Идёт?

– Идёт, – сказал Ванька. – А теперь как писали в старых романах: «Попрошу вас выйти вон!»

На этот раз Бейбарсов не стал эффектно удаляться через окно. Он коротко поклонился и вышел довольно необычно для некромага его уровня – через дверь.

«А ведь он снова держался ко мне только одной щекой», – запоздало подумал Ванька.

Глава 3
РАТНАЯ МАГИЯ

В этой жизни нас постоянно, почти ежесекундно отвлекают от главного. Чаще это просто мелочные дела, пуржащие глаза рваными бумажками забот. Навязчивая мошкара, лезущая в рот и уши. Мы отвлекаемся, размахиваем руками в иллюзии прежде передавить мошкару, а после уж идти, но она всё пуржит и навязчиво пристаёт, пока мы не превратимся в сплошную рану. Значит, надо просто идти, не обращая внимания на мошкару и не расчёсывая укусов.

Сардапанал Черноморов

К утру ударил мороз, и утонувший в сугробах Тибидохс стал походить на вмёрзшую в лёд черепаху. Таня подошла к окну.

Буян было не узнать. Ещё вчера с утра ботинки квасили в парке мокрую глину, сейчас же как-то разом, без перехода, установилась зима. Прозрачный сухой мороз при полном безветрии гулко сохранял звуки. Казалось, дыхание звенит, а скрип снега, вообще всякий случайный звук дробными горошинами раскатывается до самого побережья.

Опасаясь, что школа замёрзнет, домовые спешили растопить печи. Теряя на лестнице поленья, они носились с охапками дров как угорелые. Из окна Таня видела, как из труб поднимается дым. Казалось, он оживляет всё, к чему прикасается. Если смотреть сквозь дым, чудилось, что черепица на крышах шевелится, как драконья чешуя.

Усыня, Горыня и Дубыня, три тибидохских лоботряса, топтались у подъёмного моста. От Поклёпа они получили приказ отгрести от ворот снег. Усыня и Горыня худо-бедно трудились, то и дело прерываясь, чтобы растереть рукавицами отмороженные носы. Дубыня же, ухитрившийся сломать о лоб Горыни изготовленную из целой мачтовой сосны лопату, за отсутствием орудия производства соскучился и стал бросать снежки.

Первым снежком он начисто снёс сохранившиеся развалины сторожки Древнира, которым Сарданапал уже год как пытался придать статус памятника культурного наследия. Второй снежок безобидно сгинул в лесу, третий же неожиданно для хозяина (для ослов большинство подобных вещей всегда происходят неожиданно) высадил раму в личной комнате доцента Горгоновой.

Сообразив, что случилось, Дубыня охнул и, закрывая голову руками, понёсся по парку, ломая деревья. Скрыться он не успел. Рассерженная Медузия выскочила на балкон, вскинула перстень, и безобразия прекратились за временным превращением Дубыни в червя.

Тане сама собой вспомнилась шутливая задачка для первого курса, придуманная Тарарахом:

«Циклоп, находящийся в хорошей спортивной форме, может пинком отправить болонку на семьдесят метров, что в двести раз меньше количества волос в бороде у лешего. Сколько зубов выбил Дубыня Горыне своей палицей и какова средняя длина дождевого червя?»

Таню охватило вдруг бесконечное неконтролируемое счастье. Оно было подобно внутреннему дуновению, точно один из вчерашних ветерков-мародёров забрался к ней в ухо и теперь выметал из неё тоску и дурное настроение.

Она бросилась к футляру, откинула крышку, схватила контрабас и смычок. Рваные звуки разлетались по комнате, непредсказуемо видоизменяя реальность. В комнате то мелькали фиолетовые цветы, то с потолка начинал накрапывать дождь, то из-под кровати доносилось тоскливое мычание.

Перстень Феофила Гроттера негодующе закашлялся, отплёвывая возмущённые искры. Это был намёк, что Таня так толком и не научилась преображать реальность, используя контрабас и смычок. В конце концов, маголодии, флейтой ли, не флейтой ли произведённые, – удел светлых стражей. Все же прочие, вторгаясь в их исконную область, подобны табуну коней, пришедших записываться в кружок выпиливания лобзиком.

Неожиданно вместе с женой заявился поручик Ржевский, показал билет и чинно уселся на кровать, сложив на коленях руки.

– Мы пришли на концерт! Не прекращайте играть, маэстро! Мы есть, но нас всё равно что нету! – сказал он.

Недолеченная Дама закивала, поднося к глазам лорнетку.

Не обращая на них особого внимания, Таня развлекалась с контрабасом до тех пор, пока Маша Феклищева, проходившая по коридору, не постучала в дверь ладонью и весело не крикнула:

– Эй! Кто там моих любимых кошечек пытает?

Таня опустила смычок. Уже возвращая контрабас в футляр, она обнаружила на дне гребень, который когда-то давно одолжила Милюле. Между зубцами застряла высохшая пиявка. Таня поклялась, что больше ничего никогда не даст Милюле.

С другой стороны, как можно не дать, когда тебя просят? Жадность – не заурядный порок, а бесплатная подписка на деградацию. Главный принцип жизни – отдать больше, чем берёшь. Больше любви, больше внимания, больше сердечности. Дарить без надежды на ответный подарок и улыбаться, не стараясь получить возвратную улыбку. При всех других условиях пасьянс бытия не раскладывается.

Выпрямившись, Таня огляделась. Поручик Ржевский с Недолеченной Дамой исчезли. Должно быть, отыскали себе другое развлечение. Под ногами что-то зашелестело. Таня обнаружила, что один из звуков контрабаса распахнул ящик стола, вытряхнув на пол его содержимое.

Пришлось всё собрать, а собирая, пересмотреть. Конспекты. Тетради. Старые фотографии три на четыре и десять на пятнадцать, матовые и глянцевые, с которых сегодняшней выросшей Тане показывала язык прежняя озорная малютка Гроттер. На самых старых фотографиях она была ещё с сероватой, похожей на шлепок гречневой каши родинкой на носу. За спиной её маячила круглолицая Пипа с собранными в кучку глазками.

Последней Таня подняла с пола толстую пачку писем от настойчивого англо-саксонского подростка Пуппера. Письма сохраняли запах фиалок, своей подозрительной устойчивостью наводивший на мысль, что Гурий прыскал бумагу приворотным одеколоном.

Сейчас купидоны из Англии прилетали к Тане не то чтобы редко, но с предсказуемо равным интервалом. Ощущалось, что писать Тане стало для Гурия привычкой, скрашивающей его размеренный быт. Иногда Таня представляла, что произошло бы, прими она однажды предложение Пуппера стать его женой. С одной стороны, Гурий обрадовался бы, а с другой – озадачился, кому он теперь будет писать по вторникам и субботам?

В субботних письмах Гурий обычно сообщал, что мечтает уйти из драконбольной команды и, отвоевав у самой доброй тёти право на самостоятельность, зарабатывать рекламой реактивных мётел и гонками на выживание. Ко вторнику жизнь вновь начинала устраивать Гурия, и он ставил Таню в известность, что из команды уходить не собирается, равно как и порывать с тётей, а вместо гонок на выживание намеревается заняться тренерской работой и благотворительностью, так как многие африканские гномики до сих пор не имеют зонтика над головой и собственного английского разговорника.

В финале письма Гурий всякий раз вежливо интересовался, не произошло ли в личной жизни Тани каких-либо полезных изменений.

Как-то Таня, не удержавшись, поделилась этим с позвонившей ей Гробыней.

– Прям детский сад! Всему надо учить! – зевнула Склепова. – Ну ответь ему что-нибудь в духе: «Прости, дорогой! Я очень занята. Консервирую бледные поганки, читаю литературу по воспитанию кошки и едва ли могу быть тебе чем-либо полезна. Твоя Тэ».

Писать так Таня отказалась.

– Не могу. Жалко его. Буквы не поднимаются, – сказала она и больше в разговорах с Гробыней эту тему не поднимала.

Среди чопорных британских конвертов случайно встретилась и забавная открытка от Шурасика, отправленная с помощью тиражирующего заклинания:

«Всех, имеющих гендерное, социальное, психосоциальное, профессиональное или какое-либо иное отношение к Восьмой Марте, поздравляю с упомянутым праздником. Ваш Шурасик».

Открытка была вполне в духе Шурасика. Вроде как и не поздравление, но одновременно поди докажи, что поздравления не было.

Закончив уборку, Таня взглянула на грифельную доску. В центре доски настойчиво мерцал вопросительный знак. Убедившись, что Таня его заметила, знак на мгновение превратился в укоризненный перст Медузии Горгоновой, погрозил Тане и растаял.

«Ратная магия!» – вспомнила Таня, бросая тревожный взгляд на часы.

Время ещё было. Заглянув к Ягуну и договорившись встретиться с ним и с Лотковой за полчаса до одиннадцати, Таня прошла по галерее и оказалась там, где широкая мраморная спираль с застывшими, точно из морской пены вылепленными перилами, вела вниз, в подземелье.

Таня остановилась, размышляя, а затем стала быстро спускаться. Последнее время она частенько гуляла в подземельях. Ей нравились гулкая музейная сырость подвалов, неподвижность воздуха, глуховатое эхо шагов и весомая округлость никогда не видевших солнца камней.

Когда Таня устала бродить, она зашла в одну из рукотворных пещер и присела на мраморную плиту. Во время последней магической войны в Тибидохсе размещался лазарет. Умерших нередко хоронили тут же, в подземных гробницах.

«Не обращайте внимания! Наша Гроттерша обожает бродить по кладбищам!» – услышала Таня далёкий детский голос. Кто сказал это? Гробыня? Хотя какая разница, если это правда. Таня действительно любила магические кладбища. Перед спокойной мудростью, которая смотрела с каждой плиты, все сиюминутные заботы и проблемы казались смешными.

Таня сидела, впитывала тишину, слушала, как где-то падают капли, просачивающиеся сквозь толщу камня, и размышляла. Мыслей было много, и серьёзных, но сменяли они друг друга бессистемно. Из тёмных влажных стен выплывали, вспыхивали и погасали лица.

Неожиданно что-то заставило Таню обернуться и всмотреться в стену. На расстоянии вытянутой руки в скале было вырублено углубление. Заглянув, Таня обнаружила внутри медный котёл. Хотя огня под ним не было заметно, стенки котла дышали жаром. Внутри что-то озабоченно бурлило и пыхтело. Крышка подскакивала, и вообще выглядело всё так, будто котёл давно готов взорваться и ждёт лишь зрителя.

– Абдулла! – окликнула Таня, решив узнать у всезнающего джинна, что это такое.

Как выпускнице Тибидохса, ей не составляло хлопот мысленно связаться с библиотечным джинном. Абдулла не отозвался, зато без всякой видимой связи откликнулся Гуго Хитрый. Его красные помидорные щёки зажглись на соседней плите. Судя по древней, на санскрите сделанной надписи, под плитой был похоронен тёмный маг, во время одного из неудачных ритуалов сожранный своей тенью.

– Приветствую тебя, Татиана! Почто ты с таким недоверием приглядываешься к своим тёзкам? – с клоунскими ужимками произнёс Гуго.

Таня с недоумением моргнула.

– С чего ты взял?

Гуго поправил парик и принялся наматывать его букли на палец.

– Ничего личного! Обобщение. Мне тут недавно пришло в голову, что у человека двойственное отношение к тёзкам. С одной стороны, недоверчивое, потому как другой Андрей или другая Лена явно самозванцы и настоящий носитель этого имени только ты, а в то же время кажется, что только тёзки его и понимают. Не так ли, Татьяна?

Таня засмеялась. Зная, что Гуго, как и Ягун, наделён даром болтать бесконечно, убаюкиваясь собственными речами, она решила немного его притормозить.

– Я, между прочим, звала Абдуллу. Ты разве Абдулла? – спросила она.

Гуго последовательно оглядел себя, начиная с левой ноги, поразмыслил и предположил, что насколько он властен над фактами, Абдуллой он не является.

– А где Абдулла?

Гуго Хитрый заулыбался и, сделав характерное движение указательным пальцем над правым ухом, сообщил, что джинн ушёл в астрал и обратно его следует ожидать только в сопровождении галдящей толпы муз.

– Ну что, выдёргивать его? – предложил он.

Таня покачала головой. От рассерженного Абдуллы ответов не дождёшься. Разве что свежеиспечённых проклятий из заветной тетради.

– Я хотела спросить про этот котёл, – сказала она.

Гуго перескочил на противоположную сторону надгробия. Мелькнули пышные банты на туфлях.

– Ого! Да это копилка Древнира! Кто её тут поставил, интересно?

– Копилка? По-моему, это кипящий котёл!

Гуго хихикнул.

– Ты опять попалась на внешность предмета, детка! В магическом мире всё относительно. У фиалки может быть душа топора, вот только рубить ею дрова не советую! Дрова, увы, будут смеяться, а фиалка смертельно оскорбится. Если ты видишь копилку котлом, да ещё кипящим, у тебя всё крайне запущено.

– Почему?

Гуго Хитрый обернулся. Проделал он это очень своеобразно, лентой намотавшись на надгробие.

– Потому что это копилка несовершённых добрых дел, несостоявшихся поступков, отыгранных назад благих намерений, неоказанной помощи, внутренней путанности и так далее. Копилка того хорошего и светлого, что могло состояться, но не состоялось. Однако всё это, как ты понимаешь, никуда не исчезло и стало твоим долгом, который будет непрерывно накапливаться, пока его не заплатят.

– А если вообще не заплатят?

– Заплатят. Здесь или не здесь, но обязательно заплатят, – заверил её Гуго. – Пока же каждый, кто смотрит в эту нишу, видит что-то своё. Такова была воля Древнира. У него тоже, увы, были долги.

– А что видишь ты?

Гуго вымученно улыбнулся и как-то слишком лихо дёрнул за букли свой парик.

– Да ничего! Только треснувшую глиняную копилку. Это потому, что в этом мире у меня никаких дел уже нет. Ни добрых, ни злых. Я старый несуществующий болтун из собственной книжки. Я потому и торчу в этом мире, что в том, другом, меня не ждут никакие особенные бонусы.

– Да ладно, не скромничай! – сказала Таня, остро ощутив в голосе Гуго горечь.

Гуго не ответил. Он вскинул голову, прислушался и, взмахнув руками, растаял. Таня вновь хотела позвать его, но внезапно к мерному звуку капель добавился новый, лишённый ритмичности и потому беспокоящий звук. Кто-то шёл по коридору в её сторону. Не желая ни с кем встречаться, Таня беззвучно отодвинулась в дальний угол, поджала колени и затаилась за надгробием.

Из полумрака Таня увидела Медузию и Великую Зуби. Чем-то огорчённая Зуби смотрела себе под ноги.

– Я работаю ступенькой, и это чудовищно грустно. Хотя бы потому, что на тебя всё время наступают, – недовольно произнесла она.

В пустом коридоре голос её разнёсся гулко и отчётливо.

– Ступенькой? – переспросила Медузия.

– Представь, что существует скала, на вершине которой ровное плато. Подняться на скалу можно только по вырубленной в скале лестнице. Тибидохс – такая лестница. Я – одна из её ступеней. Тысячи учеников наступают на меня, берут мои знания, поднимаются ввысь и – исчезают на плато, которого я даже не вижу. Вниз не спускается никто. Да и зачем благодарить ступеньку? За что? За то, что наступил на неё? Они переросли нас и исчезли где-то там, наверху.

Пока Зуби говорила, они уже миновали нишу. Таня скорее услышала, чем увидела, что Медузия остановилась и всем телом повернулась к Зуби.

– Ну-ну! Что за детский сад? «Переросли» – громко сказано. То, что заяц прыгает на вершине горы, ещё не означает, что заяц выше горы. В остальном же, дорогая, ты меня удивляешь! Благодарности ожидают только попрошайки, подсказавшие тебе название улицы, на которой сидят с протянутой рукой. И не притворяйся, что не знаешь этого. У тебя обычная депрессия.

Великая Зуби не стала спорить.

– Ты всегда была рассудительной, Меди. Но не будешь же ты утверждать, что сама ничего не боишься? Особенно сейчас, после этого урагана, когда улетели драконы и явился тот, кому задолжал Древнир. Сразу три знака, один за другим – точно стук в дверь ночью! И Сарданапал, заметь, предвидел всё ещё раньше, если решился нарушить запрет и обучить магспирантов ратной магии!

Ещё больше Таню изумил ответ Медузии. Слишком мало он походил на её обычные, категоричные, точно в бронзе отлитые ответы.

– Я боюсь так давно, что устала бояться. Особенно сейчас.

Последние слова Медузии донеслись до Тани приглушённо. Шаги удалились. Таня не решилась выглянуть. Для неё так и осталось загадкой: знала ли Медузия, что она здесь, рядом, или была слишком погружена в свои мысли, чтобы заметить её.

«А ведь они люди… такие же, как и мы. Такие же сомневающиеся, мятущиеся, с такими же слабостями… И тоже не всегда знающие, что, зачем и почему», – подумала Таня с внезапным ощущением близости.

Это было странное ощущение. Тот, кто пять лет назад казался непогрешимым и бесконечно мудрым, теперь виделся совсем иначе. Идеализм восприятия исчез, уступив место ощущению равенства. Первый вернейший признак взрослости, который при лучшем раскладе останется лет на десять. В худшем же – навсегда.

«Сарданапал собирается обучать нас ратной магии! А теперь вот и Медузия говорит о чём-то непонятном!» – подумала Таня. Эта простая, всего из двух звеньев, логическая цепочка завершалась выводом, который не мог не беспокоить.

* * *

С Лотковой и Ягуном Таня встретилась в «светлой» гостиной Жилого этажа.

– С ума сойти! Из нас растят военщину! И, самое неприятное, в такую рань! – зевая, жаловалась Лоткова.

Катя только что проснулась и выглядела крайне недовольной. Одиннадцать часов утра, по искреннему представлению Лотковой, было время, когда вурдалаки ещё не улеглись в могилы и лишь ранние петухи мало-помалу продирают свои бройлерные очи.

Сейчас Лоткова сидела в кресле и пыталась сфокусировать взгляд на чашке с кофе. Одета она была довольно небрежно, скорее в Танькином, чем в своём стиле. Джинсы, водолазка, волосы в торопливом пучке.

«Гроттерианское течение мировой моды. Берём из шкафа, что первое на нас падает, и нацепляем на себя в произвольном порядке», – прокомментировала бы Склепова.

Таня не без зависти подумала, что Катя ухитряется быть красивой всегда. Даже с утра после бессонной ночи или вусмерть простуженная, Лоткова всё равно останется хорошенькой, не прикладывая к этому и минимальных усилий. Ягун утверждал, что свались Лоткова с пылесоса без подстраховочного заклинания – она стала бы самой красивой раненой в мире, не больше и не меньше.

– И зачем нам эта ратная магия? – стонала Катя.

Ягун воинственно запунцовел ушами.

– А затем, что каждый рано или поздно столкнётся с уродами. Должен же он им как-то противостоять?

Лоткова зевнула ещё раз.

– Я с одним уже столкнулась. И что? Теперь я с ним встречаюсь! – с явным вызовом заявила она.

Таня настороженно оглянулась на Ягуна. Ей было совершенно очевидно, против кого этот выпад. Вот только Ягун сделал вид, что ничего не услышал, хотя такие локаторы, как у него, не могли пропустить что-либо.

– Катюш, ты сегодня более-менее свободна? Ну после ратной магии? – ласково спросил у неё Ягун.

Лоткова настороженно подняла бровь.

– А что?

– Только тебе, лучшей девушке в мире, наделённой не только красотой, но и умом, я могу поручить безумно важную вещь, с которой никто больше не справится! Ты не согласишься быстренько смотаться на Лысую Гору и купить мне сверхзвуковую насадку для трубы пылесоса?

– Клоун!

Ягун не обиделся.

– Твой ответ надо понимать как «да» или как «нет»? – уточнил он.

Лоткова смягчилась:

– Как «я подумаю!» А вообще ты жульё! Тебе нельзя доверять!

Играющий комментатор удовлетворённо кивнул.

– Во-во! Это к вопросу о всеобщей подозрительности. Учи людей не доверять жулью, и как раз жулью они будут доверять, а вот доверять хорошим людям не станут. Так что лучше доверять всем без разбора, так уж точно не ошибёшься. Лучше перекрякать, чем хрюкнуться.

Озвучив эту истину, Ягун сложил ладони биноклем и одну его часть направил на Гроттер, а другую – на Лоткову.

– Раз все в сборе – можно отправляться на ратную магию. Кроме нас троих, никто из магспирантов вызова на занятия ратной магией не получал! – сообщил он.

– Откуда ты знаешь? – удивилась Лоткова.

Играющий комментатор высунул язык и попытался дотянуться до кончика носа. Не хватило самое большее сантиметра. Немного пригнув пальцем нос, Ягун добился желаемого.

– Познакомься с моим лучшим другом, который доводит до Киева даже тех, кому надо в Москву! Он спросил, а я услышал! – заявил он.

Ровно в одиннадцать они нерешительно заглянули в Битвенный Зал. Раньше Тане не случалось здесь бывать. В годы, когда они с Ягуном и Ванькой ночами бродили по школе, на дверь было наложено заклинание, с которым не смогло справиться даже патологическое любопытство.

Битвенный Зал оказался длинным и узким. Две широкие полосы – белая и тёмная, выложенные из каменных плит, разделяли его на три неравные части. Сводчатый потолок синел где-то высоко и точно рёбрами пересекался широкими деревянными балками. Через маленькие полукруглые окна во внутренней стене доносился задорный стук маленьких молоточков о наковальни. Там была кузня домовых.

– Эй, есть тут кто? – жизнерадостно завопил Ягун.

У дальней стены вспыхнул круг голубоватого света. Таня увидела Сарданапала. Академик сидел на трёхногом табурете и, положив на колени руки, смотрел на них.

– Доброе утро! Как настроение?

Лоткова начала было что-то говорить, но академик быстрым движением ладони отвёл слова от её губ.

– Вопросы, содержащие слова «ратная магия» и «зачем», лучше не задавать. Зал, в котором вы находитесь, имеет мрачную историю. Когда-то здесь проводились дуэли между светлыми и тёмными магами. В большинстве случаев дуэли заканчивались смертью одного или обоих противников. Постепенно дуэли были запрещены, а древняя наука ратной магии – искусство нести смерть и защищаться от неё – выхолощена до так называемой «магии разумной самозащиты». Все наиболее смертоносные заклинания заботливо убрали, оставив лишь необходимый мизер. Последние четыре сотни лет ратная магия не преподаётся, хотя кое-кто – ваш покорный слуга, например, – ещё не успел её забыть.

– И решили научить нас? – спросила Таня.

Точнее, собиралась спросить. Она совсем забыла, что маги высокого уровня слышат многие вопросы раньше, чем они были заданы.

Углы рта у Сарданапала дрогнули.

– Скажем так: возникла печальная необходимость.

– Что-то серьёзное?

Академик не ответил, лишь быстро взглянул на Таню и опустил глаза.

– Больших результатов я не ожидаю, но и маленький результат тоже результат. Разумеется, всё должно остаться в тайне. Если в Магществе станет известно, что глава Тибидохса обучает магспирантов ратной магии, меня отправят в Дубодам, а в моём кресле окажется хорошо промороженный, умеренно подштопанный и абсолютно лояльный властям мертвяк.

Убедившись, что его слова услышаны, Сарданапал встал и остановился перед чертой. Присев на корточки, он задумчиво, точно перелистывая страницы памяти, провёл пальцами по выщербленным чёрным камням.

– Видите черту? За ней во время дуэлей стояли тёмные маги. Светлые находились у другой черты, из белых камней. Сближаться и перешагивать барьер запрещалось. Видите каменный круг в центре? Он блокирует все виды магии. Струсивший дуэлянт мог шагнуть в него и спастись. К чести магов, светлых и тёмных, сдавшихся фактически не было…

– Что, совсем? – усомнилась Лоткова.

Сарданапал кивнул. Его усы отважно вздыбились и кончиками взвились к потолку. На зоркую Таню дохнуло поручиком Ржевским.

– Встаньте к светлой черте! К барьеру, господа магспиранты! Начнём! – возгласил академик.

Первым к барьеру шагнул воодушевлённый Ягун, за ним Таня и, наконец, Лоткова. Встав на белые камни, Таня ощутила исходящее от них тепло. Перстень Феофила Гроттера запульсировал и, быстро пьянея, стал жадно напитываться силой.

«Ну всё! Сейчас начнётся!» – поняла Таня, знавшая, что её дедуля склонен к энергетическому вампиризму.

– Здравствуй, моя Мурка! Здравствуй, дорогая! Здравствуй, да-а-арагая и пра-ащай! – заголосил перстень, вразнобой выстреливая слабые зелёные и красные искры.

Сарданапал погрозил Тане пальцем. Та растерянно развела руками, показывая, что не виновата.

«Теперь понятно, почему на дуэлях было так много смертельных случаев: это место буквально распирает от внешней магии… А, ну да! Тут же двумя уровнями ниже Жуткие Ворота!» – поняла она.

– Ты зашухарила всю нашу малину и теперь маслину получа-ай! – завопил перстень Феофила Гроттера и без предупреждения выстрелил в Сарданапала двумя искрами размером с кулак.

Остановить искры Таня не успела. Она смогла лишь вскрикнуть, предупреждая Сарданапала об опасности. Академик сделал быстрый шаг в сторону и, прошептав отвод, заставил искры врезаться в стену. Дважды ослепительно полыхнуло. В камне образовалась глубокая выбоина.

– Птыц! Птыц! Что, собака, страшно? – пьяным голосом произнёс фамильный перстень Гроттеров.

Таня поспешно спрятала руку с кольцом за спину.

– Это не я! Дедуля насосался энергии, и теперь его заводит! – пояснила она академику и изумлённой до крайности Лотковой.

Сарданапал понимающе кивнул. Кожа у его глаз прорезалась лукавыми морщинками.

– Бывает. Феофил и при жизни отличался вспыльчивостью. Однажды он вызвал меня на дуэль, когда я случайно прищемил ему дверью палец. Пока Древнир нас мирил, Феофил и с Древниром повздорил, придравшись, что Древнир якобы использовал фразу из его докторской диссертации. И знаете какую? «А теперь, дорогие коллеги, мне бы хотелось пригласить всех на скромный дружеский банкет»!

– Древнишка – подлый вор! Я бы промолчал, но ещё он украл у меня латинскую цитату: «Pereant qui ante nos nostra dixerunt!» [2] – с негодованием заявил перстень.

– Латынь принадлежит всем, Феофил! – мягко напомнил академик.

– Пусть всем, но надо же и совесть иметь! Но так и быть, прощаю! В списке людей, которые нагло у меня сдирали, Древнир значится под номером десятым, сразу за Сервантесом, Пушкиным и Достоевским! И ты, Сарданапалка, там тоже есть! – непреклонно заявил перстень.

Смущённый академик пробормотал, что не собирается спорить с упрямым стариканом, однако заметно было, что он уязвлён. Ехидный Ягун незаметно толкнул Таню ногой.

– А теперь начинаем! Нападайте на меня! – приказал Сарданапал.

– Какими заклинаниями? – жадно спросил Ягун.

– Какими угодно! Хоть из списка ста запрещённых! Наши недоученные студентишки только их и знают. Медузия давно настаивает, чтобы в список запрещённых внесли всю школьную программу. Тогда, может, хоть кто-то будет что-то знать.

Играющий комментатор встряхнул свой перстень. Подумать только: атаковать самого Сарданапала! Да об этом можно рассказывать потом годами!

– Я готов! Нападать всем сразу или по очереди? – уточнил он.

– Сразу! Ну! – в голосе Сарданапала послышалось нетерпение.

Переглянувшись с Лотковой, Ягун решительно атаковал академика усиленной формой Искриса фронтисаИскрисом фронтисом дублицио, в то время как Катя, неожиданно осмелев, брякнула черномагический Вспышкус гробулис, который иногда срабатывал и у светлых магов.

Таня пока медлила, смущённо поглядывая на своё полупьяное от негодования кольцо. Она не без оснований опасалась непредсказуемых поступков от деда.

Сарданапал позволил искрам подлететь, быстро вскинул руку, что-то прошептал, и обе атакующие искры, потеряв скорость, были втянуты его кольцом.

– Как вы это сделали? – воскликнула Таня.

Экспроприациум магистикус – прекрасное заклинание! Отнимает энергию у агрессора, отдавая её тому, кто защищается. В то время как ваши перстни отдали часть своей магии и временно ослаблены, мой получил то, что они потеряли. Единственное противопоказание: в день применения Экспроприациум магистикус нельзя надевать ничего красного. И есть ничего красного тоже нельзя. Одна ягода клубники или красная полоска на носке, и вас вывернет наизнанку в самом буквальном из всех возможных смыслов, – пояснил академик.

Ягун с восторгом внимал его словам.

– Заклинание перехвата! Дешёвый фокус! Как-то я слышал о китайце, который ловил стрелы зубами. Но когда в него пустили пять стрел подряд, третью он поймал сердцем, четвертую лбом, а пятую селезёнкой! – презрительно заявил перстень Феофила Гроттера и выдал целую серию смертоубийственных заклинаний:

Тошнилло-колотилло-страдалло! Кишкониус заворотум! Трых-ты-ты-ты-ты-тыхс!

Однако прежде чем полыхающие искры, скользящие по ободу перстня, устремились к Сарданапалу, академик шепнул:

Маньякус клептоманум!

Искры, так и не успевшие отделиться от перстня, погасли. Скрипучий голос старого Феофила смолк. Напрасно Таня, Лоткова и Ягун выкрикивали заклинания. Глава школы Тибидохс, скучая, прогуливался по черте, разглядывая потемневшие балки.

– Не получается? Проверьте перстни! – посоветовал он.

Ягун уставился на своё кольцо.

– Да вроде нормально. Искры, что ли, слабые?

– Слабее не бывает… – согласился академик и мягко посоветовал: – Кольцо-то потрогай!

Играющий комментатор осторожно ощупал палец.

– Мамочка моя бабуся! Это морок! – завопил он.

Академик подождал, пока Таня с Лотковой убедятся в том же самом, и разжал ладонь.

– Можете забрать! Мне чужого не надо! – сказал он.

Свой перстень Таня узнала сразу. Два других явно принадлежали Лотковой и Ягуну.

– Итак, что мы видим? – лекторским голосом произнёс Сарданапал.

– Последствия клептомании! – сказал Ягун.

На взгляд Тани, шуточка переваливалась за грань допустимого, однако академик неожиданно воодушевился.

– Тепло, очень тепло! Почти горячо! – воскликнул он в педагогическом экстазе. – Заклинание Маньякус клептоманум поможет отнять у противника кольцо, поместив на его место временно существующий морок. Гениально, не правда ли? Чтобы победить врага, его необязательно убивать! Есть, правда, одно «но». Не у всех врагов есть кольца. Если же колец нет, то и отнимать нечего! Так или не так?

Таня и Ягун переглянулись. Академик обожал риторические вопросы: «Верно или неверно?», «Правильно или неправильно?», «Так или не так?». Порой Таню подмывало сказать «не так» и посмотреть, какой эффект это возымеет. Однако она почему-то всегда отвечала: «так» и «да». Вот и сейчас Таня в очередной раз «такнула».

– Есть и другое «но»! Заклинание маньяков, как называет его Меди, отнимает много сил. Ночью может болеть голова. И ещё: оно срабатывает только, если у вас нечётное количество противников. Если чётное – вы можете навеки лишиться собственного перстня. В остальном же оно довольно безобидно, – предупредил Сарданапал.

– А запретили-то его почему, раз оно безобидно? – спросил Ягун.

– Сам подумай! – предложил академик.

Ягун думал недолго.

– А, ну да! Представляю, что творилось бы в коридорах! Только и выясняли бы, кто у кого увёл перстенёк. Наши юные клептоманы маньячили бы по полной, – заявил он.

– Совершенно верно. Учитывая же обычные проблемы нашей молодёжи с устным счётом в состоянии возбуждения и лошадиного галопа между лекциями, через две недели на младших курсах не осталось бы и трёх перстней, – подтвердил Сарданапал.

Академик дождался, пока кольца вернутся на пальцы хозяев, и продолжил:

– А теперь разберём практическую ситуацию. Представьте: вы идёте по лесу и на вас из засады нападает целая шайка. Причём шайка не однородная, а смешанная: хмыри, вампиры, мавки, чародеи, мертвяки. Все тут.

– А чем вооружены? – деловито осведомился Ягун.

– Магия, холодное оружие, зубы, когти – всё сразу. С вами не церемонятся, не вступают в переговоры – просто сосредоточенно убивают. Нет времени вопить «караул!» или переводить кольцо с одной цели на другую. Никакое кольцо, как известно, не сможет выбросить десять искр за секунду. Ваше решение!.. Да-да, ваше!

Обнаружив, что добровольных желающих нет, палец академика нацелился в грудь Ягуну.

– Кто, я? – удивился Ягун. – Меня не грузить! С головёнкой у меня отношения и без того очень факультативные! Ну ладно-ладно, пошутил… Заклинание невидимости? Ослепляющая искра? Замораживающая? Телепатическое внушение? Ну типа: пчик! – и вместо меня всем мерещится свежеразбуженный циклоп с двухсторонней секирой! Э-э?

Таня покосилась на Ягуна с уважением. Играющий комментатор никогда не сознавался, что чего-то не знает. Когда надо было отвечать (а Ягун редко готовился к занятиям и экзаменам), он с важным видом выпаливал вариантов пять-десять, зорко глядя на преподавателя и по движениям его бровей пытаясь уловить правильное течение мысли. Срабатывало это почти со всеми, кроме Медузии.

Академик отнёсся к плану Ягуна скептически.

– Сразу видно, что у тебя опыт только школьных драк! В настоящей битве нет времени мудрить! Тебя сбивают с ног, нападают со спины, забрасывают искрами, рвут зубами на части. И всё в один миг! Непонятно, ни сколько врагов, ни кто они. Ну появится перед ними циклоп с секирой – прекрасно! Они прежде разорвут его на части, а потом уже разберутся, что это был совсем не циклоп. А если на тебя напала нежить или банальные зомби? Ты думаешь, что заморозил их или ослепил – а они тебя тесаком до зубов… Не зачтено! Теперь твоя версия, Катя!

Академик посмотрел на Лоткову.

– Какая тут может быть версия, если сто уродов и на одну бедную девушку? Заорать и быстренько смыться. Телепортаций ещё никто не отменял, – не задумываясь, сказала Катя.

Как всякая разумная особа, она предпочитала эффективное бегство героической кончине в гуще поверженных врагов.

Академик поморщился.

– Ещё глупее! Непродуманная, плохо подготовленная телепортация – это фехтование на косах с Мамзелькиной! Попытка забодать лбом пригородную электричку, побежав по шпалам ей навстречу!

– Но встречаются же профи телепортаций, хотя я к ним и не отношусь! – упрямо сказала Лоткова.

– Да, встречаются. Но представь: у одного из сотни зомби случайно оказался серебряный зуб или… хм… на копье наконечник из тартарианского камня. Любая попытка телепортации, и камень перенаправит тебя в Тартар, – не задумываясь, ответил академик и, отвернувшись от Лотковой, перевёл взгляд на Таню.

– Теперь ты!

– Не знаю, – честно ответила Таня, прикинув, что в реальной ситуации времени на размышления у неё не будет. Если правильный вариант не найден мгновенно, дальнейший перебор «если бы да кабы» возможен только в тесных траурных рамках официального некролога.

Сарданапал великодушно кивнул, подтверждая, что ответ «не знаю», хотя и не самый умный, но самый честный.

– Так что надо сделать-то? – нетерпеливо влез Ягун.

Академик ответил не сразу. Прежде он подул на свой перстень, до блеска вытер о мантию и, отведя руку, внимательно осмотрел его.

– Встаньте в защитный круг и не вздумайте из него выходить! Правильный ответ я покажу вам на практике! Пока сам не треснешься копчиком, не поймёшь, почему нельзя бежать по мокрой деревянной лестнице!

Первой в круг впрыгнула Лоткова. За ней – Таня, и последним Ягун, делавший вид, что он ни в защитных кругах, ни в одолжениях не нуждается. Всё же Таня заметила, что играющий комментатор остановился довольно далеко от черты.

Примерно с минуту академик настраивался, а затем вскинул голову к гулким сводам Тибидохса и громко произнёс:

Монтажникус вандалло!

– Мамочка моя бабуся! А я считал, на голову хромаю только я! Он обрушил потолок Битвенного Зала! Как говорил один сержант: «Всё, что хочешь, делай, жена, только не встряхивай пузырёк с нитроглицерином в пороховом погребе!» – бодрясь, прошептал Ягун.

Он не ошибся. Воздух в Битвенном Зале дрогнул. В сводах появились глубокие трещины, и на голову Сарданапалу посыпались валуны. Казалось, глава Тибидохса обречён. За то мгновение, что у него осталось, никакого заклинания не произнесёшь.

Бледный и сосредоточенный Сарданапал отступил на полшага и обхватил левой рукой кисть правой, усиливая её. Лицо академика стало непривычно жёстким. Борода обвила шею, точно щупальце спрута. Края длинных усов, распрямившись, вытянулись вперёд. Сарданапал сделал быстрое и резкое движение перстнем, прочерчивая по воздуху окружность.

Гностис фатум! – крикнул он.

Таня услышала короткий, очень резкий звук, похожий на щелчок бича.

Валуны, которые неминуемо должны были раздавить академика, рассыпались, рассечённые чем-то незримым. Академик закашлялся, закрывая голову. Весь зал, кроме защитного круга, был завален белым, очень мелким песком, в который превратились камни. Даже борода Сарданапала стала мучной, как у мельника.

Отряхивая бороду, академик что-то пробормотал, и весь песок исчез. Осыпавшиеся своды Битвенного Зала вернулись на место. Академик провёл ладонью по лицу. Ягун заметил, что пальцы у него дрожат, но голос звучал твёрдо:

– Мы называем это круг Факториуса, по имени первого мага, который его применил. Мгновенно рассекает всё, образуя идеальную защиту для того, кто его использует. Не правда ли, нечто новенькое?

– Как вы это сделали? Я не видел искры! – внук Ягге сделал было шаг вперёд, но академик жестом приказал ему остановиться.

– Не слишком близко! Мой перстень ещё не остыл! В круг, живо!

Ягун попятился.

– И ничего не делай без разрешения! – гневно сказал Сарданапал. – Искра, которой ты не увидел, всё же существовала. Но тонкая, почти незримая, вытянутая в линию не толще волоса. Эта искра-хлыст продолжает крепиться к перстню всё то время, пока вы проворачиваетесь. И, сохрани вас Древнир, хотя бы случайно направить перстень на себя или на кого-то из друзей, который окажется ближе трёх-пяти метров!

– Опасная штука – этот круг Факториуса, – оценил Ягун.

Академик пожал плечами.

– Да. Опасная. Но всё же круг Факториуса – азы. Против мага с серьёзной защитой он не сработает. Существует ещё одно крайне опасное заклинание высшего уровня сложности… Минуту! Я едва не забыл, что на мне не должно быть кольца!

Сарданапал не без усилия скрутил с пальца перстень повелителя духов и, легко подув, заставил его повиснуть в воздухе. Ягун и Таня переглянулись. Они не помнили другого случая, когда академик применял бы ту же предосторожность. Он вообще никогда не снимал кольца. Это было заметно по тому продавленному синеватому следу, который оставил перстень на мясистом пальце. Неужели Сарданапал опасался, что не сможет проконтролировать заклинание?

– Не у каждого из вас оно не сработает, но всё равно не советую произносить его в кольцах! Это заклинание полного уничтожения, которое подействует на мага любого уровня. Заклинание, от которого не существует отводов и защит! Заклинание, которое можно применить лишь защищая кого-то, но никогда для себя! Если нарушить это правило, гнев призванных сил обратится на тебя самого. Помните: однократное использование заклинания отнимет у вас год жизни. Двукратное – из сильного светлого мага сделает ослабленного тёмного. Трёхкратное отправит за Жуткие Ворота к тем, кого вы недавно видели. Вы готовы его услышать?

Лоткова замотала головой.

– Я – нет. Для меня это слишком… ну брутально, что ли… в общем, не моё это. Не хочу! – уверенно сказала она.

Академик не стал спорить.

– Раз не хочешь, значит, правда, не твоё. Честно отказаться от неподъёмной ноши – право каждого. Я сделаю так, что ты ничего не запомнишь. А остальные? Таня? Ягун? Как вы?

Играющий комментатор провёл языком по губам.

– Я, пожалуй, послушаю, – сказал он.

Сарданапал посмотрел на Таню. Той, вслед за Лотковой, захотелось увильнуть и сказать, что это не для неё, но во взгляде академика было нечто, что не позволило ей отказаться. Почему Сарданапал, не использовавший это заклинание даже против Зербагана, решил поделиться им сейчас?

– Я тоже послушаю. Хотя бы для того, чтобы после пожалеть, – сказала Таня уныло.

– Ну что ж… Тогда, пожалуй, начнём.

Академик проверил глазами, насколько далеко находится его перстень. Видимо, ему показалось, что перстень всё равно слишком близко, потому что он отступил на два шага и спрятал руки за спину.

– Не удивляйтесь! Я уже применял его однажды, а назойливого желания становиться ослабленным тёмным магом у меня нет… Pollice verco!

Из разомкнутых губ академика исторглось алое сияние. Слова оторвались от губ Сарданапала двумя алыми искрами, которые поплыли по воздуху к перстню повелителя духов. Академик вздрогнул. Заметно было, что такого эффекта он и сам не ожидал. Глава школы неуклюже подпрыгнул, торопливо замахал руками и чудом заставил слова заклинания соприкоснуться, прежде чем они достигли перстня. Послышался глухой звук, похожий на далёкий удар грома.

В Битвенном Зале повисла странная тишина. Таня никак не могла объяснить её, пока внезапно не поняла, что в кузне домовых разом перестали стучать всё молотки. В узких окошках, ведущих из кузни, замаячило сразу с десяток растрёпанных бород – рыжих, светлых, пегих.

Сарданапал махнул рукой, и бороды исчезли.

– Уф! На всякий случай запомните: в теории данное заклинание сработает даже против разозлённого языческого полубога, – сказал академик.

– А где мы возьмём разозлённого языческого полубога? – спросила Таня.

Как оказалось, спросила напрасно. Академик или не пожелал отвечать, или не услышал вопроса. Он протянул руку и позволил перстню повелителя духов скользнуть на палец.

– О дне следующих занятий будет сообщено дополнительно! – сказал он и, круглый, бородатый, деловитый, выкатился из Битвенного Зала.

Глава 4
«БЕШЕНАЯ КОРОБКА» ГЛЕБА БЕЙБАРСОВА

Первый минимальный шаг к совершенству – хотя бы перестать гадить. Упавшего не пнуть, на провинившегося не плюнуть, сплетню дальше не передать – и то поступок. Всё же, что дальше, уже высший пилотаж. Его мы на сегодняшней лекции разбирать не будем. Вы же пытаетесь перескочить на пилотаж, продолжая по-мелкому гадить. Такого не бывает.

Сарданапал Черноморов. Вводный цикл лекций для светлого отделения

Ванька проснулся около десяти. Подошёл к окну. Раздвинул шторы. За окном играл жёлтыми бусами фонарей сизый вечер. На дома вдоль главной улицы по самые брови были нахлобучены переливающиеся рекламные шапки. Снег казался не белым, а слабо-розовым. Порт спрятался, и лишь на закованном в лёд озере где-то далеко прыгали и перемигивались грустные огоньки.

Никогда прежде Ванька с такой остротой не ощущал красоту окружающего мира – красоту, пусть преходящую, но бесконечно трогательную в своём хрупком несовершенстве.

«Неужели я никогда больше этого не увижу?» – подумал он.

На краткий миг Ваньке захотелось схватить пылесос и улететь, не дожидаясь Бейбарсова. Что это за дуэль, когда один рискует гораздо больше, а другого эта ситуация абсолютно устраивает? Совесть не то, что не пинает его кожаным сапогом, но даже деликатно не покашливает в сторонке.

Стекло, к которому Ванька прижимался лбом, запотело от дыхания. Указательным пальцем Ванька осторожно вывел на нём «ТАНЯ», и это стало его единственным и главным ответом самому себе. Он идёт на это ради Тани. Если авантюра с упырями единственный способ избавить её от Бейбарсова, то пусть всё так и будет.

Ванька решительно отвернулся от окна и отправился в ванную.

Тангро сладко дремал на краю раковины, свесив хвост в воду. Вид у дракончика был умиротворённый. Дорожки копоти на стенах, потолке и даже на зеркале доказывали, что днём, пока Ванька спал, он не терял времени даром и наматывал круги.

– Мы с тобой два плота, связанные верёвкой. Нас то разбрасывает, то вновь сталкивает бортами. Единственное, чего течение не может, – разлучить нас, – сказал Ванька.

Тангро приподнял голову и с интересом прислушался к звучанию его голоса.

«Какой это я плот? Ты о чём, хозяин?» – спрашивал он всем своим видом.

– Это я не тебе! – сказал ему Ванька.

В последние недели Ванька часто разговаривал с Таней, хотя её не было рядом. Ему казалось, что она слышит его. Даже касается пальцами его лица. Такая вот милая любовная шизофрения, которая иногда заканчивается счастливым браком, а иногда смирительной рубахой, уколами и жилистыми санитарами со взглядом сторожевых собак.

Ванька забрался в душ. Долго, едва ли не четверть часа, стоял под струёй, вначале под тёплой, а затем, всё чаще меняя душ на контрастный, почти под ледяной. Тело, поначалу поджимавшееся, под конец раззадорилось и пульсировало теплом.

Тангро дважды залетал к нему. Ванька направлял на него струю. В полном восторге дракончик всплёскивал крыльями и, увёртываясь, врезался в кафельные стены.

Уже выходя из ванной, он услышал в дверь стук и, завернувшись в полотенце, открыл. На пороге стоял Бейбарсов.

– Что так долго? Из-под кровати вылезал? – спросил он.

Ванька молча повернулся, поймал Тангро, которому вновь захотелось поиграть с Бейбарсовым в «я и мой шашлычок», и, сунув его под мышку, отправился одеваться. Он не видел смысла напоминать Бейбарсову, что они договаривались на более позднее время. Нетерпение – один из наиболее явных недостатков некромагов. С часами они дружат лишь когда надо срочно приготовить зелье. В остальное время часы для них – круглая тикалка с цифрами.

– Ты тощий, но довольно мускулистый. В одежде ты похож на скелет значительно больше, – сказал ему вслед Бейбарсов. – Интересно, кто бы кого уложил, если без магии?

– Я бы тебе руки с ногами местами переставил, если бы без магии, – сказал Ванька уверенно.

Жизнь в лесной сторожке, когда сам валишь лес и раза так по два в месяц освобождаешь из чужого капкана взрослого самца рыси, винящего во всех своих несчастьях именно тебя, многому способна научить. Никакой физкультурный зал и работа с железом этого не заменят.

Глеб не стал это оспаривать, лишь пожал плечами.

– У некромагов «если бы» не котируется, – устало сказал он и уставился на подоконник. Там на газете лежал бутерброд, который Ванька, перед тем как отправиться в душ, успел приготовить себе на ужин.

– Что это за сооружение? – спросил Бейбарсов подозрительно.

«Сооружение» состояло из разрезанного вдоль батона хлеба, покрытого щедрым слоем печёночного паштета. На печёночный паштет уложен слой холодца и ломоть копчёного мяса. Венчали конструкцию кусок солёного сала и половина солёного огурца.

– Изначально рецепт позаимствован у датчан. У них это называется «ужин ветеринара». Всё точно по рецепту, кроме сала и огурца. Это уже моё добавление, – пояснил Ванька.

Бейбарсов кивнул.

– И тебе это нравится?

– Допустим. А что? – с вызовом спросил Ванька.

– Да ничего. Странное совпадение. Наша старушка тоже любила готовить нечто подобное. Только вместо сала у неё были обезьяньи глаза, вместо холодца змеиный жир ну и всякое другое по мелочи. Называлось это, если мне не изменяет память, «завтрак некромага».

Ванька слушал вполуха, без интереса. Прихрамывающая на все извилины ведьма волновала его мало. У него появилось желание как можно быстрее всё закончить. Неприятные дела надо делать быстро и резко. Так быстро и так резко, чтобы не осталось времени на страх и волнение.

Бейбарсов ждал его, нетерпеливо покачивая ногой. На этот раз он больше не отворачивался, однако Ваньке показалось, что на его щеке, у скулы, выделяется полоска телесного грима.

– Вставай! Пошли! – сказал Ванька.

– Пылесос не бери! – насмешливо заявил Бейбарсов, заметив, что Ванька потянулся к пылесосу. – Тут недалеко. Мы поедем на бешеной коробке.

– На чём на чём?

– Скоро увидишь. Ты готов или нет?

Шнурки Ваньке пришлось завязывать уже в лифте. Лишь когда из-за поворота вынырнула жёлтая разболтанная «Газель» и Бейбарсов поднял руку, Ванька понял, что бешеной коробкой Глеб называл маршрутку.

Ваньку удивило, что в такой час маршрутки ещё ходили. Он протиснулся в «Газель» первым и сел. Глеб же остался у дверей, нелепо и неудобно подпрыгивая, когда машина подскакивала на колдобинах.

– У тебя деньги есть? А то у меня что-то ничего не брякает, – спросил он, шаря в карманах.

Отыскал два рубля и печальными, как у щенка, глазами уставился на одинокую монетку.

«Зачем он это делает? А ведь, пожалуй, даже где-то искренне. Странная дуэль!» – подумал Ванька.

Во внезапно проявившейся гиперчестности Бейбарсова ему мнилось осознанное глумление. Слишком хорошо Ваньке было известно, что при минимальном желании Глеб мог бы расплатиться с водителем любым обрывком бумаги.

– Ну! – нетерпеливо дрогнул ладонью Бейбарсов.

Ванька вытащил горсть мелочи. Шевеля губами, Глеб стал терпеливо складывать рубли, причём для верности пересчитал два раза и лишь после передал шофёру.

– На папэрты сабырали, да? – шофёр, не глядя, небрежно бросил звякнувшую мелочь в пластиковое донышко отрезанной бутылки.

Мелочь в бутылке перестала греметь. Водитель подозрительно принюхался к запаху жжёного пластика. Он не понял ещё, что вся мелочь в бутылке спеклась в единый слиток. Это открытие ожидало его, похоже, только на конечной остановке.

«Ну вот. Когда некромаг старается поступить порядочно, получается хуже, чем если бы он изначально стремился сделать всё плохо. Но всё же лучше так, чем никак», – подумал Ванька.

Бейбарсов удовлетворённо сел напротив Ваньки и сложил руки на коленях. «Газель», в которой, кроме Ваньки и Глеба, не было ни единого пассажира, неслась в белых клочьях снега невесть куда. Кавказец-водитель гнал так, будто катастрофически опаздывал на собственные похороны. Передачи он переключал с хрустом, словно передёргивал винтовочный затвор. Вот уж точно бешеная коробка. Зрелище было сюрреалистическое. А тут ещё этот внезапный, ничем не обусловленный снегопад. Дворники неритмично дёргались под тяжестью налипшего на них снега.

Неслась маршрутка долго. Бейбарсов сидел напротив Ваньки, изредка, когда маршрутка прыгала, касаясь его острым коленом.

«Глупо как-то… Едем убивать друг друга, а злости нет. Хотя это у меня нет. У него-то, наверное, есть», – подумал Ванька, поглядывая искоса на отрешённо-расслабленного Бейбарсова. Под свитером у Ваньки шевелился Тангро, не пожелавший остаться один в номере.

Глеб, щурясь, всмотрелся в снегопад.

– Нам здесь! Останови! – сказал он властно.

Водитель нажал на тормоз так резко, будто тормозил сквозь днище машины об асфальт. Ваньку бросило на Бейбарсова, да и сам водитель едва не вышиб лбом лобовое стекло. Маршрутку занесло и ткнуло в сугроб. Водитель, отойдя от шока, принялся ругать пассажиров, которые не предупреждают заранее. Видно, он затормозил неожиданно для себя, подчинившись стальной воле Бейбарсова, и теперь пытался обосновать собственный поступок. И, как всегда случается у людей, которые стремятся себя оправдать, ему это вполне удалось.

Ванька вышел вслед за Глебом. Маршрутка газанула, выбираясь из сугроба, сдала назад, развернулась и умчалась. Сквозь запотевшее стекло мелькнуло раздражённое лицо водителя. Ванька почувствовал, что кавказец сам не понял, что занесло его на окраину города, где он, возможно, и сам никогда не был. Остановив бешеную коробку, Бейбарсов, как истинный некромаг, даже не потрудился посмотреть её номер и фактически насильно заставил водителя везти их сюда, расплатившись за это горстью мелочи.

Они стояли в полной темноте. От невидимой луны сквозь убегающую марлю снежного неба пробивалось желтоватое шевелящееся пятно. Слева ощущалась большая, белая, закованная льдом равнина Онежского озера. Справа тянулось несколько длинных двухэтажных домов.

Снег продолжал валить. Бейбарсов огляделся, пытаясь сообразить, как пройти к домам. Не найдя дороги, он пожал плечами и зашагал по рытвинам, по щиколотку утопая в снегу. Ванька брёл за ним. Ботинки быстро набивались снегом. Они пока не промокли, но в голенищах уже ощущалась назойливая пудра, по мере таяния стекавшая всё ниже.

Бейбарсов в его лёгких туфлях должен был набрать гораздо больше снега, однако его это, как видно, не тревожило. Быстро, широкими шагами он шёл по сугробам, держась направления точно между двумя соседствующими домами.

– Упыри-то откопаются в такой мороз? – спросил Ванька.

– Для тебя откопаются. Не переживай, пожалуйста! – ласково пообещал Глеб.

Ваньке ответ не понравился. Он сосредоточился и стал поспешно вспоминать всё, что они проходили об упырях и способах борьбы с ними. Помнил он, как оказалось, немного и самое разрозненное. Парочка нестабильно работающих заклинаний, вроде Фердыщус малокровус, несколько толчковых техник выдвижения глазного зуба у упырей вида gemafilio vulgaris и какие-то совсем смутные уже техники визуального раздвоения, которые эффективно работали разве только у мага уровня Сарданапала или Медузии Горгоновой.

Единственным приятным исключением был верный Искрис фронтис. Но после него потерявший энергию перстень несколько секунд перезаряжался, уподобляя мага сброшенному с седла драгуну, стоящему перед толпой мрачных врагов, в которых он только что пальнул, с разряжённым пистолетом.

В Тибидохсе на нежитеведении Ванька работал против упырей совсем недолго, занятия два, да и то это были упыри ослабленные, заранее замороженные бдительным оком Медузии. Куда больше времени они возились с вампирами, как более европейской разновидностью кровососущей нежити.

Казалось бы, упырь и вампир одно и то же, но это только на первый взгляд.

Если вампиры при большом воображении могут быть причислены к элите нежити, то упыри – примитивные вырожденцы, своего рода гемоглобиновые алкоголики. Их жизненная философия вполне вписывается в трёхчленную схему: «Убей – выпей – спи!»

Разница между упырём и вампиром примерно такая же, как между берсерком с ласковым прозвищем Гуннар Кровавый Топор, который, наглотавшись сушёных мухоморов, нетерпеливо рычит на носу ладьи, прыжком лосося готовясь ворваться в гущу врага, и мушкетёром на службе у короля Франции. Об элегантности спорить не будем, а вот с кем опаснее встретиться в бою – можно ещё поспорить.

Вампиры любят чёрную кожу, синие тени под глазами, высокие сапоги и готический стиль. Перед нападением они долго гипнотизируют добычу взглядом, отдавая предпочтение полнокровным девушкам со здоровым румянцем и богатой фантазией. Их укус в шею элегантен и ненавязчив. Если добыча некрасиво завизжит или станет размахивать руками, эстетствующий вампир непременно потеряет аппетит и удалится, угрюмо урча и часто оглядываясь. Некоторые вампиры при этом будут бормотать, что они так не играют.

Вампиры большие привереды и гурманы. Вампира, предпочитающего, скажем, вторую положительную с отрицательным резусом, непременно вывернет от первой. От третьей же группы он вообще мгновенно отправится в гробик, предварительно мелко порвав членский билет общества В.А.М.П.И.Р. с личной подписью дяди Германа, его бессменного председателя.

Упыри устроены проще. Кто перед ними: поэтическая девушка, полнокровный культурист или спившийся бомж – им совершенно безразлично. Их грызёт вечный и неутолимый голод. При случае они пьют кровь даже у собак, коров и лошадей. Гипнотическому взгляду, которого у них нет, упыри предпочитают боксёрскую двойку в голову с последующим добивом ногой. Многие носят с собой холодное и огнестрельное оружие.

– Когда имеешь дело с упырём, лучше осинового кола наука ничего ещё не придумала. Можно при случае и кулачком. Только бить надо аккуратно, чтоб об зубы не пораниться, – вспомнил Ванька утверждение Гуни Гломова.

Гломов – этот величайший практик мордобойного членовредительства – рассуждал не понаслышке. Все маги, постоянно проживающие на Лысой Горе, в обязательном порядке проходили вакцинацию против упырей, мавок и вампиров. Однократный укол давал защиту на три месяца. Двукратный с интервалом в три недели – на всю жизнь.

С другой стороны, вакцина спасала лишь от отсроченного действия слюны при несмертельном укусе. Случаи банального перегрызания горла с одновременным переломом шейных позвонков (упыри называют это «поцелуй старого друга») деликатно не рассматривались. На Лысой Горе, как в айкидо, все почему-то уверены, что приличные упыри атакуют именно так, а не иначе. Одиночным ударом или одиночным слабеньким укусом, а не быстрой серией без провала или доской от парковой лавочки по затылку.

* * *

Чем ближе они подходили к баракам, тем сильнее в глаза Ваньке бросалась одна прежде не замеченная деталь. Окна бараков были тёмными, а некоторые и без стёкол. Всё говорило о том, что бараки давно заброшены и определены под снос.

Глеба это, однако, не смущало. В его уверенных движениях скользило твёрдое знание, что он делает и куда идёт. Обогнув барак, Бейбарсов решительно приблизился к стене, дошёл до края дома и, знаком попросив Ваньку оставаться на месте, осторожно выглянул.

Ванька услышал, как он сквозь зубы пробормотал:

– Хоть бы поставили кого, что ли, а то как-то неинтересно.

Не скрываясь, Глеб прошёл метров тридцать до одного из окон и остановился. Впереди был вход в полуподвал, к которому со всех сторон тянулось много следов.

– Нам туда? – спросил Ванька.

Бейбарсов мотнул головой.

– Туда, да не оттуда. Сюрприз – это когда ты говоришь «здрасьте!» прежде, чем его говорят тебе! – сказал он таинственно.

Повернувшись лицом к окну, некромаг поднял руку и длинным ногтем мизинца медленно провёл по воздуху черту. Ванька увидел, как по стеклу прошёл ровный вертикальный разрез точно от алмаза стекольщика. Когда таким же образом стекло оказалось надрезанным со всех сторон, Глеб надавил ладонью. Стекло негромко хрустнуло и, покинув раму, осторожно выползло наружу. Бейбарсов удовлетворённо кивнул, опустил его в снег и животом перевалился через раму внутрь комнаты.

Ванька последовал его примеру. Вот только через раму он переваливаться не рискнул, а осторожно перешагнул, встав на подоконник коленями. Стекло внизу было отрезано ровно, однако на самой раме оставалась острая кайма примерно сантиметра в два. Не обладая способностью некромага мгновенно залечивать раны, Ванька предпочитал без нужды их не получать.

Спрыгнув внутрь, Ванька огляделся, готовый вскинуть руку с кольцом. Но атаковать пока было некого. Глеб спокойно стоял, сунув руки в карманы. В комнате с ободранными светлыми обоями серыми тенями пульсировал полумрак.

– Не отставай! – сказал Бейбарсов и, толкнув дверь, вышел.

Коридор со множеством дверей тянулся в барачную бесконечность. На стенах кое-где ещё пузырились календари и плакаты. Выгнув осанистую спинку, стоял стул без сиденья. Горделиво поблёскивая отлично сохранившейся полировкой, он не ведал ещё, что никому не нужен.

Глеб быстро двигался вперёд, мельком заглядывая в каждую комнату. Ваньке показалось неправильным, что Бейбарсов демонстративно идёт первым. Он же сам, получается, прячется за его спиной.

Обогнав Глеба, он оттёр его плечом:

– Давай теперь я первый!

– Пожалуйста! – Бейбарсов насмешливо притормозил, пропуская Ваньку, и даже, кажется, слегка дёрнул плечом, мол, «скатертью дорожка».

Не проверив, насколько это безопасно, Ванька нырнул в единственную дверь, уходившую не влево, а вправо. Только шагнув внутрь, он осознал, что это была вторая дверь на лестницу, ведущую в подвал.

Правда, осознал он это не раньше, чем ступня его, не найдя опоры, повисла в воздухе и, неуклюже мазнув по первой усечённой ступеньке, опустилась сразу на вторую. Собственное неосторожное движение и почти полная тьма, вдруг нахлынувшая со всех сторон, на мгновение оглушили Ваньку. Глаза ещё привыкали, когда послышался звук, будто кто-то дал провиснуть, а затем рывком натянул кожаный ремень.

Что-то хлестнуло Ваньку по лбу над правой бровью. Боль была короткой, рассекающей. Ванька не успел ни произнести заклинание, ни подготовить перстень. Тело действовало само, автоматически. Он чудом уклонился от удара, направленного ему в голову, и атаковал упыря кулаком в печень. Несмотря на свои внушительные габариты, упырь оказался неожиданно рыхлым. Ваньке почудилось, будто он ударил большую медузу. Одежда легко промялась внутрь, окружив кулак, провалившийся едва ли не до запястья. Из носа у упыря фонтанчиком брызнула багровая слизь.

Ванька с ужаснувшей его ясностью осознал, что внутри упырь полый. Нечто вроде большой выгнившей груши, заполненной чужой кровью. Кожа, скелет и череп – вот и вся природа этого простейшего существа, если говорить, конечно, о природе материальной и физической. С омерзением Ванька выдернул кулак, ощутив, как тело упыря захлюпало, принимая прежнюю форму.

Упырь вновь атаковал Ваньку. На этот раз широким сметающим движением руки, известным в боксе как запрещённый удар открытой перчаткой. Драться на ступеньках было непривычно и неудобно. Правда, неудобно не только Ваньке, но и самому упырю, который возился на узкой лестнице, как втиснутый в тесную клетку морж.

Ванька пропустил руку над головой и, вскидывая перстень, попытался зайти упырю за спину, насколько позволяла площадка. Выпустить искру он не успел. Внезапно упырь, начавший уже разворачиваться к нему, как-то странно сложился и подогнул ноги. Брючины, связанные внизу тяжестью ботинок, закрутились винтом, и всё тряпьё упало на ступени.

– А я-то всё думаю, где у них часовой! – произнёс кто-то.

Ванька обернулся на голос. В руке Бейбарсова он увидел узкую бамбуковую трость с насаженной на неё жёлтой, остро сколотой пористой костью. Ванька, помнивший трость Глеба, определил, что это уже другая. Должно быть, ею он, как шпагой, и нанёс упырю внезапный укол.

– Тшш!

Глеб прислушался. Всё было тихо. Схватка длилась самое большее несколько секунд. Внизу не успели услышать возни. Убедившись в этом, Бейбарсов хладнокровно поднял голову упыря, почти мгновенно успевшую превратиться в череп, и нежно провёл пальцем по опустевшим глазницам.

– Лет двести – двести пятьдесят было дядечке, а всё трудился и трудился! Аксакал, однако! – сказал он цинично.

Не выпуская череп, Бейбарсов наклонился и толкнул ногой что-то скатившееся вниз. Ванька разглядел короткое полукруглое лезвие односторонней заточки. Нечто среднее между ножом и кастетом.

– Не хочешь взять на память? – предложил Глеб.

– С какой радости?

– Ну как? Я бы взял. Им он тебя и подрезал! – пояснил Бейбарсов.

– Подрезал кого? Меня? – удивился Ванька.

Сгоряча ему показалось, что упырь так и не достал его ни разу. О чём-то вспомнив, он провёл тыльной стороной руки по лбу. Затихшая было узкая боль вновь обожгла его. На запястье остался липкий след.

– Он пытался ослепить тебя первым же ударом, но взял чуть выше, – пояснил Бейбарсов и тотчас, не удержавшись, добавил: – А жаль, повязка на глазу смотрелась бы романтично. Моей Лизон нравились такие типажи. Глядишь, и нам не пришлось бы убивать друг друга.

– Вот и сидел бы со своей Лизон! – резко сказал Ванька.

– Не могу. Лиза при всех своих несомненных плюсах очень агрессивная дама. Причём атакует она очень коварно – сверхзаботой. По мне уж лучше бы кирпичом.

– Сверхзабота – это как?

– Сверхзабота – это такая установка профессиональной страдалицы, когда все по умолчанию потомственные свиньи, а ты одна дюймовочка с голубыми глазами. Даже не знаю, какой тебе пример привести… Ну, скажем, попросят её знакомые два часа с больным ребёнком дома посидеть. Она за это время неотложку вызовет, ребёнка в клинический госпиталь уложит и насчёт операции на носовой перегородке договорится, хотя у него обычный насморк. Опять она вроде бы всех облагодетельствовала – и вновь ей никто спасибо не говорит.

– Но она же хотела как лучше! – горячо сказал Ванька.

– В том-то и беда, – кивнул Глеб.

Рассуждая о Лизон, Бейбарсов не забывал быстро спускаться, держа наготове бамбуковую трость и настороженно вглядываясь в каждую нишу, достаточную для того, чтобы в ней спрятаться.

Зыбкая сырость забиралась Ваньке в рукава. Тангро, не любивший сырости, шевелился под свитером.

– Холодно здесь, – сказал Ванька.

– Разумеется. Когда ты уже умер – приходится думать о сохранности кожи, – пояснил Глеб мрачно.

Лестница в подвал была деревянной и неожиданно длинной. Рассохшееся дерево стреляло и скрипело от каждого шага Бейбарсова. Под Ванькой ступеньки, напротив, почти не издавали никакого звука.

– Как ты ухитряешься не скрипеть? Весишь ты примерно столько же, но шума от тебя раза в три меньше, – шепнул Глеб удивлённо.

Ванька не стал говорить, что жизнь в чаще приучает к тишине и осторожности. Шумные в лесу долго не живут.

– Нашёл на чердаке в сторожке брошюрку для партизан. Пожелтевшая такая, толковая. Чтобы производить меньше шума, по рыхлой земле или пашне надо идти, наступая пяткой. По твёрдому грунту или грунту с камнями – носком. По траве – равномерно всей стопой.

– А по деревянным ступенькам?

– Про деревянные ступеньки там ничего нет. Это я вычислил уже опытно. Тоже всей стопой, но когда наступишь, не перемещать центр тяжести ни назад, ни вперёд. Так скрипа меньше.

– Стиль буратинки? – серьёзно уточнил Глеб.

– Всё лучше, чем стиль пустого ведра, которое волокут за собой на верёвке, – ответил Ванька.

Бейбарсов не стал спорить. Он уже остановился у низкой железной двери, в которую можно было войти лишь пригнувшись. С другой стороны доносился гул голосов. Прямо на металле прыгали белые буквы из баллончика. Поспешные буквы, разной величины:

«ПреЖде чЕм воЙти – пОдУмАй: а оНо теБе нАдо?»

– Люблю здоровый упырский юмор! – сказал Ванька.

Не поворачиваясь, он почувствовал, что Глеб наклонил голову и внимательно посмотрел на него.

– Ты ещё не раздумал отдать мне Таню? – послышался из полутьмы его вкрадчивый голос.

Вместо ответа Ванька решительно вытер перстень о рукав свитера. Сухие перстни лучше выбрасывают искры.

– Ну на нет и суда нет! – сказал Бейбарсов, пинком открывая дверь. – Ребята, мы на дискотеку! – с вызовом объявил он.

Ванька, ворвавшийся в подвал следом за Бейбарсовым, прищурился от неожиданно яркого голубоватого света, бившего из стоящей на столе высокой стеклянной лампы. Прямо перед ними буквой Т вытянулся длинный дощатый стол, за которым помещалось около трёх десятков упырей.

Посреди стола стоял длинный, недавно выкопанный гроб со следами глины на обитых тканью стенках. Крышка гроба была ещё заколочена, и потому сложно сказать, готовились ли упыри к торжественному обеду или принимали в свои ряды нового члена.

На самом почётном месте стола, там, где встречались две перекладины буквы Т, сидел костистый лысый упырь. Когда дверь распахнулась, он ломко, в два приёма встал и, почти касаясь потолка маленькой, похожей на набалдашник трости головой, уставился на Ваньку.

Верхняя синяя губа медленно поползла к носу. Ваньку, помнится, остро поразило, что зубы у упыря были мелкие, жёлтые, обломанные, за исключением двух глазных, крупных и белых, медленно выползавших из стёршихся челюстей. Из мёртвых красных глаз смотрела на Ваньку взбесившаяся пустота.

– Живая кровь! – произнёс упырь забитым землёй голосом.

Потом перевёл взгляд на Бейбарсова и неприветливо просипел:

– Мёртвая кровь, трусливая кровь! А тебе что тут надо? Добычу нам привёл?

Это было всё, что он успел произнести. Бейбарсов с перекошенным лицом сделал шаг вперёд. Бамбуковая трость с костяным наконечником, брошенная с расстояния в четыре метра, вошла упырю в левый, лишённый зрачка красный глаз.

Ванька запомнил всё с замедленной ясностью, точно составленной из отдельных кадров. Упырь покачнулся, потянулся к трости, но рука его повисла. Ванька услышал противное шипение. На короткий миг всё тело упыря до последнего пальца вспыхнуло изнутри багровым. Сияние это заметно было даже под одеждой, но особенно отчётливо на открытых участках тела. В полной тишине послышался негромкий звук, напоминавший звук пробки, которую за цепочку выдёргивают из полной ванны. Рубашка на груди у упыря вспыхнула в одном месте алой точкой, словно прожжённая изнутри сигаретой.

Нечто жуткое, похожее на тёмный вихрь, вырвалось из неё, широкой петлёй скользнуло над головами, безуспешно попыталось коснуться Ваньки, неприязненно отпрянуло от Бейбарсова и с диким воем умчалось в никуда, оставив на потолке выжжённый след.

Упырь медленно завалился на спину. Он падал, уже в падении медленно осыпаясь и обращаясь в ничто. Но самым жутким было не это, а то, что перекошенное лицо упыря медленно обретало человеческие черты. Та отвратительная, чуждая сила, которая делала это существо упырём, ушла. Теперь Ванька видел только серое лицо страдающего, болезненно-раздражительного немолодого человека, проснувшегося среди ночи от сильной боли и искренно недоумевающего, где он и что с ним. Единственный уцелевший глаз упыря утратил своё кровавое мерцание, но, увы, лишь для того, чтобы закрыться. Упырь упал и затих. Отсроченное на несколько веков тление в несколько мгновений обратило его в прах. Бамбуковая рукоять трости вскинулась к потолку.

Не менее ужасным было и то, что другие упыри – Ванька готов был поклясться! – смотрели на своего преображающегося предводителя, пылая местью, но одновременно будто с завистью. Ванька понял, что упыри это те же люди, некогда впустившие в себя тёмную силу из недр Тартара. Он слышал об этом и прежде, но слышать и знать – это одно, а допустить знание к сердцу – совсем иное.

– Мёртвая кровь подарила ему покой! Никто не хочет меня поблагодарить и записаться в очередь? – хрипло поинтересовался Бейбарсов.

Его голос точно разбудил остальных. Скамья, с которой разом сорвались несколько десятков упырей, опрокинулась. Опомнившись, что заигрался, Бейбарсов вскочил с ногами на стол и, перескочив через гроб, побежал к своей трости.

Толпа упырей разделилась. Часть ринулась к Глебу, другая, чуть бо́льшая, урча, атаковала Ваньку, чья живая кровь была для них предпочтительнее.

Лишь один кособокий упырёк в полотняном пиджачке и кепке блинчиком, которая была визитной карточкой для мелкоуголовной шпаны лет так «дцать» назад, стоявший чуть поодаль, у труб, и гонявший из одного угла губ в другой архаично выглядящую «беломорину», остался на месте. Его правая рука быстро скользнула под пиджак, за брючный ремень. Ванька увидел громоздкую с цепочкой рукоять старого нагана. Что ж, вполне научный подход быстрого пускания крови.

Ванька не стал выяснять, в кого полетит первая пуля, а в кого вторая. Для всемирной истории это было не так уж важно, особенно если учесть, что маги уровня Ваньки боятся огнестрельного оружия ничуть не меньше, чем обычные люди. С дыркой в голове плохо думается.

Вандалиссимо! – торопливо крикнул Ванька, и, вскинув перстень, яркой зелёной искрой разнёс единственную лампу упырей – ту самую, из которой бил голубоватый свет.

Вандалиссимо – довольно слабое заклинание – имеет при всём том немало плюсов. Оно отнимает у кольца мало энергии, и позволяет отстреливать искры с высокой скоростью. Упыря им не уничтожишь, но, к примеру, железное ведро пробить насквозь можно.

К удивлению Ваньки, лампа разбилась не сразу. Прежде она упала на стол, выплеснув из себя мертвенный свет, и лишь после этого по стеклу пробежала длинная извилистая трещина. Только сейчас Ванька понял, что на самом деле светилось. Лампа была наполнена булькающей, пахнущей аммиаком жижей. Несколько капель жижи, попав на находившихся вблизи упырей, заставили их взреветь от ярости. Послышался мерзкий запах палёной плоти.

Разлившись по столу тонким слоем, жижа стала меркнуть. Это полная чушь, что упыри хорошо видят в темноте. Зрение у них неважное. Будь это иначе, они не относились бы так трепетно к лунным ночам и не отсиживались бы в своих гробиках в ночи безлунные.

Не дожидаясь, пока толпа упырей сметёт его, Ванька рванул в сторону. В темноте послышалось несколько запоздалых выстрелов. Пули врезались в стену довольно высоко и с обидчивым воем рикошета куда-то отскочили. Всё же Ванька ощутил, что целил упырёнок именно в него, а не в Бейбарсова. Уже на бегу он ответил упырёнку двойным торопливым Вандалиссимо, но тоже, кажется, не попал.

Подвал погрузился во тьму. Всё, что было дальше, Ванька видел только в зеленоватом озарении вспышек от собственных искр и красном свечении кости на палке Глеба.

Устоять на ногах было невозможно. Здоровый расчёт с самого начала подсказал Ваньке, что надо где-то укрыться. Сбитый с ног проносящейся во мраке тушей, Ванька не пытался подняться, а быстро пополз на четвереньках к столу. Ещё прежде он заметил, что ножки стола намертво закреплены и, следовательно, стол станет надёжным укрытием.

Вот только к столу оказалось добраться совсем непросто. Те два метра, что отделяли Ваньку от стола, он преодолевал едва ли не целую минуту. В темноте Ванька слышал, как упыри, потеряв его, вцепляются друг в друга. Глухо, как капканы, щёлкали челюсти. Дважды Ваньку кто-то сгребал, раз десять об него кто-то спотыкался. Ванька не останавливался и не пытался понять, кто это был. Природный, прочно вцементированный в его сознание инстинкт выживания подсказывал, что это бесполезно. Он даже не оборачивался, но упорно и быстро лез, стараясь вырваться из толпы.

Ванька полз, на что-то натыкался головой, плечами. Терял направление, что-то огибал, откатывался в сторону и снова полз. Останавливался он только, когда его кольцо остывало достаточно, чтобы выпустить очередную искру. С Вандалиссимо он больше не связывался. Что толку дырявить ветхую плоть упырей, если это неспособно уничтожить их? Теперь Ванька использовал только Фердыщус малокровус или Искрис фронтис, да и то против тех упырей, кто совсем уж явно мешал ему. Он всё никак не мог забыть страдающие глаза того первого упыря, уничтоженного Глебом.

Неожиданно Ванька ощутил, что переползает нечто живое или скорее условно живое, что барахтается под ним. Запоздало он разобрался, что это был сбитый кем-то с ног упырь, лежащий на животе и потому не сумевший вцепиться в Ваньку. Почувствовав, что упырь пытается повернуть голову, Ванька в темноте схватил его рукой за затылок и с силой ткнул носом в пол, услышав негодующий звук, похожий на хрюканье.

«Жалко, что это не Бейбарсов!» – подумал Ванька, мельком вспоминая о Глебе. В данный момент он представления не имел, где сейчас Глеб и насколько успешно у него идут дела. Вспышек трости некромага не было уже довольно давно.

Не теряя времени, Ванька быстро прополз через костистые ноги валявшегося упыря, и продолжил пробираться к столу.

Стол уже угадывался совсем близко, когда Ваньку пронзила острая боль. В мышцы спины впилось нечто острое. Ванька не завопил лишь потому, что от боли у него перехватило дыхание. Он рванулся, ощутив, как кто-то, выругавшись, запрокинулся в темноту.

В первый миг он всерьёз запаниковал, ожидая, что сам теперь превратится в упыря, и лишь после, по некоторым признакам понял, что рана была нанесена не зубами. Скорее всего через Ваньку пробежала упыриха в туфлях на высоких каблуках. Именно острый каблук и причинил ему дикую боль.

«Теперь одно из двух. Или я стану бальной туфелькой, или не стану», – подумал Ванька с юмором, довольно неуместным в теперешней ускоренно-замедленной адреналиновой реальности.

Отступившая было боль нахлынула на него новой волной, такой неожиданно сильной, что Ванька покрылся холодным потом и прижался грудью к полу. Когда это произошло, он с удивлением ощутил, как что-то зашевелилось у него под одеждой. С меркнущим сознанием Ванька решил, что его рана сквозная и у него выпал какой-нибудь внутренний орган. Не менее жутким было и то, что выпавший орган не захотел оставаться на месте. Ткнувшись в рукав, он осознал его длинную тоннельность, изменил направление и выбрался через ворот свитера. Но и на вороте свитера органу не понравилось. Он взмахнул чем-то, вероятно, некими стихийно возникшими внутренними органятами, и взлетел, выдохнув длинную, сварочной голубоватой яркости струйку пламени.

– Тангро! – воскликнул Ванька.

Дракончик метался по подвалу, как залетевшая в комнату птица бьётся о стены и стекло, отскакивает от них и с новой отвагой врезается всё в те же преграды. Заметно было, что упыри Тангро не нравятся и порядочно его раздражают. Выдыхая всё новые струи огня, он атаковал их сверху.

Упыри отскакивали, закрывая головы руками. Некоторые пытались, подпрыгнув, схватить Тангро, но тот был слишком стремительным и слишком сердитым. При свете драконьих вспышек Ванька увидел Глеба. Трость в его руке была сломана, и он отбивался одной лишь костью, которую держал в правой руке сколом вниз, как кинжал. Бейбарсов выглядел порядочно истерзанным. Один упырь пиявкой висел у него на спине, пытаясь дотянуться жаждущими зубами до артерии. Другой, как пёс, вцепился Глебу зубами в ляжку, обхватив колено руками. Бейбарсов вначале поразил костью того, что уже укусил его, а затем, ткнув обломком кости за спину, обратил в прах добиравшегося до артерии.

Ванька предположил, что некромаги невосприимчивы к укусам. В противном случае Бейгадиков давно бы поменял статус рокового юноши с заскоками на статус упыря. Перед тем как вновь броситься в гущу упырей, Глеб тоже нашарил Ваньку глазами. Взгляд Бейбарсова выразил крайнее неудовольствие, что Ванька до сих пор жив, и одновременно надежду, что это ненадолго.

Стремительный и скорострельный Тангро, ослеплявший упырей испепеляющими плевками, представлял для них опасность даже большую, чем Глеб и Ванька. Это понимали пока не все упыри, но до некоторых, чьи мозги ещё не совсем прогнили, это было очевидно. Уцелевший мелкоуголовный упырёк в кепке блинчиком выпалил в Тангро из нагана, но с первого выстрела промазал, а потом курок защёлкал уже вхолостую. В барабане остались одни пустые гильзы.

Тогда упырёк сорвал с себя пиджак, обнажив синие татуированные руки, и стал размахивать пиджаком, норовя сшибить дракончика. Внешне безобидный способ оказался неожиданно эффективным. Дракончик запутался в складках пиджака и свалился. Рот упырька блеснул серебряной фиксой. Уверенный, что сейчас добьёт дракончика, упырёк занёс над пиджаком ногу.

Спасая Тангро, Ванька выпустил удвоенный искрис фронтис, на несколько секунд разрядивший его кольцо. Двойная искра мгновенно превратила упырька, пытавшегося раздавить Тангро, в пепел и с шипением погасла в том упыре, что неосторожно случился рядом.

Ванька ликовал! Он даже поцеловал кольцо и тотчас поплатился за это. Не стоит радоваться чужой беде, чья бы она ни была. Злорадство никогда не окупается. Даже думать ни о ком нельзя плохо. Дурная мысль или дурное слово – это то острие, которое, вонзаясь на четверть в того, кому адресовано, на три четверти вонзается в тебя самого.

Это Ванька осознал, когда неожиданно вынырнувшее откуда-то колено ударило его в голову. Мощный удар отбросил Ваньку под стол. Уже в полёте мелькнуло перед ним круглое, разбухшее лицо толстого упыря – того самого, что ударил его и теперь, казалось, недоумевал, куда подевалась его добыча.

Почти лишившись уже сознания, Ванька увидел, как к Бейбарсову со спины подбегает молодой шустрый упырь, держащий в зубах заточку из сварочного электрода.

Искрис фронтис! – крикнул Ванька, не задумываясь.

Рука с перстнем дрогнула, но всё же искра в полёте сумела выправиться и отбросила упыря от Глеба. Упырь взвыл и был обращён в прах обернувшимся к нему Бейбарсовым.

«Нелогично я поступаю. Мы пришли сюда, чтобы один из двоих умер, а я спасаю ему жизнь», – подумал Ванька, одновременно понимая, что иначе он не может. Подлость не окупится никогда, а особенно там, где, казалось бы, она стоит на защите правды.

Тьму вновь прорезала серия коротких вспышек. Обрадованный Ванька догадался, что Тангро сумел выбраться и взлететь. Ванька увидел, как в противоположном конце подвала длиннорукий тощий упырь в форме железнодорожника подполз к стене и с необыкновенной лёгкостью отломил колесо закручивающего воду вентиля. Затем завёл назад руку и резко метнул его в Глеба.

Ржавое колесо ударило Бейбарсова в спину. Откинувшись от боли, Глеб неосторожно взмахнул рукой и вонзил обломок жёлтой кости себе в бедро…

С десяток упырей разом набросились на него. Ванька рванулся, пытаясь встать и крикнуть:

– Я сейчас!

Разряжённое кольцо выбросило пародию на искру. Новая волна боли накрыла Ваньку, и всё померкло. Организм закрылся на срочный ремонт, вывесив под глазом уведомляющую табличку в виде быстро набрякающего фингала.

* * *

Очнулся Ванька от неприятного и резкого запаха, который выворачивал его наизнанку, как старый носок. Он лежал в полутьме в неком неизвестном ему месте, которое уже не было подвалом. Над головой угадывался белый потолок. Справа светлым квадратом смотрело окно.

Над ним склонились две девушки. Первая тёрла ему виски влажной – или, как показалось Ваньке, – омерзительно сырой тряпкой. Её широкоскулое лицо в полумраке казалось белым пятном. Вторая, худенькая, гибкая и подвижная, как пума, смотрела в сторону, упрямо скрестив на груди руки. Чувствовалось, что она злится.

Когда Ванька открыл глаза, скуластая повернулась к своей приятельнице, и то, что Ванька пришёл в себя, осталось для обеих незамеченным. Сознание всё ещё было в тумане. Ванька понимал слова, но лишь отчасти впитывал их смысл.

– Ну чего ты на меня-то дуешься? – спросила скуластая голосом человека, который делает шаг к примирению.

– Ты не па-а-ава! Геб не виоат, – взволнованно картавя и сливая гласные, ответила вторая.

– О, разумеется! У тебя «Геб ниоа е виоат»! Даже в детстве, когда он швырял в тебя берцовыми костями и попадал в голову, «виоат» был не он, а ты, что не увернулась!

– Тут дуо-о-е! Он с-а-ал заожником сиуации! – нерешительно проблеяла маленькая.

– Чушный бред! Заложником ситуации становится в основном тот, кто не способен сказать себе «нет».

– Геб вюбё-о-он, – грустно произнесла маленькая.

– Как бы не так! Он «вюбё-о-он» только в самого себя и в свои желания! Если ему что-то нужно, он будет грызть бетон, пока это не получит! Но это же делает и капризный трёхлетний карапуз, который валяется в луже, если ему не купят мороженое! – категорично сказала скуластая.

– О! ы к неу же-о-оо-о-ка!

По этому неподражаемому проглатыванию согласных Ванька наконец узнал её. Это была Жанна Аббатикова. Значит, её собеседница Ленка Свеколт.

– Ничего подобного! Просто я лет в пятнадцать случайно села на свои розовые очки, а новых покупать не стала! Хочет Глеб того или нет, но он всю жизнь кому-то гадил! То тебе, то Тане, то теперь этому бедному парню! Гадить всегда в миллион раз проще, чем исправлять последствия!

– Он нио-ому не га-аиил!

– Да уж, конечно! Расскажи это моей зубной щётке! Бейбарсов законченный эгоист, и этим всё сказано! К тому же, в отличие от нас, и тебе это известно – он взял от бабки всё худшее. Мы не говорим об этом, но мы это знаем!

Аббатикова вздохнула. Тут возразить было нечего.

– Но мо-о-жно же не то-о-ить зло? Защи-а-ать? Использовать силы во бла-а-о? – спросила она почти жалобно.

Свеколт расхохоталась. Одна мысль, что Бейбарсов может использовать силы во благо, показалась ей забавной.

– Да уж! Хочешь уничтожить самого хорошего человека – надели его всесилием. Дай ему что угодно, чтобы его боялись, заискивали и пресмыкались перед ним. Через год он станет высокомерным, через два – нетерпеливым. Через пять лет у него будет лицо дегенерата. И это ещё при слабых страстях. При сильных же человек оскотинится раз в семь быстрее.

Свеколт говорила как всегда чётко и определённо, расставляя интонационные точки, будто забивала молотком гвозди в сознание собеседнику.

Аббатикова жалобно замотала головой.

– Не-е-ет! Не-е-ет! – сказала она быстро.

– Как ты можешь не видеть? У Глеба уже печать Каина на лице! «Бог шельму метит» – это не пословица! Это факт!

– Ты не-а-еедлиаа!

– Говорю же тебе, что давно разбила розовые очки! Всякий скверный поступок и даже дурная мысль делают человека на пять копеек уродливее. Да ты что, сама не видела, как у людей глаза стекленеют, когда они гадость какую-то сделали или просто разозлены? Правда, есть лица, которые совсем не меняются, но это те, что давно нравственно мумифицировались…

– Эо па-авда… Но Гееб не таой!

– Ага-ага. Что он сделал, когда понял, что не сможет получить девчонку? Зеркалом Тантала объединил свою судьбу с судьбой Ваньки! Перекрутил судьбы, точно два мокрых полотенца! Он небось ожидал, что его собственная личность подомнёт и уничтожит Ванькину, а его телом он расплатится с Танталом! Ни для кого не секрет, что старине Танталу не очень-то весело в Тартаре.

Свеколт говорила чётко и уверенно. Ваньке казалось, будто суровая библиотекарша энергично расставляет книги по полкам.

– Ты го-о-ишь неп-а-авду! Геб не мог таоо хо-ееть! Он побе-е-ил Тантала! – жалобно сказала Жанна.

Свеколт с сомнением вытянула губы трубочкой.

– Задумайся вот о чём: зачем Тантал во время драконбольного матча атаковал Бейбарсова, а не Ваньку?

– Его вызвал Ге-е-еб!

– Ну и что? Тантал-то не мальчик на побегушках! Подумай: есть два совмещающихся тела – как два совмещающихся сосуда. Две комнаты одной квартиры, соединённые между собой узкой дверью. В одной комнате живёт, допустим, Глеб, в другой – Ванька. Ворвавшийся грабитель может попытаться занять любую комнату, но, скорее всего, займёт ту, что хуже охраняется. То, что Тантал ринулся к Бейбарсову, как минимум означает, что Ванька оказался морально сильнее Глеба.

– Но Ге-еб всё ра-а-но побе-е-ил Та-а-ла! – упрямо повторила Аббатикова.

– Предположим, хотя у меня своё видение! Волк, проглотивший кобру, проглотит одновременно и весь её яд. Некоторое время волк будет ощущать себя победителем, но после яд неминуемо утянет его в могилу! – сурово сказала Свеколт. – Ты сама видишь, что творится с Глебом? Разве это прежний Глеб?

Договорить Свеколт не успела. Ванька закашлялся и попытался сесть. Выносить вонючую тряпку у своего носа он был больше не в состоянии. Обе девушки разом повернулись к нему.

– Уберите тряпку! – попросил Ванька.

– Попрошу выбирать выражения! Это мой носовой платок! И вообще желудочный сок грифа-падальщика лучше любого нашатыря! – с готовностью к спору сказала Свеколт.

Зная, как Ленка любит спорить, Ванька молча отодвинулся от платка на предельное расстояние.

– Где упыри? – спросил он через некоторое время.

Свеколт посмотрела на Аббатикову. Аббатикова на Свеколт. Обе, казалось, пытались вспомнить, о чём идёт речь.

– А у-ы-ыи! Мы успе-ели во-е-ея. У-ы-ыи ушли туа, где им бует луу-уше. Хоя, во-о-ожно, что и не всем, – мягко пропела Жанна.

Ванька кивнул. У некромагов свои представления о морали.

– Меня успели укусить? Зеркало есть?

Жанна сунула ему под нос открытую пудреницу. В полумраке мало что можно было разглядеть, но всё же Ванька увидел, что громадный фонарь раздувает щёку до переносицы. Кроме ножевой раны на лбу, был ещё длинный порез, рассекающий скулу до угла рта.

– Ну как? – спросила Ленка.

– Красавец! Прямо на обложку профессионального журнала патологоанатомов! – сказал Ванька. К своей внешности он всегда относился с вежливым, но довольно отрешённым интересом.

– Еу-у-унда-а! У-у-уов у тебя нет, хотя могут оста-а-аться ша-а-а-а-амы! – ободряюще пропела Жанна.

– Шрамы меня не волнуют, – сказал Ванька с облегчением.

Свеколт великодушно кивнула.

– А что с Глебом? – спросил Ванька, вспоминая о своём противнике.

Жанна Аббатикова, среагировавшая на имя «Глеб», как голодная кошка на фразу «Иди лопай!», исторгла печальный вздох.

– Так что случилось-то? – нетерпеливо спросил Ванька, смутно начиная подозревать самое худшее.

Жанна посмотрела на Свеколт, точно уступая ей слово, но не выдержала и выдала целый набор гласных, перемежающихся восклицательными знаками. Ленка терпеливо подождала, пока копилка эмоций опустеет, и сказала кратко и сухо:

– Неприятности у него.

– Какие?

– Глебу не повезло.

Ванька напрягся.

– В смысле не повезло? Он жив?

Свеколт и Аббатикова снова переглянулись. Ванька приготовился услышать ответ, что Бейбарсов тоже ушёл туда, где ему будет лучше.

– Жив. Но ему досталось больше, чем тебе. К тому же он сам себя ранил костью. Это в сто раз опаснее любого укуса, – сказала Ленка.

Ванька наконец оглядел комнату, в которой лежал. По отвисшим обоям он определил, что это всё тот же двухэтажный барак. Свеколт и Аббатикова вытащили его из подвала, однако переносить далеко не стали. Бейбарсова в комнате Ванька не увидел и удивлённо спросил:

– Он здесь?

– Нет, – сказала Ленка.

– А куда он делся?

– Когда мы почуяли беду (это всё Жанна, кстати!) и появились в подвале, вы оба лежали рядом, как дохленькие. Упыри как раз собирались оттяпать Глебу голову, а потом без помех заняться тобой. Мы наскоро разобрались с упырями, бросились к Глебу, привели его в чувство, но он оттолкнул нас и сразу скрылся. Не пожелал даже с нами разговаривать. Я только успела понять, что раны его крайне серьёзны.

– Но почему он не стал с вами разговаривать? Разве вы не вместе? – искренне удивился Ванька, воспринимавший всех трёх некромагов как единое целое.

Свеколт посмотрела на Аббатикову.

– Мне тоже так когда-то казалось. Некоторым это мерещится до сих пор, – с горечью сказала она.

Глава 5
О ПРАКТИЧЕСКОЙ ПОЛЬЗЕ ДВОЙНОГО МОРГАНИЯ

Дурак боится стороннего зла, а умный сам себя. И сто хмырей такую свинью тебе не подложат, какую сам в себе бесплатно вырастишь.

Медузия Горгонова. Лекции для первого курса

Таня, Лоткова и Ягун поднимались по лестнице в Большую Башню. Ратная магия только что завершилась.

– Никто не подскажет, что творится в Тибидохсе, если даже меня – заметьте, меня! – обучают ратной магии? Бабуся мне в детстве даже вилки не давала! Только ложку, и то пластмассовую! – сообщил Ягун, бодро перескакивая через две ступени.

Лоткова быстро взглянула на Ягуна. Заметно было, что этого факта биографии играющего комментатора она ещё не знала.

– У нас тут что-то происходит! Медузия, и та напугана, – сказала Таня.

Ягун, которого эта новость застигла во время очередного прыжка, сорвался со ступеньки.

– Кто напуган? Меди? Да я скорее поверю, что Великая Зуби избавилась от своей лошадиной чёлки!

– Нет, правда. В Тибидохсе неприятности. Я сама слышала, – сказала Таня, деликатно не проводя границы между «слышала» и «подслушала».

Играющий комментатор легкомысленно цокнул языком.

– В Тибидохсе вечно неприятности! Это хроническое, мамочка моя бабуся! Сколько я себя помню, тут всё всегда висело на волоске. Каждый год ожидали то трещины в Жутких Воротах, то нашествия нежити, то потопа. В результате прав оказывался всегда тот, кто спокойно жил, творил добрые дела, не гнал волну и не толок воду в ступе!

По неясной причине слова Ягуна привели Лоткову в раздражение.

– Твоя проблема в том, что у тебя вообще нет проблем, – негромко отрезала она, не глядя на играющего комментатора.

Ягун поморщился. Таня ощутила, что между Ягуном и Лотковой идёт скрытая борьба. Странно, очень странно! Ягун и Лоткова всегда представлялись Тане устойчивой парой.

На первый взгляд казалось, что главный в этом дуэте Ягун, потому что именно его хохот и его острящий голос слышны были непрерывно. «Объявляю сегодняшний день свободным от приобретательства!» – мог заявить он и уже через пять минут, забывшись, завопить: «Кстати, Кать, а новую трубу для пылесоса нам уже доставили?»

Лоткова отмалчивалась, улыбалась и внешне позволяла Ягуну играть первую скрипку. Но как ни полыхает огонь и ни сыплет искрами, всё же три четверти планеты покрыты водой и никуда от этого не денешься. Несколько раз случалось, что Таня просила Ягуна сделать что-нибудь, и тот мгновенно загорался, но Лоткова в последний момент всё переигрывала.

– Понимаешь, – оправдывался Ягун. – Должен же я уступить ей хоть в чём-то? Даже бабуся говорит, что я её тираню. Вот и сейчас я не могу ловить гарпий для Тарараха, потому что на Лысой Горе иванокупальская распродажа обуви, а одна лететь она боится. Свалится ещё в океан.

– Как может Катька – профессиональная драконболистка!!! – бояться долететь до Лысой Горы, когда туда летают даже старые ведьмы на садовых граблях??? – с досадой спрашивала Таня, не имевшая большого желания ловить гарпий в одиночку.

Ягун пожимал плечами, но всё равно летел на Лысую Гору и возвращался обратно с кучей коробок. Коробки, как цыплята за курицей, тащились по воздуху за его пылесосом. Большая часть покупок была, конечно, для Лотковой, но немалая и для самого Ягуна. Страдающий от деспотизма комментатор редко мог удержаться, чтобы не заскочить в свой любимый драконбольный магвазин и не купить что-нибудь из снаряжения.

– Бедный, бедный я мшелоимец! – каялся он.

– А что такое «мшелоимец»? – спрашивала Таня.

– Есть такой грех – мшелоимство. «Мшель» означает кошель. Но мшелоимство – это не набивание кошелька. Тут сложнее. Мшелоимство – губительная привязанность к вещам. Есть вот у меня два пылесоса, а я хочу третий, якобы самый нужный. А получу третий – захочу четвёртый – турбореактивный, с завихрительной насадкой в трубе! Кстати, я уже его хочу!

– Ну хочешь и хоти! Должна же у тебя быть мечта! – резонно говорила Таня.

– Да, но совсем не такая… Тут не всё так элементарно. Пока ты пользуешься вещью, ну вроде как зубной щёткой, не думая о ней, это ничего, терпимо. Но, бывает, прирастаешь к одной какой-нибудь штуковинке. Перстеньку, цепочке, пылесосу – неважно. Поначалу всё невинно начинается, а затем вещица впиявливается в душу и уже не отпускает её. У лопухоидов сплошь и рядом можно увидеть, как двое каких-нибудь дядечек – смирных таких послушняшек, тихих, с животиками – разбивают друг другу очки из-за поцарапанной машины. И царапина-то ерундовая, да только машина к душе приросла.

«Как у меня к контрабасу», – подумала Таня.

Ступеньки наконец закончились, и втроём они оказались в светлой гостиной Жилого Этажа.

Там уже потрескивала растопленная русская печь, на которой, задиристо толкаясь, сидело с десяток промёрзших первокурсников. У печи дежурили циклоп Пельменник и маленький, кособокий, с торчащей бородкой домовой – то ли Федюнчик, то ли Федянчик. Путаница с именем происходила оттого, что Федюнчик/Федянчик не выговаривал доброй половины алфавита.

Пельменник колол секирой дрова и бросал их в печь. Федюнчик/Федянчик же частично следил за огнём, частично за самим Пельменником. При всяком другом раскладе раздражённый циклоп покидал бы в печь галдящих первокурсников с куда большим удовольствием, чем поленья.

Такие уравновешивающие друг друга пары из циклопов и домовых опытный Поклёп Поклёпыч раскидал по всему Тибидохсу. Домовые были слишком слабосильны, чтобы раскалывать деревянные чурки, циклопы же, напротив, слишком буйствовали плотью, чтобы их деятельность могла завершиться чем-либо толковым при отсутствии внешнего управления.

– Если перестать воспринимать всё как данность, странное тут у нас местечко… Нежить всякая, домовые, призраки, циклопы, гарпии… – сказала Таня задумчиво.

– А по мне так ничего странного! Тибидохс он и есть Тибидохс. Одно большое непрерывное удивление, – философски отвечал играющий комментатор.

– Это ты у нас – одно большое непрерывное удивление! – Лоткова с непонятной досадой отвернулась и ушла к себе в комнату.

Таня запомнила прощальный взгляд, который она бросила на Ягуна. В глазах Лотковой застыла некая определённая, крайне невесёлая мысль.

– Что с ней такое? – спросила Таня.

– Да так. Всякие женские фокусы, мамочка моя бабуся! – сердито отвечал Ягун. – Если бы мне кто-нибудь сказал, что где-то на свете есть девушка без фокусов, я бы босиком побежал за ней на край земли, вцепился бы в неё обеими руками и никогда бы не отпускал! Но это исключено. Проще найти розового пингвина с голубыми глазами.

– Я серьёзно. Она чего-то от тебя хочет, – сказала Таня.

Ягун ухмыльнулся.

– Только строго между нами. Хорошо? Слышала такую лопухоидную песенку: «Обручальное кольцо не простое украшенье»? Вот и она тоже слышала. Я бы даже сказал – переслушала.

Таня не поверила своим ушам.

– Что, серьёзно? А ты?

Играющий комментатор переступил с ноги на ногу и принялся ожесточённо чесать нос.

– А я, понимаешь, ещё не созрел…

– Разлюбил, что ли?

– Почему разлюбил? Да я за Катьку, если надо, даже Гломова по стене размажу! Просто я не собираюсь ни перед кем отчитываться. Что такое, если разобраться, брак в нашем магическом варианте? Пошлая гражданская процедура. Ты семенишь на мокрых лапках и ставишь Лысую Гору в известность, что любишь такую-то. Ну пришлют они ведьмака с синим носом, который проштампует нам лбы невидимой печатью и заставит расписаться в книге. И что? Если люди порядочные, они и так вместе. Если нет, никакая Лысая Гора их отношений не спасёт.

Играющий комментатор говорил бодро, почти заученно. Похоже было, что он уже раз десять озвучивал свои аргументы Лотковой, вот только едва ли её убедил.

– По-моему, ты сам запутался. А если появятся дети? – спросила Таня, которой Гробыня недавно нагадала на куриной лапше, что у неё, Тани, будет четверо и все мальчики.

– Ну и замечательно! Хоть пятьдесят человек! Только где ты видела детей, которым нужны не любовь и забота, а штамп на родительском лбу! «Ах, мамочка! Вы с папочкой не проштампованы! Сейчас я упаду с горшка и проломлю себе голову!» – ехидно сказал играющий комментатор.

– Не придуривайся, Ягун! На самом деле ты вовсе не такой осёл, каким пытаешься казаться! – отрезала Таня, с подозрением поглядывая на феноменальных размеров уши играющего комментатора. – При чём тут эти штампы? Девушке нужны проявления любви и уверенность! Определённость ей нужна! Если же ради тебя не идут даже на малую жертву, а вместо этого принимаются разглагольствовать – это уже скверный признак. Я Катьку прекрасно понимаю.

На правах старой боевой подруги она могла позволить себе быть искренней. Но Ягуна Таня не убедила.

– Женщинам нужны мозги, а не уверенность. Это только кажется, что для женщин главное – любовь. Любовь – это основное блюдо, вроде картошки какой-нибудь, а жалобы – десерт. Отними у женщин возможность стонать и быть несчастными, и они не захотят никакой любви, – заявил он.

Таня повнимательнее вгляделась в Ягуна и неожиданно засмеялась.

– Чего ты ржёшь? – спросил Ягун.

– Если я что-то понимаю в людях, не пройдёт и полугода, как у Ягге появится невестка! – сказала Таня.

– Почему это? Да ни за что!

– Катька не только красивая, но и упорная. А ты хоть и прёшь как танк, и из пулемётов стреляешь, да только у танков дизель быстро заканчивается. Едва танкист вылез с пустым ведром и, озираясь, побежал в кустики, тут его цап под белы ручки и доброе утро, господин Лотков!

* * *

На обед Таня шла с Пипой. Круглая как шарик Пенелопа катилась впереди, на ходу ухитряясь вещать сразу по двум зудильникам. На одном висела неизменная тётя Нинель, в другом же прыгало нервическое лицо папули, вечного председателя В.А.М.П.И.Р. и прочих потусторонних организаций.

За Пипой брёл верный Генка Бульонов, на челе читалось глубокое нравственное удовлетворение от того, что у него такая замечательная во всех отношениях девушка.

Ощущалось, что Пипа счастлива и довольна как собой, так и миром. Ещё полгода назад она упорно худела и замучивалась подбирать себе одежду, зато теперь наступил счастливый момент примирения с собственным телом. Толщина стала её визитной карточкой, и каждый лишний килограмм только добавлял на карточку позолоты – не более.

Когда однажды залетевшая в Тибидохс Зализина брякнула: «Да ты тяжелее Бульона на центнер с гектара!», Пипа даже не разозлилась и хладнокровно отвечала: «Ну и что? У него ноги как циркуль и каждый шаг километр, а я всё равно быстрее качусь!»

Дочь дяди Германа освоила важнейшее правило взрослой жизни. Если не можешь спрятать физический порок – преврати его в достоинство. Лишь то надёжно спрятано, что лежит на глазах у всех. Осмыслив этот простой принцип, Пипа умиротворилась и радостно каталась по коридорам Тибидохса вслед за высоченным Бульоновым.

Единственное, в чём Пипа не делала заметных успехов, была магия. Дар по-прежнему пробуждался у неё, только когда Пипа бушевала и выходила из себя. В эти минуты Большая Башня тряслась и содрогалась, а двери Жилого Этажа распахивались в противоположную сторону, точно их выворачивал незримый сквозняк.

«Ох уж эти интуитивщики! Что Пипа, что Кирьянов! У меня от них мигрень!» – морщась, стонала Великая Зуби и требовала у Ягге срочно выписать Пипе успокаивающего.

Под конец, утомлённая одновременной беседой с папулькой и мамулькой, Пипа состыковала оба зудильника экранами, столкнув дядю Германа и тётю Нинель нос к носу, что немало тех озадачило, поскольку в Москве они сидели по разным комнатам огромной своей квартиры и встречались лишь изредка.

– Пусть хоть так пообщаются! А то жалуются мне друг на друга, надоели! – пояснила Пипа Тане.

– Они что, поссорились? – спросила Таня.

Пипа дрогнула щеками и возвела глаза к потолку.

– Не то чтобы поссорились. Но старичкам вечно надо на кого-нибудь пообижаться. Если же никого поблизости не подворачивается, они дуются друг на друга. Сил-то много ещё, а гнобить некого!

– А Халявий?

– Ага, поймаешь его! Отожми карман домкратом. Халявий вечно по клубам шляется, а домой является только для того, чтобы чего-нибудь украсть.

Пипа посмотрела на Генку, и к губам у неё прилипла коварная ухмылочка.

– То ли дело родители Бульона! Они за годы совместной жизни до того унифицировались, что папу от мамы отличишь лишь по лысине и хрустящим коленкам! Они вместе ходят, вместе улыбаются, даже на вопросы отвечают одинаково! Когда они узнали, что мы с Геночкой вместе, то воскликнули: «Ужас какой!» Не «Какой ужас!» заметь, а именно так – «Ужас какой!»

Генка вздохнул. Было заметно, что он обиделся на Пипу за характеристику родителей, но перечить не смеет. К тому же спорить с дочкой Дурневых было бесполезно. Она тарахтела как швейная машинка, у Бульонова же слова склеивались одно с другим медленно. Кроме того, Пипа вечно забывала, что сказала за пять минут до того. Вот и получалось, что, когда Бульонов начинал с ней спорить, Пипа уже искренне недоумевала, чего он разбухтелся и по какому поводу. Нигде не задерживаясь, мысль её кавалерийским галопом проносилась совсем далеко, так что дискутировать приходилось с ментально отсутствующим собеседником.

– Ну всё-всё! Мир! Вечно дуется как баба! Идём! – Пипа звучно чмокнула Бульона в щёку и потянула его за собой.

Генка грустно потащился следом. На лице его запечатлелось недоумение человека, который никак не может определиться: обижаться ему или нет. Результат колебания был предсказуем. Решение Бульона проявить характер отодвинулось до очередного раза и перешло в то, во что всегда переходят отложенные решения, а именно в ничто.

* * *

Зал Двух Стихий постепенно наполнялся проголодавшимися учениками. В воздухе витало ожидание обеда. Деревянные ложки нетерпеливо подпрыгивали и стучали о столешницы, воспринимая общее нетерпение. Белозубые молодцы из ларца ухитрялись быть сразу везде. Казалось, они троятся и даже четверятся. Со скоростью, едва поддающейся глазу, они носились между столами, расстилая самобранки бесконечно выверенным и точным броском.

Поклёп, с утра улетавший в Центральную Россию, вернулся в Тибидохс с курчавой темноглазой девочкой лет одиннадцати. Девочка, вероятно, новая ученица, шла позади завуча, сунув руки в глубокие карманы своих слишком просторных бежевых брюк. Вид у неё был независимый. Тибидохс с его готическими башнями, Лестница Атлантов, грозный караул циклопов и утробная, непрерывная дрожь стен над Жуткими Воротами не вызывали у неё даже лёгкого любопытства. А ведь всё это она видела впервые!

Краснолицый, с обледеневшими бровями Поклёп то и дело нетерпеливо оглядывался на свою спутницу и тихо кипел, однако на открытый взрыв не отваживался.

«Странное дело! – подумала Таня. – Обычно Поклёп всех давит, а тут он сам придавленный. Будто его морально уронили, а отряхнуть забыли».

– Сама найдёшь где сесть! Добро пожаловать в Тибидохс! – буркнул Поклёп и ушёл.

Оказавшись в Зале Двух Стихий, девочка сразу забилась в угол. Там она и сидела, нахохлившись, похожая на больную ворону.

Разумеется, Таня, с детства подбиравшая всевозможных птичек, собак со сломанными лапами и контуженных хомячков, не смогла остаться в стороне.

– Привет! Тебе помочь? – сказала она, подходя.

Таня считала своей обязанностью ободрять всех новичков Тибидохса, как некогда старшекурсники ободряли её саму. Услышав вопрос, девочка повернулась и пристально посмотрела на Таню, точно укусив её глазами. Затем лениво отвернулась.

Таня попыталась снова окликнуть её, но на этот раз не удостоилась даже взгляда.

– Что это с ней? Она меня в упор не замечает! – обиженно сказала она Ягуну.

Ягун, как всегда, был в курсе всего, что непосредственно его не касалось.

– Это Марина Птушкина. Понимаешь? Та самая Птушкина! – объяснил он.

– В каком смысле «та самая»?

– А, ну ты ещё не в курсе! Сарданапал рассказывал бабусе о её феномене. Она видит развитие всех отношений наперёд.

– Это как? – Таня недоумевающе моргнула.

– Ну примерно так: она взглянет на человека и отчётливо понимает, что будет у неё с ним дальше. Всю перспективу. Допустим, человек никогда и ни в чём не будет ей полезен. А раз так, то зачем изначально тратить слова, усилия, внимание? Лучше сразу с ним не поздороваться и сэкономить впоследствии кучу времени. Такая вот логика у этой Птушкиной.

Таня с удвоенным интересом уставилась на новенькую. Вездесущие молодцы из ларца успели уже посадить её за один из столов, и теперь новенькая уплетала бутерброд с колбасой. Хлеб Марина сразу метнула жар-птицам, а колбасу держала обеими руками и обгрызала очень необычно, кругами, постепенно добираясь до сердцевины.

– Если отбросить детали, неплохой врождённый дар. Сразу отсекаешь все тупики, – сказала Таня.

Большая часть её жизни проходила в непрерывных колебаниях. А тут – раз! – и полная ясность. Есть чему позавидовать.

Ягун считал иначе.

– А по-моему, ничего хорошего в её даре нет. Он какой-то изначально тупиковый. Посмотри, какая она кислая, равнодушная. Ей уже заранее всё неинтересно. Прям не живёт, а влачит свои кости по давно надоевшей дороге. Человек же должен жить, а не доживать, мамочка моя бабуся!

За обедом Таня, Ягун и Лоткова сидели за магспирантским столом, расположенным прямо напротив преподавательского. Отсюда Тане было во всех подробностях видно, как грозный Поклёп Поклёпыч, шевеля бровями, вылавливает гренки из супа, а Великая Зуби незаметно перекладывает Готфриду Бульонскому мясо из своей тарелки. Мило так и очень семейно.

Медузия Горгонова помещалась слева от Готфрида, прямая, строгая и суровая. Нет, она не ела. Слово «есть» было слишком плебейским применительно к ней. Медузия вкушала. Казалось, вилка и нож являются продолжением её изящных рук. Отливающий медью нимб полукругом пылал над мраморным лбом.

Никакого беспокойства, никакой тревоги невозможно было прочитать на её лице. Да, Медузия умела держать себя. Казалось, вспыхни сейчас в Зале Двух Стихий пламя или прорвись из-под мозаичного пола легионы нежити, Медузия сперва аккуратно доест мясо, затем тщательно свернёт салфетку, отодвинет стул и лишь затем вступит в бой.

Но Таню было уже непросто обмануть. Она вновь, как и тогда, в подвале, у ниши с копилкой Древнира, ощутила, что сквозь панцирный учительский облик всё явственнее проглядывают живые люди с их слабостями. Она не могла не видеть, что с каждым днём пропасть между магспирантами и преподавателями, казавшаяся прежде непреодолимой, становится всё уже, в то время как пропасть между магспирантами и учениками, напротив, растёт. Тане сложнее уже было понимать шумливых десятилеток, поднимавших воробьиный гвалт из-за всякого пустяка, вроде маннокашной скатерти или переставленной лекции, чем преподавателей, которые становились ей всё ближе и понятнее.

Корабль времени всё дальше отходил от пристани детства, унося её. И вот она стоит наверху, на палубе, и смотрит на полоску воды, которая становится всё шире. Хочется закричать, броситься в воду и вплавь вернуться на берег, но лишь одна мысль удерживает: «А кто сказал, что там, дальше, на другом берегу, будет хуже?»

Неугомонный Ягун хохмил над Недолеченной Дамой, подбивая её заказать в он-лайн-магазине гроб с иллюминатором и электрическим звонком. Дама, явившаяся к обеду в тёмной вуали и ронявшая кислые слёзы в тарелки первокурсникам, таинственно отмалчивалась. Она была как блоковская незнакомка: любила шастать по злачным местам, но не вступала в разговоры с подозрительной публикой. Всё же заметно было, что она заинтригована. К гробам Дама испытывала непреодолимую слабость, необъяснимую для существа, которому и хоронить уже было нечего.

– А куда делся Тарарах? – внезапно спросил Ягун, оставляя Недолеченную Даму в покое.

– Как куда? – не поняла Таня.

– Ну, его ни за завтраком не было, ни вчера за ужином. Довольно смело для мужчины во цвете лет, богатырского телосложения. По себе знаю, – заявил Ягун, всякий разговор умевший вырулить на себя.

– Он не простужен, нет? – озаботилась Таня.

Ягун едва не поперхнулся от смеха.

– Тарарах-то? Да начхать питекантропам на все инфлюэнцы с самой насморочной точки зрения! Максимум у них случится острая дискуссия с саблезубым тигром на тему, кто первый обнаружил удачную пещеру.

За отсутствием других вариантов Таня решила, что Тарарах не приходит, потому что у него много пациентов. Или, что тоже вероятно, подобралась такая звериная компашка, которую невозможно оставить без присмотра, чтобы кто-нибудь кого-нибудь не употребил в пищу. Тане вспомнилась известная логическая загадка про волка, козу и капусту, которых мужику нужно перевезти в лодке на другой берег реки так, чтобы волк не съел козу, а коза – капусту. Ну а в лодку, разумеется, можно погрузить только кого-то одного.

Зная, что к еде питекантроп подходит серьёзно и не любит размениваться на всякие супчики, блинчики и бульончики, она выпросила у молодцев из ларца внушительных размеров окорок и сразу после обеда понесла его Тарараху.

* * *

К её удивлению, дверь Тарараха оказалась запертой. Тане это не понравилось. Обычно Тарарах не стремился к одиночеству. Руки у Тани были заняты окороком. Она повернулась и принялась стучать в дверь пяткой. Тарарах не открывал, хотя Таня и ощущала, что он стоит совсем близко и сопит.

– Что ты пыхтишь, как старая бабулька, боящаяся почтальона? – не выдержала Таня.

Несмотря на громадную, четырёхзначным числом выражавшуюся разницу в возрасте, с Тарарахом невозможно было общаться на «вы». По его собственному уверению, в пещерные времена «вы» не употреблялось. Чаще «ты» или «эй, ты!» Причём нередко после очередного «эй, ты!», прозвучавшего где-нибудь в засаде у оленьего водопоя, один из собеседников отправлялся туда, куда Макар мамонтов не гонял.

За дверью обиженно завозились. Тарарах понял, что таиться бесполезно.

– Кто там?

– Да я это! Я! – с гневом крикнула Таня.

Тарарах наконец узнал её, открыл и просунул в щель голову, будто желал убедиться, что Таня одна.

– Привет! – сказал он, настороженно озирая коридор за её спиной.

– Здрасьте!

– Ты одна?

– Она под моей охраной! В нашей семье девушки одни не ходят! – проскрипел перстень Феофила Гроттера.

Таня сунула руку в карман в надежде, что в темноте старик быстрее заснёт.

– Я принесла окорок. Ягун решил, что ты вознамерился уморить себе голодом, – сказала она питекантропу.

Тарарах голодными глазами уставился на окорок и за рукав втянул Таню в берлогу.

Пахло в берлоге как в прицепе бродячего цирка. У камина валялась задняя нога вепря. Другая нога, обглоданная, торчала из клетки с хищниками. Всё свидетельствовало о том, что безнадёжными больными далёкий от сантиментов Тарарах кормил тех, что шли на поправку.

Выли в вольере волки-альбиносы, покусанные оборотнем и находившиеся под карантинным наблюдением. Страдая от блох и дурного пищеварения, грузно ворочался в массивной клетке тонкий и изящный принц, некогда превращённый колдуньей в медведя.

Для обратного превращения медведя в принца требовалось, чтобы одна из потомственных принцесс, всерьёз озабоченная идеей династийного брака, провела с ним в клетке три дня и три ночи. Желающие, как ни странно, изредка встречались, но сложность состояла в том, что от берложного образа жизни характер юного принца стремительно портился. И сейчас, если приглядеться, в углу клетки можно было разглядеть пару характерных, истинно царственных женских черепов. Принц, похоже, пытался остаться холостяком.

Питекантроп с усилием задвинул засов и, точно не доверяя ему, мнительно подёргал дверь.

– Сарданапал знает, что ты здесь? – спросил он.

– Нет.

– А Медузия?

– Тоже нет.

– Ты уверена?

– Да что с тобой такое? К тебе уже нельзя пойти, не предупредив Медузию? – не выдержала Таня.

Лицо Тарараха пошло пятнами, вроде тех, что бывают на дозревающем в ящике краснодарском помидоре.

– Да нет. Только тут такая штука! Я вроде как задумал посидеть немного один, обмыслить кой-чего… Так что ты это, Танюха, не обижайся… когда надо будет, я позову, не подумай чего… – забормотал он.

Таня, улыбаясь, наблюдала, как огромные ручищи мнут медвежью шкуру. Порочное искусство лжи было в совершенстве освоено миром многим позже рождения Тарараха, и, как следствие, бедный питекантроп совершенно не умел лгать. Любая тайна высвечивалась на его лице столь явственно, словно её вывели на небе буквами размером с гору.

«Не успокоюсь, пока не узнаю, в чём тут дело! У Тарараха от меня секретов никогда не было и никогда не будет!» – сказала себе Таня.

– Угу… угу… угу… Обмыслить – это дело полезное! А теперь ты, может, скажешь, кому ты поклялся молчать? – настойчиво спросила Таня.

Глаза Тарараха наполнились горестным недоумением разоблачённого разведчика. Бедняга понял, что засветился, но так и не понял, каким образом. Человек с большими буквами на лбу обычно не может читать их сам.

– Слушай, помнишь, ты проспорил мне желание, когда утверждал, что я поймаю купидона сачком для бабочек?

Тарарах кивнул.

– Так вот, я желаю знать, что за тайна и кому ты поклялся! – настойчиво повторила Таня.

Питекантроп развёл руками и убито показал на рот.

– А, ну ясно! С тебя взяли Разрази громус! – понимающе кивнула Таня. – Ты поклялся не говорить о чём-то или не моргать?

Тарарах отважно заморгал, демонстрируя, что моргать он может сколько влезет.

– Ну и замечательно! Говорить тебе ничего и не придётся! Давай так: один раз моргнёшь – «да». Два раза – «нет». Договорились?

Лицо Тарараха выразило сомнение в блистательности затеи.

– Верь мне! Никто так не умеет обходить ловушки хитрых преподов, как хорошие девочки со светлого отделения, попавшие в дурную компанию. Это тайна от меня? Что-то личное?

Из морганий Тарараха Таня заключила, что ничего особенно личного в тайне искать не стоит.

«Значит, это обычная тибидохская тайна от учеников! А магспирантов преподы, естественно, причислили к ученикам. Всем стариканам разница между учениками и магспирантами кажется мизерной», – с обидой поняла Таня.

– Кому ты поклялся? Сарданапалу? – продолжала распутывать она.

Тарарах моргнул два раза.

– А, ну тогда понятно кому! Не будем упоминать имени, чтобы лишний раз не тревожить даму с шипящими волосами.

Тарарах позабылся и, вместо того чтобы моргнуть, кивнул. Воздух опасно сгустился. По нему пробежала серебристая нить молнии.

– А вот кивать не надо! Только моргать! – поспешно предупредила Таня, которой были известны все лазейки в Разрази громусе. Она дождалась, пока молния погаснет, и продолжила:

– Тебя попросили что-то спрятать в берлоге? Ты поклялся сидеть здесь, не отлучаться и никого не впускать?

Тарарах сердито моргнул. Таня поняла, что поручение ему совершенно не нравится. Сторож, конечно, профессия интересная, но активного Тарараха, у которого были дела по всему Буяну, никак не устраивало тупое убийство времени.

– А как же твои занятия у младших курсов?

– Меня заменяет Поклёп Поклёпыч! – мрачно произнёс Тарарах, сообразив, что одними морганиями это уже не выразить. Да и секрет явно касается не этого.

– Воображаю, как все ученики обрадовались, когда вместо любимой ветеринарной магии пришлёпал Поклёп с журналом под мышкой и глазками в кучку! «Все открыли тетради! За взгляд в сторону – смертная казнь! За улыбку – сверление ледяными буравчиками! За громкое дыхание вне очереди – поджаривание искрами! Эй ты, мелкий, кончай спать! Была команда «утро!»

Передразнивая Поклёпа, Таня быстро оглядела берлогу. Стены покрывала привычная копоть, в которой были процарапаны сцены охот на оленей и зубров. Коллекция палиц и пещерных топоров висела на прожжённой шкуре саблезубого тигра, который, как Тане было точно известно, умер своей смертью, хотя Тарарах порой и принимался утверждать, что задушил его голыми руками.

У питекантропов свои представления об истине. Кто первый похвалится, что убил мамонта, тот его и убил. Правда, существует техническая сложность, ограничивающая самых неудержимых хвастунов: убитым мамонтом полагается делиться с другими охотниками племени. В противном случае племя решит, что его развели на мамонта и включит простой пещерный счётчик. Типа убил ты мамонта или нет – дело твоей совести, но ты его нам должен.

Таня перевела взгляд на низкую, окованную железом дверь в глубине берлоги. Ей было известно, что за ней Тарарах держит самых опасных пациентов. Тех, кто замораживает взглядом, плюёт ядом, испепеляет дыханием или что-нибудь в этом роде.

Таня рискнула шагнуть к двери, но питекантроп поспешно схватил её в охапку, без церемоний оттащил и вновь поставил на ноги.

– Это туда ты никого не должен впускать?

Тарарах замигал как неисправный семафор на дачном переезде и даже отважился пробурчать, что ежели бы кто поумнее был, он бы сюда не совался. Однако Таня не намерена была сдаваться. Любопытство глодало её, как голодный волк гложет кость.

Таня задумалась, прикидывая, как поступил бы на её месте Ягун. Она взяла с каминной полки окорок и качнула им в воздухе.

– Хорошая дубина! Как ты считаешь, можно ею кого-нибудь оглушить? Сторож, лежащий без сознания, это почти пропуск на склад, – сказала она, многозначительно глядя на Тарараха.

Таня размахнулась и очень аккуратно опустила окорок питекантропу на голову.

– Вот тебе за проспоренное желание! – сказала она.

Тарарах сердито посмотрел на неё, взмахнул руками, сделал несколько заплетающихся шагов, и во весь рост рухнул на пол. Потом, уже, видно, из последних сил, переполз на тёплые шкуры у камина, где и затих. Чтобы питекантропу не очень грустно было лежать без сознания, Таня положила рядом с его рукой окорок и шагнула к низкой дверце в стене.

Замка на ней не было – лишь засов. Таня с усилием отодвинула его, открыла дверь и вошла, выпустив осветительную искру, чтобы скорее сориентироваться в полутьме.

* * *

В клетке, вытянувшись, лениво лежал огромный, грязно-жёлтого оттенка сфинкс. Зелёная искра отразилась в его плоских, пусто-бездонных зрачках, продолжавших гореть даже после того, как она погасла. Выпустить следующую искру Таня не отважилась.

Утверждать, что все сфинксы похожи, так же глупо, как считать, что все собаки одинаковые. Так и у этого сфинкса не было ровным счётом ничего общего с тем золотым сфинксом, что жил на дверях кабинета главы Тибидохса и угрожающе рычал, когда кто-то пытался проникнуть без приглашения.

Всякому первокурснику Тибидохса, с грехом пополам одолевшему второй семестр, известно, что сфинксы бывают трёх основных разновидностей: египетские, греческие и ассирийские.

Египетские сфинксы – мрачные существа с головой человека и телом льва или собаки. Это сфинксы-часовые. Их назначение – оберегать вверенные тайны.

Греческие сфинксы чем-то смахивают на египетских, но у них женская грудь и кожистые крылья. Быть может, потому, что там, где у египетских сфинксов трагизм, у этих – мелодрама. Греческие сфинксы упорно загадывают путникам всегда одну и ту же загадку и убивают всегда вынужденно, с сожалением роняя пару слезинок на тело того, кто в детстве не читал мифов.

И, наконец, совсем особняком стоят сфинксы-ассирийцы – суровые и молчаливые сфинксы с твёрдой, прямой, точно зачехлённой бородой и мощными передними лапами. В чём высшее назначение ассирийского сфинкса, доподлинно не известно никому.

Этот сфинкс по всем признакам был «ассирийцем». Плоские глаза сфинкса смотрели на Таню с мудрой скукой. В них прочитывались ум и бесконечное презрение ко всему живому, слабому и трепетному. Это был ум пустой, несозидательный и перечёркивающий. Ум, никого не любящий и замкнутый на себе. Ум, не считающий себя злом, но настолько вытеснивший из себя всякое добро, что ничем иным он попросту не мог быть.

На краткий миг сознание Тани и сознание сфинкса соприкоснулись. Тане почудилось, будто искра её «Я» провалилась в озеро с бесконечно тёмной, тягучей, липкой жижей и едва не погасла в нём.

Медлительный и необъяснимый животный ужас парализовал Таню. Это был смертный и немой ужас рыбы, попавшей в ультразвуковую волну атакующего дельфина. Ужас мыши, завороженной движением змеи. Тане казалось, что даже если она просто пошевелит пальцем, произойдёт нечто ужасное.

Феофил Гроттер что-то пробурчал и выпустил несколько ярких искр. Одна из них ударила в дверь, которую Таня неосторожно прикрыла за собой. В проход хлынул свет. Сознание сфинкса с неудовольствием отпрянуло. Нет, света сфинкс не боялся, но было заметно, что тьма устраивает его значительно больше.

Сфинкс поднялся и, потянувшись на передние лапы, как пёс, ухмыльнулся Тане мертвенным и узким ртом.

Таня всё никак не могла оторвать взгляда от его лица, прилипнув к нему, точно к раскалённой сковороде. Странное было лицо у этого сфинкса. Сомнительно, что ассирийское, если забыть о бороде. Подбородок бабий, слабый, оплывший. Брови густые. Веки припухшие. Щёчки дрябленькие, румянившиеся пятнами. Рот рыбий, тонкий, но выразительный. Веки тяжёлые, точно сизой кровью налитые.

Голос у сфинкса был жирным, точно смазанным салом, но одновременно бархатным и вкрадчивым. Казалось, он пробирается в сознание, как сколький блестящий змей в стеклянную нору.

– Подойди, маленькая Гроттер, второе лицо Чумы-дель-Торт! Я знал, что ты придёшь! Тебе не надоело тянуться к свету, когда вся ты опутана тьмой? Кого ты обманываешь? Подойди ко мне, и тьма примет тебя! Ты рождена, чтобы пить мрак и дышать мраком!

Таня попятилась, оценив справедливость фразы Тарараха, что «ежели бы кто поумнее был, он бы сюда не совался». И зачем она давила на беднягу питекантропа? Так ли нужна была ей эта действительно страшная и неприятная тайна? Её намерение покинуть тесную комнату за низкой дверью не осталось для сфинкса незамеченным.

– Ты куда, дочь, внучка и правнучка ведьмы? – вежливо удивился сфинкс. – Оставайся со мной! Поверь, я дам тебе гораздо больше, чем любой увечный свет. Подумай сама, чем занимается свет? Вечно требует у всех самоограничения, жертв, мук! Я же дам тебе всё, сразу и совершенно бескорыстно! Самые преданные слуги мрака получаются обычно из светлых магов.

– Почему? – спросила Таня с испугом.

– Ну как почему? Всё просто. Тёмным магам доверять нельзя. Они нравственно увечны и предают всё, к чему прикоснутся. От изменников дурно пахнет. Их можно использовать, но нужно постоянно быть начеку… Не так ли? А теперь подойди ко мне! Ну!

Завороженная медоточивым звучанием голоса, Таня неосознанно потянулась к сфинксу, с восторгом глядя в его пустые глаза, но другая, неопутанная часть её души рванулась назад, предупреждая об опасности. Тане захотелось крикнуть, позвать Тарараха, но она подумала, что это бесполезно. Питекантроп ничего не сделает. Сражаться надо самой.

На секунду всё повисло на волоске, но потом здоровая, осторожная часть личности постепенно, медленно, болезненно начала перевешивать. Таня сделала ещё один маленький, едва заметный шаг назад.

– СТОЯТЬ, Я СКАЗАЛ! СТОЯТЬ! – в ярости взревел сфинкс.

Он понял, что проиграл. Вся вкрадчивость слетела с него как шелуха. Человеческое лицо, столь странно прилепленное к звериному телу, исказилось.

Уже не скрываясь, Таня бросилась к двери. Она не уловила мгновения, когда сфинкс прыгнул. Лишь увидела, как грязно-жёлтое, с клочьями шерсти брюхо распласталось над ней в воздухе. Поняв, что не успевает выбежать и захлопнуть за собой дверь, Таня машинально выбросила вперёд руки, чтобы хоть так защититься от разъярённого человекозверя. Попутно она пыталась вспомнить что-нибудь из недавних заклинаний ратной магии, понимая уже, что так быстро ничего в памяти не нашарит. Казалось, сфинкс неминуемо должен был сбить её с ног, лапами сломать позвоночник, сорвать с плеч голову, но ничего этого не произошло.

Всего десяток сантиметров разделял их, когда между сфинксом и Таней выросла незримая стена. Ударившись о неё, сфинкс сполз вниз, нанося резкие удары лапами и тщетно пытаясь разодрать преграду когтями. Из угла синих губ струйкой текла слюна.

«Вот почему он хотел, чтобы я подошла сама! Знал, что самому ему меня не достать!» – поняла Таня.

Сфинкс остыл так же внезапно, как и вспылил. Перестав раздирать когтями неведомую преграду, он лениво потянулся и хладнокровно разлёгся в клетке.

– Ты всё равно придёшь ко мне, маленькая Гроттер! – сказал он, продемонстрировав в зевке крупные синеватые зубы.

Выскочив, Таня захлопнула за собой дверь, поспешно задвинула засов и, внезапно обессилев, опустилась на пол. В груди защемило, и она смогла сделать вдох лишь тогда, когда перед глазами всё потемнело.

Услышав щелчок засова, Тарарах, лежавший в обнимку с окороком, пробормотал окороку нежное: «Подожди меня!» и повернулся к Тане. Едва увидев её лицо, питекантроп перестал валять дурака. Он сорвался с места, подбежал к ней, присел на корточки. На его лице медленно, точно проявляясь на фотобумаге, проступали гнев и жалость.

– Ах, дурак я, дурак! Бить меня надо, да некому! – крикнул он смешным, нелепым, совсем не своим голосом, отодвинул засов и, размахивая руками, метнулся за низкую дверь.

Таня слышала, как там, внутри, Тарарах орёт на сфинкса и даже, кажется, чем-то в него швыряет.

«А ведь Тарарах совсем его не боится! И именно потому, что не боится, сфинкс не имеет над ним той же власти, что надо мной!» – подумала Таня отрешённо.

Голос Тарараха прорывался к ней будто через толстое одеяло. Не испытывая ни удивления, ни облегчения, лишь бесконечную усталость, она доползла до шкур, только что покинутых питекантропом, и легла на них. Старые шкуры уютно пахли многолетней берложной пылью.

– За счастье и радость не надо платить страданием. А за удовольствия и любопытство обычно только страданиями и платят, – назидательно произнёс перстень Феофила Гроттера за мгновение до того, как Таня отключилась.

Глава 6
СТАРЫЙ ВРАГ ДРЕВНИРА

Тупик – это не когда нет выхода. Тупик – это когда нет желания его искать.

Леопольд Гроттер

Таня очнулась от жары. Опасаясь, что она замёрзнет, питекантроп не только накрыл её пятью шкурами, но развёл такой огонь, что будь Таня снегурочкой, она превратилась бы непосредственно в пар, минуя стадию воды.

Тарарах ненавидел мелочиться, как ненавидел он и ускользающую полущедрость. Всё, что питекантроп делал, он делал с размахом. Если выставлять на стол, так всё, что есть в берлоге. Если жертвовать ради друга, так жизнью, а не треснувшей тарелкой, которая самому не нужна. Все полумеры, блеянье и лукавые отсрочки – это формы лжи.

«Мало – это нисколько. Есть только три стадии – много, крайне много и в самый раз!» – радостно утверждал питекантроп.

Тарарах сидел рядом на корточках и, сильно склонившись вперёд, озабоченно разглядывал лицо Тани. Ещё до того, как Таня открыла глаза, он потерял терпение, встал и чуть враскачку стал ходить из угла в угол.

– Сказано же было: помалкивать! Клятву взяли с осла: сиди, сторожи и цыц, а он – ля-ля-ля! Башка баранья! Чтоб мне вдоль лопнуть и поперёк срастись! – не то бормотал, не то чихал Тарарах и, не замечая, делал смешную отмашку правой рукой, точно хлопал ладонью по невидимой столешнице.

Таня, не шевелясь, наблюдала за Тарарахом. Она ощущала себя безумно уставшей. Такой уставшей, что даже следить глазами за бегающим питекантропом не могла и вновь закрыла их. Собственное тело, вытянутое на лежанке, казалось чем-то чужеродным, посторонним, нелепым. Руки, ноги, пальцы на руках – что они? зачем они нужны? почему?

Мысль была такой убийственно равнодушной, такой чужеродной, что Таня испугалась и бесцеремонным пинком воли заставила себя повернуть голову. Дверь, ведущая к сфинксу, вновь была заперта. Шагах в двух Таня увидела Ягге, которая пыталась открыть зубами зелёный пузырёк с узким горлышком. Кроме того, за клеткой с медведем стоял ещё кто-то. Таня отчего-то решила, что Ягун.

– Как она? – озабоченно спросил у Ягге Тарарах.

– Перестанешь бегать, так, глядишь, и выживет, – язвительно сказала Ягге.

Старушка наконец справилась с пузырьком, накапала на сахар и протянула кусок сахара Тарараху.

– На, съешь!

Тот, шагнувший было к Тане, изумлённо застыл с куском сахара в руках.

– Разве это мне? – удивился питекантроп.

– У неё губы не синие. Ешь, тебе говорят! Бессмертный ты наш!

Тарарах послушался и с хрустом разгрыз сахар здоровенными зубами.

– Что это? Магия какая-нибудь?

– Обычнейший валокордин!

Тарарах перестал работать челюстями.

– Зачем он мне?

– Жуй-жуй, буржуй! Такие здоровяки, как ты, на деле самые хрупкие. Пока тощий болеет, здоровяк уже бродит с зонтиком по Эдемскому саду и ищет, перед кем похорохориться своим здоровьем.

Тарарах отмахнулся и снова забегал. Ягге решительно встала у него на дороге и заставила-таки проглотить сахар. Пока Тарарах глотал, Ягге задумчиво коснулась пальцем его плеча, затем обмотанной вокруг пояса шкуры и спросила:

– Родной, ты знаешь, я тебя люблю. Не обидишься, если спрошу: ты когда-нибудь моешься?

Питекантроп засопел.

– Как не моюсь? А заплывшего моржа летом кто в бухте ловил? – спросил он.

Ягге покорно кивнула. В тоне Тарараха было столько искреннего недоумения, что даже упрямой маленькой Ягге было понятно – переубеждать его бесполезно.

– И то верно. Мыться – только счастье смывать, – кротко согласилась она.

Таня не выдержала и расхохоталась. Ягге и Тарарах одновременно повернулись к ней.

– Очнулась! – заорал Тарарах.

– Вот видишь, перестал бегать и сразу результат! – подтвердила Ягге.

Она подошла к Тане, присела рядом на лежанку и провела по щекам вдруг возникшим в руке мятным веником. Таня ощутила, как её вновь, капля за каплей, наполняют силы.

Ей захотелось смеяться, а раз так, то захотелось и жить. Ягге удовлетворённо кивнула, и веник исчез из её ладони.

– Кажется, основные дыры я залатала, но всё же тебе не стоило его бояться! – сказала Ягге укоризненно. – Эти негодяи пьянеют от страха, как садисты от крови. Тут тот же закон, что с собакой, которая на тебя лает – пока ты не испугался и не побежал, она тебя не тронет. Но и заигрывать с ней не стоит. Льстить, сюсюкать, протягивать руку. Это тоже косвенный признак страха. С тем же, кто устрашился, можно сделать всё, что угодно.

Таня отодвинулась подальше от камина.

– Уф! Ну и жара! Было бы мудрее, если бы ты не выпускал леса острова Буяна в трубу с такой скоростью, – проворчала Тарараху Ягге, вытирая мокрый лоб.

– Откуда взялся этот ассирийский сфинкс? – спросила Таня.

– Оттуда и взялся. Я называю его «болтливый сфинкс»! – ответил Тарарах.

Теперь, когда Таня уже увидела сфинкса, Разрази громус испарился сам собой. Тайны, которую он призван был охранять, больше не существовало.

– Почему болтливый?

– Потому что он несёт явную пургу! Когда к нему ни зайдёшь, всё бормочет, сюсюкает, обещает тебе что-нибудь сладким голоском, а у самого в глазах желание сожрать тебя с потрохами… – хмыкнул питекантроп.

– А имя у него есть? – спросила Таня.

Она смотрела на Ягге, но ответ был получен совсем с другой стороны.

– Его зовут Мегар. Я не сказал бы тебе, если бы ты сама, по собственной глупости, не влезла в эту тайну. Однако человек должен вспомнить, что не умеет плавать до того, как броситься в воду. Если же он уже в воде, поздно сожалеть. Придётся учиться в процессе или тонуть.

Таня обернулась. Тот находившийся вне поля зрения человек, которого она прежде определила для себя как Ягуна и сразу о нём забыла, был академик Сарданапал. Глава Тибидохса стоял у клетки с принцем-медведем.

Обычно улыбчивый, брызжущий радостью жизни, как сарделька соком, академик был хмур и мрачен, как писатель-сатирик в домашнем кругу. Его беспокойные усы то обвивали прутья клетки, то принимались дёргать дужки очков.

– Откуда взялся этот Мегар? – спросила Таня, вспоминая жуткую зачехлённую бороду зверя.

– Пришёл за своей платой, – ответил академик.

– За какой платой? – не поняла Таня.

Сарданапал упорно разглядывал медведя, будто тот был его главным собеседником.

– Если рассказывать, то всё по порядку. Когда-то давно Древнир допустил единственную в жизни ошибку. В разгар войны с Чумой-дель-Торт, когда нежить почти взяла наши стены, ров был полон мёртвых тел, а ворота дрожали от ударов тарана, он согласился принять помощь незнакомца.

– И этот незнакомец – Мегар? – попыталась угадать Таня.

– Имей терпение! В то время я был одним из пяти младших магов в свите Древнира. Хотя нет, чего скромничать? Он любил и выделял меня, и это при том, что были и более достойные. Я находился в толпе в Зале Двух Стихий. Древнир стоял тут же, но немного поодаль, где жар-птицы. Мы ждали, пока рухнут ворота, чтобы принять бой внутри стен Тибидохса. На милость и пощаду никто не рассчитывал. Все понимали, что как только передовые отряды нежити прорвутся к Жутким Воротам, наступит конец. Нас всех пожрёт масса ненависти, пустоты и мути. Оружие взяли даже женщины и старики. Я лично запомнил мальца лет трёх, который стоял у ног матери с деревянной саблей в руке… Решительный такой, с надувшимся зелёным пузырём в правой ноздре.

Академик сглотнул. Казалось, он видит этого мальца с саблей и теперь.

– Никто не понял, откуда пришёл этот ассирийский сфинкс. Тогда он не выглядел обрюзгшим. У него были впалые щёки и опалённые брови. Странно, что Древнир никак на это не отреагировал. По мне, так опалённые брови говорили сами за себя. Сфинкс подошёл к Древниру и, вкрадчиво глядя на него, заговорил. Никогда прежде я не видел Древнира в таком волнении. Он о чём-то спорил, жестикулировал, даже кричал. Я кинулся к нему, но Древнир жестом велел мне не приближаться. Ворота снаружи сотрясались как безумные. Со стен доносились крики. Разумеется, всё это мешало Древниру сосредоточиться, заставляло спешить. Наконец Древнир коротко кивнул, и тотчас сфинкс исчез.

Сарданапал вопросительно взглянул на Ягге, точно проверял память. Старушка кивнула. Таня поняла, что и она была тогда в зале, полном напуганных, но готовых сражаться магов.

– Как глупо мы себя вели! Как вспомню – до сих пор плевать хочется! – с гневом сказала Ягге.

Сарданапал серьёзно посмотрел на неё.

– Думаю, всему виной наше проклятое неверие. Рассказывай дальше ты. Ты ведь ничего не забыла?

Ягге усмехнулась. Её сухие пальцы скручивали края шали и завязывали узлы. Казалось, они, как и усы главы Тибидохса, живут отдельной жизнью.

– Я-то стояла подальше, чем Сарданапал, но сфинкса всё равно видела. Когда он исчез, прошла примерно минута, и вдруг наступила странная тишина. Я не сразу поняла, что это прекратились удары тарана в ворота. «Он своё обещание сдержал», – мрачно сказал Древнир. Мы высыпали на стены. Горизонт очистился. Солнце, а его не было видно несколько дней, вновь появилось. Мы увидели, как тёмная масса нежити медленно втягивается за горизонт, а её, точно ползущую змею, бьют сверху молнии. Мы закричали, торжествуя победу, которая состоялась хотя и с нашим участием, но всё же точно сама собой. К Древниру – а он тоже стоял на стене! – подлетел радостный гонец на Пегасе (как сейчас помню, конь был в розовой пене!!!) и что-то крикнул. Древнир о чём-то недоверчиво его переспросил. Гонец ответил. И тогда я вдруг увидела, что в эту минуту всеобщего счастья Древнир вдруг сполз вниз и, кусая губы, стал биться головой о зубец.

– Из-за слов гонца? И что гонец ему сказал? – спросила Таня.

Ягге дёрнула край шали.

– Всего одну вещь. Оказалось, час назад стражами света был уничтожен повелитель мрака Кводнон, главный союзник Чумы-дель-Торт. Как только эта новость докатилась до частей хаоса, воцарилась паника, и они отступили.

Таня замотала головой.

– Погоди, Ягге! Я поняла, что они отступили, потому что Древнир заключил некую сделку!

Старушка сердито плюнула.

– В том-то и дело! Вся сделка была грандиозным блефом! Этот сфинкс – чтоб у него лапы отвалились! – потому и притащился, что пронюхал, что силы хаоса вот-вот отступят. Передовые полки ещё атаковали, задние же уже бежали в смятении. Отступление было предрешено самой смертью Кводнона! Древнира надули, как моего Ягунчика, у которого вурдалаки на Лысой Горе попросили на пять минут пылесос покататься да так до сих пор и катаются.

Заметив, что Таня недоумённо подняла брови, Ягге пояснила:

– Не удивляйся, что ты об этом не слышала. Разумеется, он тебе не рассказывал. Он, как и все мужчины, терпеть не может сознаваться в ситуациях, когда показал себя дураком. Если такие ситуации всё же происходят, мужчины громоздят любые логические комбинации, только бы их самоуважение не рухнуло с подпиленной табуретки.

– Но если незнакомец обманул Древнира, значит, сделка не имеет силы, – сказала Таня.

Ягге покачала головой.

– А вот это, милочка, уже типично женская логика! В духе: «Если я закрыла глаза, значит, мышь уже убежала! Так что я, пожалуй, посижу с закрытыми глазами и пусть она лопает пирог».

– Не понимаю! Древнира же обманули! Значит, у договорённости нет силы, – упрямо сказала Таня.

В том-то и дело, что сделка имеет силу, поскольку все внешние условия соблюдены! – сердито произнёс Сарданапал. – Форма сделки была очень простой: если нежить уйдёт и война будет выиграна, вы сделаете то-то и то-то. По рукам, Древнир? По рукам! Нежить ушла, а почему она ушла, никого не волнует! И этот проклятый сфинкс, свалившийся нам на голову, тому лучшее доказательство!

Академик отошёл от клетки и присел на корточки перед камином. В очках его отблёскивало пламя. Глаза за стёклами смотрели грустно. Усы, совсем недавно буйствующие, уныло обвисли.

Таня оглянулась на Ягге, на Тарараха. Тарарах ободряюще подмигнул Тане и развёл ручищами: мол, сама видишь, какие дела творятся.

Таня задумалась. Оставались вещи, которых она пока не понимала.

– А кто этот Мегар на самом деле? Просто сфинкс? – спросила Таня, вспоминая вкрадчивый голос.

– Тёмный языческий полубожок, подлец и предатель, некогда в давние времена избравший себе тело и облик ассирийского сфинкса! Хоть он и утверждает, что существует сам по себе, любому ясно, что на самом деле он марионетка Лигула и действует в его интересах, – с раздражением ответил академик.

– Скверная история! А что Мегар потребовал у Древнира? – спросила Таня.

– Они пришли к соглашению, что несколько столетий спустя Мегар явится вновь и останется в Тибидохсе на две недели. В заранее определённый день он отправится в Битвенный Зал – да-да, в тот самый! – и будет ждать единственно правильный ответ на вопрос, что он загадал в то мгновение, когда была заключена сделка с Древниром. И – если ответ будет неверен – ему достанется ключ от Жутких Ворот.

Таня улыбнулась.

– Мой Талисман Четырёх Стихий, что ли? Он же уничтожен. Мегар ничего не сможет получить.

Академик не разделил её радости.

– Да, твой талисман был единственным из материальных ключей, однако, увы, остался его первообраз.

– Значит, ключ от Жутких Ворот всё же существует?

– К сожалению, да. Хотя не стоит думать, что это нечто такое, что надо куда-то вставлять и в чём-то поворачивать. И, разумеется, это не магнитная карточка, не жезл, и даже не свиток с заклинаниями. Понимаешь?

Таня не понимала. Сарданапал с досадой захрустел пальцами. Он был из тех, кто хотя и умеет объяснять, но ценит больше то знание, которое люди приобретают сами.

– В магическом мире многое существует на уровне идей. Важнее всего центральная идея или первообраз. Именно от неё тянутся пуповины к вещному миру и всем его конкретным воплощениям. Ясно теперь?

– Не-а, – влез Тарарах, который, как всякий питекантроп, ценил конкретику.

– Чего «не-а»? – огрызнулся академик. – Вот идея табуретки, а вот миллионы стульев, табуреток, кресел, порождённые этой идеей. С отдельными табуретками можно воевать десятилетиями, разрубая их на куски, сжигая на кострах или топя в океане. Производители табуреток будут только рады увеличевшемуся спросу на их изделия. Но уничтожь первоначальную идею табуретки, и вместе с ней исчезнут все миллионы и миллиарды табуреток, сколько бы их ни было.

Таня кивнула.

– То есть у нас в Тибидохсе хранится такая вот первоидея? – спросила она.

– Именно. Причём ключ от Жутких Ворот является центральной идеей всех прочих ключей, замков, запоров, задвижек, шифров банковских сейфов и так далее. Передав его Мегару, мы передадим ему и это всё тоже. В лопухоидном мире, где на замок часто надеются больше, чем на слово, начнётся невесть что, однако по сравнению с властью над Жуткими Воротами это всё мелочи, на которых не следует зацикливаться.

– А зачем Мегару первоидея ключа? – спросила Таня, но и без ответа поняла, какой это рычаг для шантажа, манипуляций и давления на свет. Ключ от Жутких Ворот у того, кто с потрохами принадлежит мраку!

– И Древнир согласился? – удивилась она.

Ягге фыркнула.

– Думаю, его подкупило обещание подождать несколько столетий. Возможно, Древниру казалось, что за это время что-то глобально изменится к лучшему. Древнир, как и все мы, слишком поздно понял, что хаос и зло – не два различных понятия, а одно. В те столетия многим мерещилось, что противоборствующих сил в мире не две, а три. Свет, мрак и хаос. Лучше, мол, взять протянутую руку зла (на время, конечно), чем провалиться в ничто. Вот и поплатились! Столетия пролетели как один день, и вот Мегар здесь.

– А выпроводить его нельзя? Отказаться от сделки? Вы же как-то смогли связать его магией, академик. Он пытался прыгнуть на меня и растерзать, но его сдержала стена. Значит, он не так уж и всесилен! – сказала Таня.

Сарданапал с беспокойством оглянулся на запертую дверь. Как и Тане, ему показалось, что дверь дрогнула от дыхания того, кто спокойно лежал за ней, презрительно лакая темноту опустелыми зрачками.

– Пока – да. Его силы имеют предел. Но это потому, что не прошло ещё двух недель и ключ от Жутких Ворот не у него.

– А если нарушить клятву? – осторожно спросила Таня.

Академик разгневанно повернулся к ней.

– Странно, что ты ещё не поняла! КЛЯТВЫ В НАШЕМ МИРЕ НЕ НАРУШАЮТСЯ. Они непреложны. Совершив малое зло клятвопреступления – пусть даже и по отношению к этому выродку Мегару, – мы разрушим сразу всё. И он это отлично знает, разумеется.

Дрова в камине стали громко стрелять и потрескивать. Сарданапал укоризненно посмотрел на огонь. Звуки тут же стали тише, а разбуянившееся пламя улеглось и только чуть всплёскивало, точно человек, одним махом взбежавший на девятый этаж и теперь незаметно пытающийся отдышаться.

– А ратная магия? Мы же стали её учить из-за Мегара! Разве я не угадала? – спросила Таня с надеждой.

– Допустим. Но до тех пор, пока Мегар сдержанно ведёт себя по отношению к ученикам Тибидохса, ратная магия применяться не будет! – отрезал академик.

– А когда сфинкс вообще попал сюда? Когда улетели драконы и прорвало Гардарику?

– Нет. Я специально проверил: через Гардарику никто не проходил. Это совершенно точно. И Меди… хм… доцент Горгонова тоже проверяла.

Таня заметила, как Ягге едва заметно улыбнулась. Меди, недоверчиво перепроверяющая первого мага в мире, – это уже кое-что.

– Но сфинкс-то здесь! – сказала Таня.

Сарданапал пояснил, что сфинкс появился на Буяне за ночь до урагана. Подошёл к подъёмному мосту и лёг в двух шагах от циклопов. К счастью, у Пельменника хватило ума не хамить и не размахивать дубиной. Пельменник разбудил Готфрида Бульонского, который величал себя начальником службы безопасности Тибидохса. Учитывая, что других желающих не было, эту должность за Готфридом оставили и даже напечатали ему визитные карточки, которые сей отважный муж с гордостью раздавал первокурсникам.

Готфрид покрутился возле сфинкса с копьём, несколько раз громогласно окликнул его, но ответа не получил и позвал Ягге, Сарданапала и Медузию. Академик мгновенно узнал Мегара и понял, зачем он явился.

Запереть себя в подвалах Тибидохса Мегар не позволил. Разрешить же сфинксу свободно бродить по школе не позволил уже Сарданапал. В результате берлога Тарараха оказалась золотой серединой. Пожалуй, это было единственное место в Тибидохсе, где резкий запах сфинкса никого бы не насторожил. Медведи с гарпиями тоже далеко не благоухают.

Не доверяя обещанию Мегара не трогать учеников, Сарданапал подстраховался охранным заклинанием высокого уровня сложности. И оно, как имела случай оценить Таня, оказалось более чем кстати.

– А что сфинкс загадал? Вы знаете? – шёпотом спросила Таня.

– Разумеется, нет.

– Но ответ ищут?

Академик снял очки. Таня увидела, что белки глаз у него в бесконечных красных прожилках, и пожалела, что не может отозвать назад свой идиотский вопрос.

– Ловко придумано! Какой бы ответ мы ни дали, сфинкс заявит, что он неверный, – сказала Таня, с ненавистью вспоминая вкрадчивый голос Мегара.

Академик закрыл глаза и кончиками пальцев стал осторожно массировать веки.

– Я много думал об этом. Нет, не всё так просто. Договор такого уровня со стороны сфинкса не мог быть лживым до конца. Он лжив на девяносто девять процентов, но, не будь в нём хотя бы капли искажённой правды, он не мог бы быть заключён. Правда – это тот цемент, на котором держится любая ложь, ибо сама по себе ложь есть ничто. Ноль.

– То есть ответ всё же существует? – спросила Таня.

– Разумеется. Но он может, по сути, быть каким угодно. Любым словом, предметом, человеком, поступком… Мы даже примерно не представляем, в какой области искать. Мегар мог задумать как носовой платок Древнира, так и всё мироздание в целом.

– Но ведь это безвыходная ситуация!

– Безвыходных ситуаций не существует. Выход есть всегда. Когда же его нет, остаются вера и надежда, которые сами и творят выход, – уверенно сказал Сарданапал.

Грустное лицо академика всплеснуло радостной, детской улыбкой.

– Знаешь, Таня, когда я почувствовал тебя как личность, полюбил и стал уважать? Даже не тогда, когда понял, что ты дочь Леопольда и Софии. Само по себе это мало о чём говорило. Строго между нами, у магов крайне редко бывают удачные дети.

– М-м-м… Когда мы с Ягуном и Ванькой ночами бродили по Тибидохсу? – предположила Таня.

Академик тихо засмеялся.

– Думаешь, другие не бродят? Тут только ходи по этажам и отлавливай! Да мы для того и запрещаем, чтобы бродили.

– Когда была вся эта история со значками Шурасика «DD» и Талисманом Четырёх Стихий? – продолжала гадать Таня.

– Нет, раньше. Помнишь, чуть ли не в первый месяц твоего пребывания здесь ты подошла к Жикину и сразу, не разговаривая, дала ему в нос? Зачем ты это сделала? – вдруг спросил академик.

Таня напрягла память. Она почти забыла об этом случае. Жика никогда не отличался внутренним благородством, зато нос берег всегда.

– Точно не помню.

– Но всё же ?

– Кажется, что-то совсем детское… А, да! Жорик разучил пластилиновое заклинание, бегал и залепливал девчонкам волосы! Вот! Ну я и влезла.

– Но можно же было попросить его этого не делать? Словами попросить?

– Он бы словами не понял, а с магией у меня тогда были напряги… Первый месяц всё-таки, – сказала Таня.

– А если постараться? Подобрать самые убедительные слова. Объяснить, что это неприятно, что пластилин из волос не вынимается и так далее? – точно наводя её на некую мысль, настаивал академик.

Таня попыталась честно вспомнить, что она тогда испытывала.

– Жика всё равно бы не понял. И хорошими словами, и плохими. Слова для него изначально не аргумент. Когда я давала ему в нос, я просто сразу перешагнула через несколько ступенек, зная, что лестница всё равно туда приведёт. Такие, как Жорик, понимают слово «нельзя» только после третьего удара головой о тумбочку! – неуверенно сказала она.

Брови Сарданапала, сгущавшиеся ближе к переносице в две ершистые, взлетавшие ко лбу стрелки, удовлетворённо поднялись вверх.

– То есть ты подумала нечто в духе: «Человек должен управляться не страхом, но нравственным законом. Проблема в том, что нравственный закон понятен не всякому. Кому-то яснее закон прямого физического воздействия», – подсказал он.

– Э-э… Ну да, – сомневаясь, проблеяла Таня.

Она совсем не была уверена, что в случае с Жикиным рассуждала так сложно. Максимум, что было у неё тогда за плечами, – школа постоянного общения с Пипой, личность которой, как известно, развивалась скачками. Вначале негативные черты характера, а затем со скоростью муравья, который ползёт на телеграфный столб, хорошие. Вот только, к сожалению, «дурневский» этап Таниной жизни приходился на первый период.

– Как бы там ни было, Таня, тогда, после этой драки, я очень ясно ощутил тебя внутренне. У каждого свой характер, как и своя степень воли. У кого-то это высокий десантный ботинок. У кого-то туфелька на каблучке. У кого-то дохлая гусеница, перепутавшая яблоко с лимоном.

– А у меня что? Ботинок или гусеница? – заинтересовалась Таня, сразу отсеявшая другие варианты.

Версия с «туфелькой на каблучке» отпала сразу. Таня отлично понимала, что дежурной женственности у неё нет, и едва ли когда-нибудь будет.

– Ни то, ни другое. Ты внутренне неуверенная. Мятущаяся. Слабая. Скорее интуитивная, чем умная, но с сильной внешней волей. Ты как орех. Снаружи твёрдая, а внутри мякоть. Ты это знаешь, но скрываешь. Ты потому и несёшься так быстро вперёд, что страшишься передумать. Отсюда и все твои колебания. Грань между «да» и «нет» для тебя порой такая тонкая, что ты предпочитаешь, чтобы решения принимались за тебя кем-то другим, – осторожно нашаривая слова, произнёс академик.

– Ничего себе характеристика с сибирского зимовья хомячков! – буркнула Таня.

– Я такой тебя и запомнил тогда, когда увидел рядом с вопящим Жикиным. Маленькая, встрёпанная девчонка, похожая на задиристого воробья, искупавшегося в луже. Слабая, но готовая отстаивать свои детские, а может, и не такие уж детские взгляды…

Таня видела, что академик растроган, и сама немного растрогалась. С другой стороны, её теперешняя взрослость не только помогала ей, но и мешала. Например, она замечала, что, привыкнув общаться с младшекурсниками, Сарданапал порой перебарщивал с пафосом.

– А теперь, девочка со взглядами, которая снова влезла в чужую и страшную тайну, у меня к тебе поручение! Твой контрабас ещё летает? – спросил академик.

– Немного, – отвечала Таня.

Ягге предупредительно коснулась руки Сарданапала и скосила взгляд на дверь. Академик кивнул и, выпустив искру, произнёс заклинание против подслушивания.

– Вот и чудно! Раз летает – собирайся в дорогу! Существует один старинный способ узнать истину. Я не уверен, что он сработает, но вреда не будет точно. Ты должна встретить четырёх примерно равных тебе по возрасту магов, не знающих ничего о сфинксе и отсутствовавших все эти дни в Тибидохсе, и, ничего им не объясняя, всем задать один вопрос.

– Какой?

– О, крайне простой! Ты покажешь всем пустой зажатый кулак и спросишь, что у тебя в руке? Когда же тебе что-то ответят, ты, не разжимая руки, задашь другой вопрос: «А как выбросить это так, чтобы оно больше не вернулось?»

– Воображаю, сколько чуши мне наговорят! – сказала Таня.

Сарданапал кивнул и улыбнулся. Когда он улыбался, кончики его усов – желтовато-белые, тонкие, вздрагивали и начинали завиваться.

– Именно за этой чушью я тебя и посылаю! Чушь или нет – главное, не забудь ни слова, – предупредил он.

Таня на секунду закрыла глаза. Задание укладывалось в её сознании неповоротливо, как альпийская куртка в тесном чемодане. Маги её возраста – это кто? Не Бессмертник же Кощеев! Ну, допустим, однокурсники. Главное, не перепутать вопросы и тщательно всё запомнить.

– А телепатов блокировать, если полезут? – обеспокоенно уточнила она.

Сарданапал ответил, что телепаты его не волнуют. Если кто-то хочет выказать сообразительность, вперёд и с песней!

– Сколько у меня времени? – спросила Таня.

Это тоже оказалось неважным.

– Три дня… ну пять… за сколько управишься. В Тибидохсе мы всем объявим, что ты полетела искать драконов. Ступай!

Академик легонько подтолкнул Таню к двери, но внезапно вернул её и обнял. Мантия Сарданапала дохнула на Таню смесью розового масла и копоти тарарахова камина.

– Удачи! – сказал он.

Таня с усилием прохрипела: «Спасибо!» Она могла только хрипеть, потому что борода академика, воспользовавшись случаем, захлестнула ей шею. Поддавшись всеобщему вирусу нежности, к ним косолапо приблизился Тарарах и обнял вместе и Таню, и академика. Сделано это было от всей широкой пещерной души.

Тане почудилось, что она попала под пресс. Сарданапалу, видимо, померещилось нечто сходное, потому что, выпутывая Таню из бороды, он укоризненно сказал питекантропу:

– Ты головой-то думай! Смотри, она вон вся посинела!

– Я думал – гы! – от радости! – стал оправдываться Тарарах.

Прощаясь с Таней, Ягге тоже на мгновение прижалась к ней. Таня почти с испугом обнаружила, какая старушка маленькая и сухонькая. Внезапно Ягге отстранилась и костяшкой указательного пальца больно стукнула Таню по лбу.

– Ты это… не дури, девка!

– За что? – охнула Таня.

– Сама знаешь за что! Будешь дурить – больнее получишь! От двоих получишь. И от меня, и от жизни! – сказала Ягге, грозя Тане сухим кулачком.

Когда Таня, оглядываясь, вышла из берлоги Тарараха, Ягге сердито подступила к академику.

– Мужской подход, нечего сказать! Кого ещё вышвырнуть зимой на мороз, как не хрупкую девушку, которую три четверти часа назад едва не прикончил сфинкс! Послали бы лучше моего Ягунчика – вот уж кто помесь электровеника с электрочайником! Авось бы пролетался и проветрил мозги от дури! Плечи во весь дверной косяк, язык как мельничные крылья вертится, а в мозгах ворона гнездо свила! – сказала она с раздражением.

Тарарах подбросил в камин берёзовое полено.

– Эй, ты чего, Ягге? Никогда не слышал, чтобы ты ругала Ягуна! – пробасил он.

– Кого люблю – того и бью! Нет, чтоб в меня уродиться, а то весь в своего папашу-алиментщика! Тот тоже вечно искал себя в трёх соснах и тут же терял. Ду́ри море, а ответственности как у консервированного упыря! Запудрил девчонке мозги, а теперь в кусты. Он, мол, весь такой противоречивый, что, кроме пылесосов, его никто не понимает. Он знай себе посвистывает, а она тайком рыдает у меня в магпункте! Если лопаешь шоколад – убирай за собой бумажки!

Стены берлоги Тарараха мелко задрожали. Академик успокаивающе коснулся её руки. Ему, как никому другому, было известно, что Ягге тоже умеет бушевать. Не факт, что помесью электровеника с электрочайником Ягун стал именно в своего папашу-многоженца. Не исключены и другие, уходящие в языческие дали, линии наследования.

– Послушай, Ягге!.. – начал он.

Ягге замотала головой.

– Не желаю я ничего слушать! Я вижу, что Ягун повторяет путь своего отца и беспомощность своей матери, наложенные на мои собственные ошибки. Не наложенные даже – умноженные! При наследовании недостатков работает не сложение, а умножение!

– Разве ты совершала какие-то ошибки, Ягге? – ласково спросил академик.

– Я только их и совершала! Я слишком любила мать Ягуна. Я сделала её капризной и неприспособленной, слишком защищённой, что ли… Человек, долго живущий с родителями, с бабкой, неважно с кем, – самоубийца. Яблоко, созревшее на ветке, должно упасть с дерева, чтобы подарить жизнь другим яблоням. Если же яблоня пожалеет своё яблочко и не позволит ему упасть, яблоко мумифицируется прямо на ветке. А когда на ветке остаётся одна слизь, яблонька может тихо радоваться результату своего безудержного эгоизма.

– Слушай, Ягуну не так много лет!

– Ну и что? Возраст – лучшая отмазка для нуля, которого достают вопросами, почему он такой круглый, – с сердцем сказала Ягге.

Было заметно, что у неё успело скопиться большое раздражение против внука, которое при неосторожном вопросе Тарараха прорвалось наружу.

– Ну-ну, Ягге! Разве я против, чтобы проветрить Ягуна? Завтра же мы отправим его искать драконов! Всё же остальное пусть сделает Таня.

– Но почему?

– Хотя бы потому, что из четырёх ответов, которые она получит, нам с Меди, говоря откровенно, нужны лишь два. Последние же два нужны самой Тане…

В голосе академика, обычно довольно мягком и уступчивом, прозвучала решимость человека, который только что со щелчком захлопнул шахматную доску и теперь чуть встряхнул фигуры, проверяя, улеглись ли они.

Ягге почти сдалась, но всё же сомнения остались.

– Но можно же было дать девочке отдохнуть хотя бы сутки! Это чудище вылакало её до дна, я же самое большее сумела залатать дыру.

– Силы ей даст сама дорога. Но если и не даст, это не так важно. Успевает не сильный. Сильный выдыхается и падает, и тогда собственная сила в клочья разносит его и его надежды. Успевает упрямый и искренне ищущий. Я надеюсь на Таньку.

Глава 7
МАГАДЫЕ МАГАБРАЧНЫЕ

Человек сам по себе не производит зло или добро. Они существуют до него. Но он способен приумножить зло или добро, точно земля, которая способна прорастить и многократно приумножить любое посаженное в неё семя.

«Диалоги златокрылых»

Готовиться к полёту Таня начала с вечера. Собрала рюкзак. На случай непредвиденной ночёвки подвязала снаружи туристический коврик. Покрутила в руках тугой кокон спальника, соображая, стоит ли его проветрить или сойдёт и так. Поторговалась с ленью, великодушно позволила ей убедить себя и решила, что сойдёт. Приготовила термос, чтобы утром залить в него горячий кофе. На случай внезапного голода закинула в рюкзак одноразовую скатерть-самобранку в целлофановой упаковке. По целлофану золотистыми гнутыми жуками ползали буквы, меняясь местами и всякий раз складываясь в новое меню.

Эта скатерть валялась у Тани уже года полтора. Пипа, вечно страдавшая от сознания, что денег у неё всё равно больше, чем она способна истратить, купила её где-то на распродаже и великодушно подарила Тане, руководствуясь увечным принципом, что лучше подарить ненужную вещь другу, чем облагодетельствовать помойку.

Дверь распахнулась и ударилась о стену, едва не рассыпав оказавшийся между ней и стеной скелет Дырь Тонианно. На пороге вырос запыхавшийся Ягун. Он быстро огляделся и, бросившись на живот, резво как таракан заполз под бывшую кровать Гробыни. Едва Ягун скрылся, как в комнату влетела одна из парадных секир Пельменника. Застыла. Сослепу качнулась к Тане, но поняв, что обозналась, принялась с разгону бодать кровать.

Таня была не так богата, чтобы позволять крушить мебель. Она выпустила искру. Звякнув, секира тяжело завалилась набок.

– Уф! А я уж было испугался! Вообрази, она меня чуть не прикончила! Гнала из самой Башни Привидений! Я захлопываю двери, а она их в щепки прорубает! И откуда столько злобы, а? – раздался голос из-под кровати.

– Может, её кто-то заговорил? – предположила Таня.

Под кроватью засопели. Секира, из которой магия выходила постепенно, ещё подпрыгивала, и вылезать играющий комментатор пока не отваживался.

– Само собой. Я же и заговорил, – признался Ягун.

– Зачем?

– Да так. Доказывал Лотковой, что она не права и я её люблю.

– И что, доказал?

Ягун хихикнул.

– Не знаю. Не было времени спросить – пришлось удирать. Может, Лотковой уже и в живых нету. Посмотри, крови нет? Волос там прилипших? Посмотрела?

Таня испуганно метнулась к секире.

– Да ладно, шучу. Секира была только на меня заговорена. Тебя же она не тронула! Я, понимаешь, совсем забыл, что заклинание преследования одностороннее. Что сам наложил, сам уже не снимешь. Я пускаю искры, а она знай себе летит… А-аапч!

Чихнув, Ягун стукнулся о кровать затылком и ойкнул.

– Знаешь что, наступи на неё на всякий случай. Я, пожалуй, вылезу, а то у тебя тут как-то пыльно, неуютно! – попросил он.

Таня наступила. Секира уже почти не вздрагивала.

– Ягун! В двадцать лет не заговаривают секиры! У тебя явная задержка в развитии!

– А во сколько заговаривают?.. В двенадцать? В пятнадцать? Должен же я знать, на сколько лет я, бедный, отстаю от среднестатистического мага Феди Дудкина, который до восемнадцати лет пуляется в кого не лень фронтисами, а в восемнадцать берётся за ум и становится примерным налогоплательщиком. А вообще, конечно, лечиЦЦа, лечиЦЦа и ещё раз лечиЦЦа! И Лоткова то же самое говорит, и бабуся! Прямо хор шизофреников имени Кащенко!

– Ягун, не обижайся, но ты действительно ведёшь себя как больной на голову! – грустно признала Таня.

Ягун наконец выбрался из-под кровати и теперь энергично отряхивался.

– Протестую, я не больной на голову. Но однажды я слишком удачно притворился, и роль меня затянула. А вообще, Танюха, я так думаю, что каждый день должен содержать хотя бы один безумный поступок. Или хотя бы просто поступок. Или внутреннее открытие. Или просто что-то яркое. Если день прошёл без ничего – считай, что ты просто прожевал его с кашей.

– Например, немного поулепётывать от секиры – чем не поступок? – подсказала Таня.

– Секира – это частность. Мелкая заплатка глупости на пурпурном плаще моей мудрости! – сказал Ягун и тут же, не теряя времени, споткнулся о стоящий посреди комнаты рюкзак.

– О, что я вижу! Улетаем! Надолго?

– На несколько дней.

– Куда?

– Не могу сказать… Это не моя тайна, – сказала Таня.

Ягун равнодушно дёрнул плечом.

– Ну тайна так тайна! Что я могу сказать? Последнее время все в Тибидохсе такие секретные ходят, что прямо хоть из комнаты не выходи. Ненароком наступишь на чью-нибудь тайну, потом подошву не ототрёшь.

– Ягун! Ты обиделся!

Играющий комментатор не стал это оспаривать.

– Слегка. Минут так на пятнадцать с хвостиком. Не заморачивайся! Если пристреливать десятилетнюю дружбу из-за всякой мелкой обидки, в пять минут останешься и без друзей, и без патронов!

Ягун решительно поднял Танин рюкзак и переставил его ближе к окну, чтобы завтра ей было удобнее вылетать.

– С таким рюкзаком и камень на шею не нужен. Поосторожнее над океаном! Или лучше прицепи его заклинанием, и пусть летит за контрабасом! – посоветовал он.

Таня пообещала. Она была рада, что Ягун перестал дуться.

– Да, кстати, мой тебе совет! Если будет возможность, заскочи к Валялкину! Я тут вздремнул после обеда полчасика и вдруг ни с того ни с сего его увидел. А я же всё-таки телепат. Я пытался связаться с ним потом, но всё как обычно. Некая зомбированная хмыриха пояснила, что «абонент выключен или находится вне действия магии»! – неожиданно нахмурившись, сказал внук Ягге.

– А каким ты его видел? Что он делал? Разговаривал с тобой? – жадно спросила Таня.

– Не особо. Ему было не до разговоров. Мне снилось, он увязает не то в болоте, не то в песке, а кто-то – кого я не вижу – хохочет и тянет его снизу. Но самое интересное, что Ванька не жаловался. Лицо у него во сне было такое, знаешь, упрямое.

– Его всегда от упрямства зашкаливало! – сказала Таня.

Ягуну казалось иначе.

– Не от упрямства. Он видит свой путь и идёт по нему. Тебе бы гораздо меньше нравилось, если бы он был дворняжкой, бегущей за всяким прохожим, который не поленится цокнуть языком. Кстати, лови начало сна!

Ягун зажмурился, и Таня увидела Ваньку. Да, это точно был он. Угловатый, в свитере ручной вязки. Болтавшиеся длинные руки образовали с плечом острый угол. Густые волосы торчали как попало, будто Ванька приютил в них на ночь стайку взбалмошных воробьёв. Память дохнула на Таню бесконечно родным и надёжным.

– Ну а дальше, где его затягивало, у меня всё смазалось. Не получится передать, – сказал Ягун.

– Где он? Как его найти?! – нетерпеливо спросила Таня.

– Без понятия. Я скромный телепат, а не адресное бюро, – виновато ответил играющий комментатор.

Таня бросилась названивать Ваньке на зудильник, но вновь незримая хмыриха пояснила, что абонент выключен или находится вне зоны действия магии. Таня ощутила себя обледеневшей и внутренне застывшей, как курица в глубокой заморозке.

После десятого одинакового ответа хмырихи Ягун решительно отобрал у неё зудильник.

– Ну всё, прекращай это самомучительство! Я его найду и с тобой свяжусь! Не волнуйся! Не будешь волноваться?

Курица в глубокой заморозке медленно покачала головой. Ягун воззрился на неё с заметным беспокойством.

– Такая ты мне совсем не нравишься! Обещай всегда и во всём видеть только хорошее! – потребовал он.

– А это возможно? – усомнилась Таня.

– Ещё как возможно! Основное отличие пессимиста от оптимиста в том и состоит, что пессимист видит грязь под ногами и лужи, а оптимист видит небо и солнце. И это при том, что оба идут по одной и той же дороге с равным количеством рытвин и кочек. Безумная разница, мамочка моя бабуся! А ведь секрет-то, если задуматься, прост – поднять голову! – сказал Ягун.

* * *

На часах было четыре, когда Таня осознала, что больше ждать не может. Всю ночь она так и не сомкнула глаз, только накручивала себя как тугую пружину новых часов. Когда пружина вот-вот должна была лопнуть, Таня рывком встала.

– Пора! Я больше не могу! – сказала она себе и начала поспешно одеваться.

Окно уступило лишь после третьего толчка. Таня услышала обиженный хруст – это ломался лёд, за ночь склеивший рамы. Казалось, осыпаясь, лёд звенит укоризненными колокольчиками: «Я старался, старался, а ты…» «Прости!» – коротко ответила льду Таня и распахнула окно.

Огонёк единственной свечи, горевшей на стуле у кровати, тревожно заметался и лёг горизонтально. В зрачки Тане втиснулась мглистая, густая, упругая, как подмёрзший кисель, ночь. Таня сделала глубокий вдох и, вопросительно оглянувшись на рюкзак, который должен был лететь следом, взяла контрабас за гриф. При одной мысли, что ей придётся нырять в этот стылый ночной кисель, ей стало зябко.

Не позволяя провернуться в душе ключику саможаления, Таня решительно произнесла полётное заклинание. Контрабас рванулся с нетерпением застоявшегося коня, и она едва успела наклонить голову, чтобы не оставить её раме на память.

Мороз покровительственно похлопал Таню по щеке колкой ладонью и тотчас скользящим и ловким движением опытного вора выкрал ночное тепло Тибидохса, ещё жившее в закоулках драконбольного комбинезона.

– Была команда «Ночь!» Кто тут шляется? А ну подошли сюда! – донёсся из закоулков соседней башни пронзительный вопль Поклёпа.

Таня не сразу поняла, что обращён он не к ней, а к каким-то младшекурсникам, которые напоролись на засаду, но всё же по привычке вздрогнула. Завуч Тибидохса обладал потрясающим врождённым даром портить людям настроение.

«Ну вот меня и проводили! Сочтём это за напутствие!» – подумала Таня.

Привычно закладывая петли между слоновьими ногами башен, сотканными из твёрдой тьмы, контрабас нёсся к Грааль Гардарике.

Когда Тибидохс неразличимо утонул в ночи, Таня настроила нить Ариадны. Тонкая золотистая струйка света ввинтилась в темноту, указывая контрабасу путь. Уперев смычок в бедро, Таня ссутулилась как монгольский наездник и погрузилась не то в сон, не то в морозное оцепенение.

Последнее, что она сделала, перед тем как задремать, перевела контрабас с привычного Торопыгуса угорелуса на более предсказуемое и медлительное Тикалус плетус. Теперь она могла быть уверена, что ветер не сорвёт её с контрабаса.

Когда сознание вновь включилось, Таня была ослеплена острым блеском огромного, прямо перед ней повисшего солнца, к которому она неслась на контрабасе. Солнце – красноватое, утреннее, свежеумытое океаном, из которого оно только что вынырнуло, – смотрело на Таню с весёлой насмешкой, пряча улыбку под истрёпанной вуалью туч.

Таня оглянулась и не сразу сообразила, где её рюкзак. «Утонул!» – мелькнула мысль, и лишь потом она увидела поблёскивающую на солнце обледенелую глыбу, которая уныло, как заблудившаяся комета, ползла за ней. Таня порадовалась, что догадалась лететь на плетутсе. Лети она на торопыгусе, рюкзак наверняка отстал бы и очутился в океане.

Таня вновь повернулась лицом к солнцу. Ночной холод куда-то ушёл, а точнее, стал вдруг неважным. Её захлестнул безнадёжный восторг полёта.

Слова, способные не только обозначить понятия, но и до конца, до последней капли, выразить их, подыскиваются чудовищно трудно. Но даже когда находятся, остаётся ощущение, что наше человеческое слово не может выразить и пятой части того, что способен поймать и почувствовать глаз.

Таня часто ловила себя на этой мысли, когда пыталась описать кому-либо восторг от полёта. Кому-то, кто сам никогда не летал или давно не летал. Восторг был огромен, он переполнял, распирал, а вот слов недоставало. Они теснились, сталкивались, гремели, как стеклянные шарики в банке. Но увы! На дне глаз собеседника Таня скоро видела скуку и тогда махала рукой и отходила, нередко ощущая, что, обсуждая свою радость с кем-то, размывает и предаёт её.

Обычно Таня начинала испытывать радость в минуту, когда только перебрасывала ногу через контрабас. Ощущала лакированную упругость дерева и устремлённую, созерцательно-спокойную уверенность смычка. Струны возбуждённо гудели. Контрабас – её нервный, чуткий контрабас – нетерпеливо рвался в небо. Заставляя себя не спешить, Таня делала один или два шага, довольно неуклюжих, учитывая размеры и вес контрабаса. Случалось, что контрабас цеплял за что-то, и на полировке оставались следы.

Но вот звучит заклинание, и контрабас взлетает. На секунду закладывает уши. Кажется, что встречным потоком тебя вот-вот перевернёт и закрутит. Но тут уже всё привычно. Немного ссутулиться, сместить центр тяжести, в крайнем случае грудью прижаться к грифу контрабаса и – вперёд.

Ветер, которого на самом деле нет, потому что ветер – это ты сам, мчащийся с запредельной скоростью в плотном воздушном потоке, наждаком режет щёки, счёсывает кожу. Поэтому лучше всё же обмотать лицо платком. Ещё неплохо надеть защитные парашютные очки, как у Ягуна.

Если не считать драконбола с его короткими рваными скачками, высоту Таня всегда набирала осторожно. Ещё не забылся неудачный детский опыт, когда, слишком быстро поднявшись на четыре тысячи метров, она вкусила все прелести перепада давления. Из носа у неё хлынула кровь, а под глазами две недели были фиолетовые пятна, точно она подралась в школьном коридоре с нанюхавшимся нафталина полтергейстом.

Снижаться тоже нужно постепенно. Рассказы о магах, которые, резко пикируя с большой высоты, теряли сознание и разбивались, не были сказками. Но об этом Таня обычно не думала. В минуты взлёта она жила лишь взлётом и тем мгновенным сиянием радуги, которая бывает, когда с разгону проходишь сквозь Грааль Гардарику.

Но вот наконец и Гардарика позади, и высота набрана, и Буян далеко. Первое, захлёбывающееся ощущение полёта утолено, как первый голод. И тогда наступает пора нового удовольствия – созерцания.

Высота так огромна, что кажется: контрабас стоит на месте. Земля внизу не движется или ползёт так медленно, что мерещится: пешком дошёл бы скорее. И лишь встречный ветер продолжает резать лицо.

Океан – особенно зимний – похож на шершавый ковёр, на котором то там, то здесь вспыхивают белые точки. Это шапки волн. Часто бывало, что, соскучившись от неподвижности «высокого» полёта, Таня бросала контрабас вниз и, подобно истребителю, проносилась над самой водой. Вот она – безумная скорость! Вот он, влажный, пропитанный солью ветер. К сожалению, струны смычка и контрабаса быстро отсыревали и покрывались льдом. Полёт становился рваным, непредсказуемым, и Тане приходилось выслушивать от перстня Феофила кучу занудных рассуждений, которые всегда заканчивались пророчеством, что ещё пять минут такого полёта и от неё останутся одни membra disjecta [3].

– Да ладно, дед, не ворчи! Разве тебе не весело? – примирительно говорила Таня.

– Тебе нужно моё «ха-ха-ха»? Пожалуйста, получите и поставьте закорючку! – скрипуче говорил Феофил Гроттер. – Только прошу запомнить: Per risum multum debes cognoscere stultum [4].

Ещё Таня любила в яркий солнечный день смотреть сверху на осенние поля. Они были похожи на неровно нарезанные лоскутки ткани. Чаще прямоугольные, но и квадратные, и узко-заострённые, и закруглённые. Ты летишь, а под тобой лежит мягкое, с аккуратно простроченными швами лесополос лоскутное одеяло. Изредка встретится лента реки или пятно водоёма, похожее на наклейку на резиновом матрасе.

Посёлки и города попадаются нечасто и кажутся сверху чем-то искусственным и чужеродным. Они всегда лепятся к извилистым асфальтовым дорогам, будто дороги их пуповина, без которой они существовать не могут.

Но вот впереди появляется белая масса облаков. Её можно обогнуть, но можно и пройти насквозь. Таня давно разобралась, что облака не сплошные, как кажется снизу. Не слежавшиеся, но мягкие, как снег. Существуют облачные долины, горы, между которыми при желании можно отыскать тропу. Есть и провалы, и колодцы, и лабиринты, и облачные пещеры с неожиданными входами и розовыми, залитыми солнечными лучами внутренними пустотами. Порой встречаются длинные и острые облака, спицей ввинчивающиеся в небеса.

Там, наверху, облака обитают стадами. Стадами же бродят они по небу – чинно, неторопливо и неутомимо перебираясь с одного пастбища на другое. Каждое стадо живёт на своей высоте. У каждого свой оттенок, своя форма и плотность.

У каждого стада есть облако-вожак. Спокойное, пухлое, важное, как чиновник в дорогих перстнях или жирный баран. Оно обычно летит впереди, точно прокладывает путь. Порой передумает, остановится, сольётся с остальными облаками и дальше летит уже в другом направлении, а за ним бредёт вся остальная масса. Облака жмутся друг к другу, как овцы. Изредка маленькое облако отбежит куда-нибудь от стада, но испугается, повернёт и снова метнётся в общую сугробистую кучу.

Иногда Тане хотелось одолжить у Пипы фотоаппарат и поснимать небо таким, каким видела его лишь она. Но всякий раз что-то её останавливало. У Тани возникало стойкое ощущение, что это будет не то. Фотография опошлит небо, вырвет его из контекста бытия. И не только фотография. Всё оторванное от целого мгновенно становится ничем.

Ещё в Тибидохсе она замечала, что морские ракушки и камни, на морском берегу кажущиеся такими прекрасными, в кармане сразу становятся досаждающим сувенирным мусором. То же и фотографии. Снимаешь некий вид – трясёшься от окружающей красоты, а в матовом прямоугольнике десять на пятнадцать уже не то. Всякий предмет хорош на своём месте.

* * *

Пять шестых земного шара сменились наконец одной шестой. Теперь контрабас мчался над континентом. Внизу быстро пронеслось несколько компактных и зализанных европейских стран, похожих на популярные германские сувениры – аккуратные домики, утопавшие в пенопластовой перхоти заполненных водой стеклянных полукружий.

Золотая нить Ариадны уверенно показывала направление на Лысую Гору. Намётанным глазом Таня определила, что лететь осталось не больше часа. Никакого воодушевления Таня не испытала. Время, когда они с Ванькой и Ягуном носились сюда на выходные, а часто и на одну ночь, давно прошло.

А какой притягательной, какой желанной представлялась ей Лысая Гора в те годы, когда им, ученикам Тибидохса, строго-настрого запрещалось бывать здесь, а Поклёп дежурил ночами на стенах, бдительно наблюдая за Гардарикой. Но разве неправду говорят: что запрещено, то скрыто рекомендовано.

В те годы Лысая Гора казалась Тане эдакой жутковатой, но влекущей мистической сказкой. Как живописна она бывала летом! Буйство красок, плеск русалок в озерцах, длинные тени оборотней лунными ночами. К осени Лысая Гора несколько притихала, изредка взрываясь внеочередными шабашами. Виноград, опутывавший деревянные скелеты беседок, снимали только снизу. Сверху же зрелые ягоды начинали бродить, и ещё издали ощущался пьяный запах мимолётного счастья.

К зиме Лысая гора обесцвечивалась. Только и оставалось, что белизна снега, ржавая влага облезлых крыш и жёлтые маяки голодных волчьих глаз. Учитывая обычный лысогорский бардак и привычку использовать на всех тяжёлых работах мёртвых гастарбайтеров, которые сейчас не могли пробиться из-под промёрзшей земли, Лысая Гора имела удручающий вид.

Узкие улочки были занесены снегом, по которому подагрическими каракатицами пробирались ведуны, экстрасенсы, странствующие сектанты, ведьмы и прочая маглочь, преимущественно закутанная в шерстяные платки и шали поверх облезших купеческих шуб и чиновничьих шинелей. Таня заметила, что среди шинелей, по большей части древних, особой популярностью пользовались генеральские, с красной подкладкой.

Для самой Тани позолота романтики с Лысой Горы давно облупилась. Теперь Лысая Гора всё чаще представлялась ей тем, чем была на самом деле – суетливым демоническим муравейником.

Студию зудильникового вещания Таня узнала по ржавой крыше в форме буквы «Г». Расположена студия была неудачно, в низине между складками гор, и её замело до второго этажа. По этой причине главный вход был скрыт под толстым слоем наледи, а альтернативным входом служило одно из окон второго этажа. Два циклопа в бараньих шкурах сидели, свесив ноги, на подоконнике и по ледяной дорожке головой вниз скатывали всех, кто им активно не нравился. Практический же опыт показывал, что активно не нравились циклопам все, кто не давал им взятки.

Заметив Таню, ближайший циклоп потянулся было к ней рукой, заросшей до ногтей рыжим волосом, но перстень Феофила Гроттера сверкнул на пальце предупреждающей искрой. Несмотря на свои зашкаливающие габариты, циклоп не был полным идиотом. Спохватившись, он ногтем принялся соскребать с плеча Тани какую-то малозаметную соринку, бормоча:

– Ох, как изгваздалась! Аккуратнее надо быть, барышня!

Гробыни в студии Таня не нашла. Там вообще никого не было: ни Гробыни, ни Грызианы, ни операторов. Студия выглядела заброшенной. Лишь где-то с краю, у тяжёлых штор, валялась забытая крышка гроба и стояли две прислонённые к стене лопаты.

На единственной железной колонне болталась пожелтевшая бумажка, призывавшая:

«Гость! После эфира закопайся сам. Грызиана».

Судя по нескольким глубоким царапинам рядом на стене, не всем знатным гостям нравилось подобное самообслуживание.

Таня вышла из студии и, ругая полётные блокировки, потащила тяжеленный контрабас к дому Гробыни. Дом она хорошо запомнила с прошлого раза. Массивный, двухэтажный, с решётками на окнах, он некогда, помнится, поразил её полным отсутствием дверей. Таня попыталась использовать заклинание Пролазиус и пройти сквозь стену, но Пролазиус оказался блокированным снаружи или изнутри.

Дважды обойдя дом по глубокому снегу, Таня отыскала подобие звонка с торчащим проводом и принялась нажимать на кнопку пальцем. Минут через десять она пришла к выводу, что либо дома никого нет, либо её не желают слышать. Она хотела уже уйти, как вдруг стена зарябила, на мгновение стала прозрачной, и из неё вышагнул Гуня Гломов.

Узнать его было непросто. Обычно Гломов предпочитал спортивный стиль – всевозможные треники, кроссовки, растянутые джемпера и кожаные куртки. Сейчас же едва ли не первый раз в жизни Гуня был тщательно выбрит. Волосы на голове выглядели так, будто пытались познакомиться с расчёской, однако знакомство не доставило им обоюдного удовольствия. Могучая мускулатура распирала изнутри тесный, плохо сидящий чёрный костюм. Казалось, если Гуня сведёт спереди руки и напряжёт мышцы спины, костюм взорвётся по швам, не удержав в себе природную мощь хозяина. Более всего Гломов походил на тракториста, приехавшего в крупный город для участия в телешоу.

Таня едва успела отступить, иначе Гуня налетел бы на неё. Заметив Таню, Гломов застыл. Он явно куда-то собирался. Появление Тани стало для него неожиданностью.

– О, привет, Танюха! Ты куда это? Заходить не будешь разве? – сказал он, демонстрируя в улыбке зубы, способные отгрызть по локоть руку любого стоматолога.

– Я думала вас нет. Мне не открывали, – сказала Таня.

Гломов насмешливо уставился на раскачивающуюся на проводе кнопку.

– Ты что, жала на эту штукенцию? – поинтересовался он. – И долго?

– Долго.

– А я и сам не знаю зачем она тут висит. На Лысой Горе не звонят. На Лысой Горе барабанят – палками, пятками, головами, кто чем может, – произнёс Гломов назидательно.

Фраза выглядела заученной. Видно, Гуня в разное время озвучивал её всем своим гостям.

– Ты порезался, – сказала Таня, взглянув на его щёку.

Гломов отмахнулся.

– А, это! Четыре бритвы сломал. Ни одна мою щетину с первого раза не берёт, собака такая, – сказал он рассеянно.

– А зачем брился?

Гуня ответственно засопел.

– Ну как?.. Хоть раз в жизни-то надо. Тебе что, Гробка не написала? Мы ну это… завтра сочетаемся.

– Чем сочетаетесь? – не поняла Таня.

– Ну этим… браком, – сказал Гуня, не столько краснея, сколько ржавея от удовольствия. Для лёгкого румянца его наждачная кожа была слишком груба.

Таня всё ещё не верила. С их курса, насколько она знала, никто ещё не завёл семью. С другой стороны, Гробыня всегда и во всём ухитрялась быть первой ласточкой.

– Ты хочешь сказать, что сделал предложение?

Гуня кивнул с глубоким удовлетворением.

– Сам додумался?

– А то как же! Гробка сказала додуматься, ну я и додумался.

– А ты хочешь?

Гуня недоумённо моргнул. Он явно не понимал сути вопроса. Это было всё равно что спросить кадрового сержанта, хочет ли он идти в атаку. Есть приказ, есть задача, есть цель, а хотеть или не хотеть – это уже что-то мутное и из другой оперы.

– А почему Гробыня мне до сих пор не позвонила?

Лучше бы Таня не спрашивала. Гуня относился к тому счастливому типу людей, у которых что на уме, то и на языке.

– Ну она типа сказала, что ты всё равно ничего не подаришь толкового и чего тебя лишний раз нервировать? Лучше тебя в последний момент пригласить, без подготовки, чтобы ты из кожи вон не лезла.

Внезапно Гуня поморщился и сильно ударил себя кулаком по лбу. Будь у него менее крепкий череп, такой удар легко мог бы закончиться нокаутом. Однако череп у Гуни был феноменальной прочности, как и у Тарараха. Ягунчик, помнится, некогда рассуждал, что произойдёт, если из разных концов коридора Тибидохса навстречу друг другу понесутся Гуня и Тарарах и в центре коридора столкнутся лбами.

– Что случилось?

– Ой, блин! Меня Гробка прикончит! Я кольца не забрал! – простонал Гломов.

– Позже заберёшь, – легкомысленно сказала Таня.

Гуня посмотрел на неё с укором, как медведь в зоопарке, которому вместо конфеты бросили пустую скомканную бумажку.

– Тут это… не получится позже. Через полчаса стемнеет. Они тут на Лысой Горе все крутые, смелые, но ночью родной маме дверь не откроют и любимого котёнка на руки не возьмут. Придурки, короче. Сами в эти игры заигрываются, а потом боятся до жути.

Примерно полторы секунды Гуня топтался на месте, придавая своему могучему телу внутреннее ускорение, а затем развил лихорадочную деятельность.

– Давай сюда свою гитару! Чего её таскать? А теперь помчались!.. Я тебя по дороге к Гробке закину! – Гуня занёс в дом контрабас, схватил Таню за запястье и понёсся как вихрь, сшибая на своём пути всё, что не успевало посторониться.

Пару раз Тане казалось, что её ноги отрываются от земли, чего Гломов даже не замечал. Гуня был не просто бешеный трактор. Он был бешеный трактор, имеющий чёткую цель и забывший отвинченные тормоза в автомастерской.

По дороге Гломов с Таней не разговаривал. Он даже не оглядывался, а просто летел вперёд. Таня сообразила, почему он взял её за запястье, а не за ладонь. Ладонь Гуня, не заметив, сплющил бы в своей лапище.

«Лучше бы я на полчаса позже прилетела!» – подумала Таня, когда её в десятый раз уронили в сугроб и тотчас из него выдернули.

Они вихрем пронеслись по единственной центральной улице Лысой Горы и свернули туда, где в жёлтом слежавшемся снегу барахтались длинные облезшие двухэтажные дома. Около одного из них Гуня остановился. В подвал был прокопан длинный наклонный ход-лаз. Проблему с уборкой снега здесь решали просто. Не можешь расчистить – оставь всё как есть, а то, что надо, само прокопается.

Гломов по-хозяйски оглядел Таню, бесцеремонно покрутил её, как ребёнка, отряхнул с одежды снег и, ласково спросив: «Ты готова?», спустил головой вниз в обледеневший лаз.

Глава 8
МНОГОГЛАЗКА

Если в жизни ты сумел отдать больше, чем урвал, – ты прожил жизнь не зря.

Сарданапал Черноморов. Лекции для первокурсников

Дырка была маленькая, но в самом неудачном месте шланга – там, где он насаживается на трубу. Она шипела и плевалась мокрыми, быстро замерзающими на коже каплями, пахнущими тухлым селёдочным бульоном и дешёвым табаком. Ванька заметил дырку в самый последний момент, когда, сев на пылесос, стал понемногу выжимать газ.

Пришлось слезать и ремонтироваться, поглядывая то на заснеженный порт, то на застывшее укоризненным сусликом и облизанное прожекторами здание гостиничного комплекса. Дыру Ванька закрыл свёрнутым раз в восемь пакетом, который, в свою очередь, обмотал изолентой. На морозе изолента приклеивалась плохо и быстро дубела.

«Ну ничего! Сойдёт и так!» – решил Ванька.

Ножа у него под рукой не оказалось, и изоленту он перекусил зубами.

Шланг прорывало второй раз за неделю. Он не выдерживал скверного топлива и таким образом высказывал своё «фи». Ныне он более всего напоминал сухие деревца на вершинах крымских гор, которые толпы туристов украшают ленточками, обрывками пакетов, кусками шпагата и прочими подсобными верёвочками в надежде вернуться сюда вновь.

По-хорошему шланг давно надо было менять, но Ванька относился к тем пользователям техники, которые предпринимают какие-либо «починятельные» действа, лишь когда никакими подручными средствами уже не обойтись.

Ванька вновь забрался на пылесос, убедился, что прохожих поблизости нет, и стартовал в лиловое небо. Любое неосторожное движение отзывалось болью в изодранной спине и избитом теле. Даже головой, и той приходилось вертеть осторожно – ныла опухшая скула. Глаз почти закрылся, хотя Ванька перед полётом и тёр его снегом до тех пор, пока талая влага не потекла за шиворот.

Интересно, что сказали бы Свеколт и Аббатикова, узнай они, что вместо того, чтобы отлёживаться в гостинице, Валялкин вновь помчался на поиски многоглазки? Хотя, возможно, ничего бы не сказали. В некромагах любопытство давно отмерло.

Купол неба, подбитый серебряными шляпками гвоздей, изредка полыхал зарницами. Луну скрывала большая, рыхлая фиолетовая туча, казавшаяся подсвеченной изнутри. Петрозаводск быстро растаял вдали. Ванька держал направление чётко на юго-восток. Он смутно ощущал, что многоглазка появится где-то там. Не сейчас, а несколькими часами позже. Пока же её слабо светящийся робкий стебель только прокапывается сквозь снег, осторожно, точно боясь потревожить, разгребая его хрупкими листьями. Это чувство было подобно лёгкому, досадливому зуду от комариного укуса. Нечто дразнящее, неуловимое, не позволяющее ни на секунду успокоиться.

Ванька летел наискось к ветру, обжигавшему ему правую щёку, и прислушивался к себе. Он давно обнаружил, что жизнь его идёт вперёд толчками или периодами. Был период раннего детства, отца, семьи, устойчивой защищённости; затем период жёлтой майки и голода, когда он непостижимым образом съел половину продуктов в супемаркете; затем период Тибидохса, первого знакомства с Таней и Ягуном, дружбы с Тарарахом и увлечения магическими зверями; затем любовь, нелепая дуэль с Пуппером, Дубодам, отказ от магспирантуры и отъезд в глушь к лешакам.

Каждый период Ванька представлял, как нечто отыгранное и законченное, с точкой в финале. В этом была некая внутренняя определённость и попытка систематизации, основанная на предпосылке, что важным является лишь то, что имеет смысл и оставило ясные воспоминания.

Обычно Ванька существовал только в последнем периоде. Лишь изредка память пробуждалась и с болезненной яркостью выдавала вспышки из периодов предыдущих. Это бывало, например, при случайных встречах с разными мимолётными знакомыми. Чаще всего такие встречи сопровождались лёгким недоумением, растерянностью, сознанием, что время повернуло вспять и забуксовало.

Сейчас же Ванька ощущал, что в глубинах сердца созревает новый период, пока непонятный ему самому. С чем конкретно он будет связан, Ванька не знал. Птенец, бьющийся в скорлупу яйца, не представляет, будет ли он курицей, павлином или орлом. Он знает только одно – надо надеяться и скорлупа должна расколоться. Так и Ванька надеялся, что в новом периоде с ним рядом будет Таня.

Вот уже несколько месяцев, с тех пор, как Глебом было украдено зеркало Тантала, Ванька упорно сражался с самим собой. Каждый час, каждый миг он с упрямством выкорчёвывал из себя Бейбарсова, пустившего в него физически ощущаемые корни. Сливаться с Глебом он не желал. Сопротивляясь, он выдирал из себя Глеба, как выдирают сорняки. Порой это получалось, порой же, когда воля ослабевала, Ванька чувствовал, что душа его начинает зарастать Глебом, как задохнувшийся дачный пруд зарастает сине-зелёными водорослями.

Изредка он подходил к зеркалу, и ему чудилось, что и в лице его проявляется нечто чуждое, мертвенное, властное. Точно и не его это лицо, а чей-то чуждый дух отпечатался на нём.

Однажды случилось, что, оказывая помощь попавшей в капкан росомахе, Ванька проникся к ней едкой, равнодушной, незнакомой ему прежде ненавистью. Почему он должен спасать этот кусающийся кусок мяса, который вместо того, чтобы испытывать благодарность, пытается вцепиться ему зубами в ладонь? И обязательно вцепится, если не поберечься. Недаром руки Тарараха до локтей покрыты сеткой шрамов. Да и у него, Ваньки, появляется в среднем по два-три шрама в год. Ванька даже испытал соблазн убить росомаху фронтисом и лишь в последнюю секунду резко отдёрнул перстень, уводя искру в сторону.

«Нет, всё же странно устроена жизнь! – думал Ванька. – Непропорционально как-то. Почему за добро ты должен получать по морде, за зло же все с тобой носятся, млеют, умиляются твоей внутренней сложности? Может, стоит уступить соблазну, перестать сопротивляться и хотя бы частично сделаться Бейбарсовым? Пустить в себя зло, не то чтобы много, но хотя бы на пять копеек? Просто в профилактических целях?»

Вот только сердце, чуткое, как стрелка барометра, подсказывало Ваньке, что, приоткрыв дверь злу, уже не удержишь створки. Нельзя чуть-чуть убить, чуть-чуть растоптать, чуть-чуть отравиться цианистым калием или чуть-чуть шагнуть в пропасть. Все эти удовольствия сомнительны и весьма одномоментны.

Ванька летел уже около двух часов. Мороз был сильнее, чем когда-либо, однако Ванька почти не чувствовал его. К тому, что его пальцы одеревенели и едва держат трубу, он относился как к чему-то должному. Побочное сопротивление плоти, не более. Внутреннее нетерпение возрастало, сменяясь кратковременными, согревающими вспышками радости.

Мысленно Ванька видел, что многоглазка уже пробилась сквозь снег, стебель её распрямился и теперь выбрасывает хрупкие бутоны. Нижние, обращённые к снегу цветы уже раскрылись. Ни в одну из множества предыдущих ночей поиска Ванька не испытывал ничего подобного. Теперь же он чувствовал, что близок к цели как никогда, и боялся лишь одного – не успеть.

Тангро, на этот раз не пожелавший забираться в рюкзак, зашевелился под одеждой, требуя, чтобы его выпустили. Ванька удивился, что он проснулся так не вовремя. Обычно во время ночных полётов дракончик мирно спал. Ванька надеялся, что Тангро вновь уснёт, однако тот ворочался всё энергичнее. Из-под мышки он сунулся было в рукав, но передумал и вылез наружу через более удобное место – через ворот.

На морозе Тангро не понравилось. Он сердито подышал пламенем, неметко метя в зорким зраком зыркнувшую из мятых туч луну. Спасаясь от холода, Тангро трескуче, как плохо смазанный Карлсон, сорвался с плеча Ваньки и быстро полетел впереди, на три вытянутые руки обгоняя пылесос.

Ванька добавил газу. Чихая и давясь селёдочными головами, пылесос заспешил за дракончиком в тщетной попытке обогнать его. Ванька позвал его свистом, но Тангро не захотел вернуться. Он забирал гораздо правее, чем летел Ванька, к большому без проезжих дорог лесу, который начинался сразу за равниной, изрезанной морщинами оврагов.

Душа Ваньки разрывалась. Он был убеждён, что Тангро уводит его от многоглазки. Что делать? Бросать друга? Или остаться с другом, но без многоглазки?

Краткий, но мучительный выбор был сделан в пользу Тангро. «Многоглазку я ещё найду, а вот другого Тангро уже не будет», – подумал Ванька.

Надеясь всё же догнать дракончика и перехватить его, Ванька попытался ускориться, но пылесос и без того летел на пределе. Двигатель надрывно закашлялся, и Ванька понял, что ещё немного и его разнесёт вдребезги разлетевшимся на части пылесосом. Случай не такой уж редкий. Сколько безымянных труб, смычков и мётел торчит в лесах, в болотах, в топях, отмечая места последних крушений сотен и сотен магов.

Ванька поневоле снизил скорость, и Тангро ещё сильнее вырвался вперёд. Теперь местонахождение дракончика определялось лишь по красным вспышкам из ноздрей. Внезапно красные вспышки куда-то исчезли. Ванька заметался взглядом и наконец обнаружил их, но уже под собой. Тангро снижался.

Ванька увидел поляну, точно ножницами выстриженную в глухом лесу. Он сбросил газ и завис метрах в ста. То, что ему открылось, было так невероятно, что хмурая логика, пожав плечами, мгновенно забилась под стол, словно видный учёный-материалист, которому явился призрак его дедушки, ещё более видного учёного-материалиста.

«Всё же чудо абсолютно объективная, реально существующая категория! Видеть в чуде мистику так же глупо, как язычески поклоняться утюгу», – подумал Ванька.

Посреди поляны, отблёскивая серебром чешуи, в лунном свете сидели Гоярын и шесть его сыновей – Ртутный, Стремительный, Пепельный, Огнемётный, Искристый и Дымный. Сцена идиллическая до невероятия, особенно учитывая, что взрослые драконы-самцы редко питают друг к другу родственные чувства.

Ванька, представления не имевший, что драконы улетели из Тибидохса во время урагана, снизился. Он был так изумлён, что спрыгнул с ещё не севшего пылесоса и, не рассчитав глубину снега, провалился по пояс.

Семь крупных драконов образовывали идеальный круг. Их морды были повёрнуты к центру, шеи вытянуты. Казалось, все они трепетно разглядывают нечто маленькое.

Увязая в снегу, Ванька стал пробираться к драконам. На пылесос, воткнувшийся в сугроб метрах в десяти от него, он даже не оглянулся.

Драконы не обратили на Ваньку внимания, если не считать Дымного, который, настороженно оглянувшись на него, дрогнул хвостом. Из ноздрей у Дымного вырвалось едкое облако, окутавшее Ваньку с головы до ног. Ванька привычно задержал дыхание. Дымный вечно чадил, как паровоз, отчего, собственно, и получил такое имя.

Протиснувшись между Дымным и медно-горячим боком Гоярына, на котором, стекая каплями, таял падающий снег, Ванька оказался у драконьих морд. Ещё издали он увидел сияние, исходившее из-под снега там, куда неотрывно смотрели драконы. Сияние было голубоватым, прерывистым. Приблизившись, Ванька опустился на четвереньки. Ледяная корка была растоплена до самой земли не то самим сиянием, не то огненным дыханием драконов.

Там, где снег расступался, из-под земли пробивался слабый тонкий стебель, увенчанный множеством крошечных цветов, которые дрожали как капли росы. Они накапливали лунный свет, разрастались, взрывались весенним всплеском света, и там, где был один цветок, вспыхивали сразу два или три. С каждым мгновением сияние становилось насыщеннее. В неподвижном зимнем, сонном мире многоглазка плескала зарёй жизни, полной весенних надежд.

Не меньше самой многоглазки Ваньку поразило поведение драконов. Обычно нетерпимые друг к другу, вспыльчивые, готовые без повода разорвать друг друга на сотни мелких ящериц, они были непривычно тихими, завороженными. Их массивные морды соприкасались, а дыхание окутывало многоглазку влажным паром.

«Что это они? Ага! Многоглазка усиливает пламя в угасших драконах. Но Гоярын-то ещё не угасший, а его великовозрастные сыновья тем более!» – озадачился Ванька.

Правда, сразу ему пришло на ум, что дракон угасающий и дракон мёрзнущий – явления сходного порядка. Где Гоярыну и его сыновьям было искать тепло в эти лютые морозы, как не у многоглазки?

Тангро, благодаря которому Ванька и оказался здесь, носился над многоглазкой, радостно купаясь в её сиянии. Поначалу Ванька опасался, что Тангро попытается устроить дебош и превратить мирное «заседание» семи драконородственников в гладиаторские бои на приз имени того, кто выживет, но теперь страх ушёл. Ванька видел, что лучи многоглазки наполняют драконов несвойственным им миролюбием.

Ванька протянул руку, но сразу отдёрнул её, поняв, что не сможет прикоснуться к трепетной красоте, не повредив ей. Нет! Цветы он возьмёт позднее, когда стебель будет втягиваться в землю и бутоны начнут осыпаться. Именно так описывал это в своём лечебнике Аббакум Вытянутый. Кстати, прозвище «Вытянутый» Аббакум получил при обстоятельствах крайне печальных. Перепутав долгую гласную «а» с краткой в заклинании «Ла́мос козюбра́с», Аббакум вытянулся на 1452 метра и, став тоньше волоса, отбыл из физического мира.

Ванька забрался на горячую спину Гоярына. Лёг на живот, подложил под подбородок руки и стал смотреть на многоглазку. Снег падал большими хлопьями, оседавшими на спине у Ваньки и таявшими на драконьей чешуе. Куртка быстро пропиталась водой, которая при всякой попытке привстать начинала быстро покрываться ледяной коркой.

«Сказать кому, так не поверят! – размышлял Ванька, сковыривая с себя наледь. – Я наполовину мёрзну, наполовину поджариваюсь заживо!»

Над многоглазкой, там, где исходившие от неё лучи превращали падающий снег в пар, образовался ледяной купол. Из-под прозрачного купола струями бил свет, отблёскивающий в глазах драконов и терявшийся в седых еловых вершинах.

Ванька лежал на шее Гоярына, смотрел на многоглазку и думал, что каждый час жизни – даже самый скучный внешне, вроде ожидания автобуса серым дождливым вечером – посылается для чего-то определённого. Для некоего внутреннего открытия, безумно важного для всего последующего. В жизни нет неважных моментов и скучных кусков, но есть куски запоротые или недопонятые.

* * *

Ближе к рассвету Ванька бережно собрал осыпавшиеся цветы многоглазки в стеклянный пузырёк с широким горлышком. Цветы не высохли, но отвердели и походили на прозрачные светящиеся жемчужины.

Стебель скользнул в землю, вспыхнул и исчез. Судьба цветов взволновала его мало. Спрятав пузырёк в карман, Ванька выпрямился и почувствовал, что на него устремлено множество глаз. Гоярын и шесть его сыновей смотрели на него и чего-то ждали. Ждал и Тангро, за ночь успевший примкнуть к стае. Дважды он ненадолго присаживался на шею Гоярыну, и тот, хотя и не проявлял большой радости, не выражал и заметного раздражения.

В выпуклых глазах драконов Ванька прочитывал странную, почти собачью преданность. Так смотрят уличные псы, когда сердобольная старушка выносит им еду.

Удивлённый Ванька потёр лоб. С чего бы это? В привязанности Тангро он не сомневался. Привязанность Гоярына тоже при желании можно было объяснить. Ванька провёл в его тибидохском ангаре не меньше времени, чем в своей собственной комнате. Но вот сыновья Гоярына! Эти анархически настроенные «аля-улюки», как характеризовал их Тарарах, даже к Соловью О. Разбойнику относились скорее как к разбойнику, чем как к соловью.

– Эй! – крикнул Ванька. – Чего вы такие тихие? Замёрзли?

Точно для того, чтобы его разуверить, Дымный засопел, выпустив клуб пара. Искристый ответил брату недовольным тысячеградусным плевком, попавшим по утренней неточности в Ртутного. Ртутный расстроился, что его, сироту казанскую, незаслуженно обидели, и ударил хвостом, но отчего-то не Искристого, а Стремительного. Стремительный захлопал крыльями, как страдающий от блох молодой петух, и укусил Пепельного. Пепельный никого не укусил, но повернулся спиной и, с кроличьей резвостью ударив задними лапами, забросал всех снегом. После чего отскочил и, насмешливо свесив набок морду, вывалил раздвоенный язык.

Ванька от удивления сел в сугроб. Такую «собачью» технику у драконов он встречал впервые. Хотя Пепельный и раньше выделялся среди детей Гоярына парадоксальностью своего мышления. Те были заурядные дуболомы, Пепельный же был в драконьем смысле почти поэт.

Среди прочих снег попал и на папу-Гоярына. Папа-Гоярын заревел, как корабельная сирена, вскинул морду и, успокаивая молодняк, выпустил в небо длинную, расширяющуюся струю пламени. «Аля-улюки» притихли, но не раньше, чем немного попинали Пепельного хвостами и чуток прожарили его пламенем.

– Эй-эй! Хватит! А ну прекращайте! – заорал Ванька, ласточкой ныряя в сугроб, чтобы не попасть под случайную струю огня.

Услышав его голос, все драконы, включая Тангро, вновь преданно уставились на Ваньку, всем своим видом демонстрируя, что готовы следовать за ним хоть на край света. Проследив направление их взглядов, Ванька увидел, что они устремлены ему на грудь – на карман, куда он недавно спрятал пузырёк с осыпавшимися цветами многоглазки.

– Всё с вами ясно! Пока у меня многоглазка, вы от меня не отстанете! Ведь так? Что ж, тем лучше! Полетели-ка в Тибидохс! Там вас ожидает ртуть! – сказал Ванька вслух.

Услышав знакомое слово, драконы нетерпеливо захлопали крыльями.

Ванька сел на пылесос и попытался взлететь. Раз за разом он старательно произносил Тикалус плетус. Кольцо послушно выстреливало искру. Пылесос вздрагивал, поднимался на метр-два и… вновь обрушивался в сугроб. Наконец Ванька догадался открутить крышку и заглянул в бак. Так и есть! За ночь, проведённую на морозе, «горюче-смазочный» бульон превратился в большой кусок льда со вмёрзшими селёдочными головами.

– Иди сюда! Поработаешь переносным огнемётом! – крикнул Ванька, свистом приманивая Тангро.

Растопив с помощью переносного огнемёта по имени Тангро вонючую смесь, Ванька стал накручивать на пылесос крышку. Он почти закончил, когда Пепельного вновь укусила зубастая муза драконьего вдохновения. Пепельный подкрался боком к Ртутному и, точно гарпуном, ужалил его острым окончанием своего зазубренного хвоста.

Ртутный – эта вечно обиженная драконья сиротка! – в ответ ударил Пепельного крылом, его краем задев Ваньку. Когда Ванька, отплёвывая талую воду, выбрался из сугроба, первым, что он увидел, был перевёрнутый бак пылесоса, к которому принюхивались сразу два дракона, одним из которых был неугомонный Пепельный, а другим Огнемётный.

Огнемётный брезгливо отпрянул. Запах тухлых селёдочных голов ему не понравился. Зато Пепельный, как вечный исследователь, уже лакал бульон, проглатывая его вместе со снегом. Немного погодя к нему присоединился вечно голодный Ртутный. Учитывая, что «бульонного» снега совсем уже не осталось, Ртутный в качестве компенсации вознамерился сожрать пылесос.

Колотя его трубой по ноздрям, Ванька еле вырвал пылесос из драконьей пасти.

– Вы тут что, все с ума посходили? – завопил он.

Внятного ответа он не получил. Лишь меланхоличный Дымный грустно исторг из своих недр клуб чёрного дыма. Перестав размахивать трубой, Ванька сел на помятый драконьими зубами бак и задумался.

Положение было аховое. Он один. В чаще. Без еды и без топлива для пылесоса. Человеческое жильё далеко, и где искать помощи – непонятно. Можно, конечно, телепортировать, но тогда придётся бросать драконов, чего Ванька не собирался делать ни в коем случае.

– Ну раз другого выхода нет, полечу на Гоярыне! – решил он.

Ванька уже шагнул к Гоярыну, когда сверху послышался назойливый трескучий звук. Ванька вскинул голову. Еловые ветви отряхнули ему на лицо снежное конфетти. Над Ванькой завис оранжевый пылесос. На пылесосе, закутанная до глаз в красный шарф, сидела обледеневшая статуя.

– Эгей! Ау! – закричал Ванька, размахивая руками.

Статуя снизилась.

– Эй, драконья ферма! Добрый день! Мы люди не местные! Не подскажете, до Арктики далеко? – спросил знакомый голос.

– ЯГУ-У-УН! – завопил Ванька.

Статуя свалилась с пылесоса и заключила его в объятия.

Глава 9
ПЕРВЫЙ ОТВЕТ НА ПОСЛЕДНИЙ ВОПРОС

Тело человеческое – свеча. Если свеча прогорит без остатка и перейдёт в свет и огонь благих дел, то обретёт бессмертие. Если же не будет зажжена, или погаснет, или, изломанную, бросят её среди мусора, то будет эта свеча просто воск и в час свой смешается с землёй.

«Диалоги златокрылых»

Не успев взвизгнуть, Таня пронеслась по тоннелю, царапая нос о лёд, головой распахнула не то форточку, не то дверь и, отплёвывая снег, вскочила на ноги. Интуиция подсказывала, что орать на Гломова уже поздно. Всё же Таня выпустила бы в лаз искру-другую, если бы знакомый голос за её спиной не поинтересовался:

– Что за корсиканские страсти?

Таня оглянулась. Гробыня стояла перед зеркалом в белом платье невесты. Вокруг неё метался приплюснутый гном с густой шерстью на вытянутых ушах и что-то подправлял, закалывал булавками, подтягивал.

– Твой жених едва меня не прикончил! Он бежит за кольцами, – с трудом отдышавшись, выговорила Таня.

Она заметила, что Гробыня нахмурилась, и спохватилась, что выдала Гломова.

– Куда-куда он бежит? А чем он, интересно, занимался весь день? Мне что, завтра проволочку вокруг пальца обматывать? – крикнула Склепова сердито.

– На худой конец у вас есть магические, – сказала Таня и вновь наступила на больную мозоль.

– Магические – это для Сарделькина и Медузии! Пусть отойдут в уголок и меняются кольцами хоть целыми сутками. Я же хочу обычное! Я себя знаю! Если Гробынюшке сейчас не дать самое паршивое колечко, у неё разовьётся комплекс и она будет выходить замуж каждые полгода! – отрезала Склепова.

Гном с мохнатыми ушами тревожно пискнул, подпрыгнул и, проглотив две булавки, ткнул пальцем в угол.

– Чего ты прыгаешь? – одёрнула его Гробыня.

Прежде чем ответить, гном проглотил ещё одну булавку.

– Смотрите! – прошептал он.

Обереги, прилепленные к стене, плакали восковыми слезами. Доцент Медузия Горгонова не переносила необоснованной иронии в свой адрес. Гном же, как нежить и нежить достаточно внимательная, первым ощутил её гнев.

Склепова поспешно извинилась. Обереги перестали таять. Жёлтые капли застыли на полу. Гном постепенно успокоился и, откашливая булавки, продолжил пританцовывать вокруг Гробыни.

– Ты же видишь, я тут как привязанная! Встань так, чтобы я тебя видела! Ближе встань – я не кусаюсь, только лягаюсь и плююсь!.. – нетерпеливо обратилась она к Тане.

Таня подошла и послушно встала рядом. Теперь они отражались в зеркале вместе. Таня в драконбольном комбинезоне и вишнёвой лыжной шапке, похожая на путешествующий по своим делам сугроб, и свадебно-конфетная Склепова.

Портняжный гном принялся чихать и морщиться, косясь на Таню.

– Чего это он приплясывает? – спросила Гробыня, созерцая их совместное отражение.

– Упырья жёлчь, должно быть, – предположила Таня, смазавшаяся в дорогу от обморожения.

– А, ну да! Вонь отвратнейшая, – кивнула Гробыня. – А я, видно, давно к тебе принюхалась! Бедная я, несчастная! Чокнутая конноспортивная сиротка заела моё детство и юность, а я ещё приглашаю её на свадьбу! Кстати, где поздравления?

Таня поздравила, однако Гробыне этого было мало. Как и Ягун, она любила получать положительные эмоции не чайными ложками и спичечными коробками, а цистернами и вагонами. Хилые капли из крана радости её никак не устраивали – ей нужен был поток.

– Ну ты хотя бы удивлена? – спросила она.

– Ещё бы!

– Всё же я решила остановиться на Гуне, хотя, быть может, он не идеал ума и красоты, – заявила Склепова.

– Я всегда знала, что ты на нём остановишься, – сказала Таня.

Гробыня нетерпеливо дёрнула плечом. Она нуждалась в монологе, и робкие Танины вяки ей мешали.

– Возможно, я стою чуть больше, чем Гуня. Возможно, я умнее, красивее и больше взяла от учёбы в Тибидохсе. Ну и что из того? Какое моральное право я имею забить на Гуню и бросить его, зная, что он действительно и без дураков меня любит? Ну брошу я Гуню и найду себе какого-нибудь рокового Душикрысикова, который с демоническим видом будет выщипывать волоски из ноздрей и смазывать детским кремом кубики своего пресса. Да я же над ним непрерывно ржать буду – с утра и до вечера!

Таня представила себе Глеба, мажущегося детским кремом, и засмеялась. Гробыня умела создавать зрительные образы.

– А над Гуней с утра до вечера ржать нельзя? – спросила она заинтересованно.

Склепова энергично замотала головой, отметая такую возможность.

– Нет! Это абсолютно нереально! Гуня, он весь на поверхности. Никаких непоняток, никакой ложной надутости, никаких разочарований! В этом смысле он как твой Ванька! Каким его сразу увидишь, таким он навсегда и останется. Впечатление не поменяется.

Таня жадно взглянула на неё. Она надеялась услышать от Склеповой что-то ещё про Ваньку, однако мысль Гробыни уже пронеслась дальше. Она осой носилась вокруг Гуни, зорко оценивая его достоинства и недостатки.

– В Гломе, в отличие от Пинаймушкина и Гуси Покера, нет ни капли самолюбования! Да и пресса, если разобраться, тоже нет! Он, когда в зеркало случайно заглядывает, сам удивляется, кто это там отразился! Я отвечаю! У меня на такие вещи глаз-алмаз! – Гробыня хихикнула.

– Что, серьёзно?

– Говорю тебе, что отвечаю! Гуня так устроен, что ничего постороннего вокруг себя не замечает. У него взгляд, как подзорная труба. Различает только маленький кусок пространства, зато подробно, и в этом куске у него я!.. Ну разве не ценно? Ай! Что ты делаешь, больной?

Склепова гневно уставилась на гнома, случайно уколовшего её булавкой.

– Вы вертитесь! Я так отказываюсь работать! – пискляво пожаловался гном.

– Ты уже два часа как отказываешься работать! Закругляйся! Ты утыкал меня булавками как чудовище Франкенштейна! – брякнула Гробыня.

Гном отскочил. Как регулярно происходило с гномами в минуты обид, щёки у него стали раздуваться, голова пухнуть, уши пунцоветь, а сам гном отрываться от пола. Умная Гробыня поспешно сменила гнев на милость.

– Ну всё-всё! Упакуй мне мои слова в коробочку – я беру их назад! – сказала она, ласково касаясь плеча портного. – У тебя же всё уже готово? Сможешь закончить без меня? Я же знаю, ты гений! Я с негениями не связываюсь.

Гном, помедлив, кивнул. Он ещё дулся, но ноги уже не отделялись от пола, а уши из пунцовых стали умеренно розовыми. Таня поняла, что сражение выиграно.

Гробыня наскоро договорилась с гномом, что он пришлёт платье завтра утром, переоделась и за локоть потянула Таню к ледяному лазу.

Назад они возвращались в сумерках. В подворотнях уже кучковались подозрительные тени. Круглая луна выкатывалась из-за туч, точно подглядывающий глаз с бельмом. Где-то в сизом лесочке за болотом, в густой снежной сини выл волк. В его вое смутно проскакивало что-то узнаваемо человечье.

Кто-то решительно встал у них на пути.

– Девушки! Не остановитесь на минутку? Разговор есть!

Гробыня не глядя отмахнулась. Это был вышедший на охоту мертвяк, а с ними не заговаривают.

Лишь рухнув на диван в гостиной у Гробыни, Таня ощутила себя уютно и безопасно. Утробные звуки улицы остались снаружи.

– А где будет свадьба? – спросила Таня.

– Ты не поверишь. В Москве, – ответила Склепова со смешком.

– Почему?

– А где ещё? В Тибидохсе слишком пафосно. Всякие Гуги придут в париках, Медузия будет сверкать глазищами, а Недолеченная Дама заботливо поправлять мужу кинжальчики… Нет, такой свадьбы я не перенесу.

– А если на Лысой Горе?

Гробыня фыркнула.

– И ты туда же? На Лысой Горе все Гуня рвался отмечать. Для него свадьба без драки – даром потраченное время. Ну я, понятно, его притормозила. Для меня Лысая Гора – это слишком брутально. Сама выходи замуж на Лысой Горе! Я – пас! Ты хоть обряд знаешь?

– Нет.

– Оно и видно. Я подумала, пусть лучше нас зарегистрирует сонная тётка в лопухоидном загсе, чем тут припадочный ведьмак, приплясывая, будет водить нас вокруг костра с осиновыми дровами, а потом перережет горло волку и обрызгает нас его кровью.

– Неужели всё так гадко?

– А ты как хотела? «Объявляю вас мужем и женой? Топайте в гражданскую ячейку общества и чтоб всё было культурно?»

– И светлые маги так? – усомнилась Таня.

– У светлых магов суть та же, только чуть помягче, размытая такая. Вместо собаки то ли птица, то ли рыба. Причём они покрывают её тряпочкой, чтоб не видно было, кого в жертву приносят. Типа что не видно, того нет! – Склепова нервно расхохоталась.

Гибко, как пантера, она вспрыгнула на диван, легла животом на его спинку и заглянула Тане в лицо. Совсем близко Таня увидела её кошачьи, вкрадчивые, разного размера и цвета глаза.

– Да ты, видно, ещё не врубилась, Гротти, в какие игры мы играем. Что тёмные маги, что светлые – одинаковая декорация. Всякие битвы между нами – это битвы зла со злом. Без исключений. Тот, кто позволил себе забыть об этом, – тот уже одурачен.

Гробыня облизала губы, а потом вдруг сердито и быстро, точно мстя ему за что-то, куснула диван.

– Я тут на этой Лысой Горе на таких уродов конченых насмотрелась, что хоть стекло жуй и ртутью из градусников запивай. Тёмные маги – это уроды явные и неприкрытые. У каждого на лбу написано: «Стою пять дырок от бублика, но сдачи не даю». А белые маги – это уроды с вывертом. Вроде как маскируются, а сами в помойке на метр глубже сидят. Тёмные маги хоть кончиком носа иногда из помойки выныривают свежего воздуха глотнуть, а эти вообще никогда.

Таня встала. Разговор ей не нравился. Существуют темы, которых надо избегать, потому что обсуждение их само по себе тупиково. За обсуждением и выводом должны следовать какие-то исправляющие действия. Если же действий нет, то пустая болтовня становится вдвойне преступной. Раньше-то многие поступки были неосознанными, а теперь получается, что и этой отговорки нет.

– А в Москве где праздновать будете? Москва большая, – спросила Таня.

Продолжая лежать на животе и вжиматься щекой в спинку дивана, Склепова сказала половинкой рта:

– Понятия не имею где.

Таня не поверила, что такое возможно.

– Как это?

– Я себя знаю. Сама бы я никогда не определилась. Мне бы всё казалось не то, убого, нелепо, смешно. А раз так, то лучше поручить дело тому, кто заведомо сделает всё неправильно. Тогда я морально всегда найду оправдание, почему всё сорвалось, а сама буду как бы не виновата. А раз не виновата, то и моральное самобичевание отменяется. Не знаю, понимаешь ты меня или я слишком путано всё объяснила? – Гробыня почти просительно взглянула на Таню.

Таня заверила, что понимает. Она и сама нередко прибегала к подобному методу. Переложение ответственности – любимейшая из внутренних женских игр, конкурирующая разве только с игрой в «какая я несчастная».

Хотя торжественных событий в жизни у Тани было мало, она интуитивно ощущала, что праздники нельзя готовить. Они тогда обязательно сорвутся. С другой стороны, если их совсем не готовить – они сорвутся вдвойне. Поэтому лучше всё же подготовиться, но слегка, еле-еле, двумя-тремя штрихами. Такое вложение эмоциональных усилий самое правильное.

– И кому ты поручила? – спросила Таня с живым интересом.

Гробыня помедлила, смакуя паузу.

– Семь-Пень-Дыру и Жикину.

Таня расхохоталась. Более нелепого выбора существовать просто не могло.

– КОМУ?

– Ну да! Именно им! – радостно подтвердила Гробыня. – Дыр, сама знаешь, папахен общемирового жмотства, а Жикин такой весь с распальцовочкой. Типа «принесите мне товарную накладную на йогурт, который вы называете сегодняшним». Мне жутко интересно, что они вдвоём смогут выбрать.

Внезапно вспомнив, что она целый день ничего не ела, Таня стала распаковывать скатерть-самобранку, но Склепова не позволила ей этого сделать.

– Погоди, давай чего-нибудь нормальное приготовим! Мне надо покормить моего супружника! А то он сейчас придёт злой и сердитый и раздумает жениться. Что я тогда буду делать? Можно, конечно, пойти по стопам Гризианы, которая накопает себе молодых мужей на любом кладбище, но это не мой вариант. Только и останется, что объявления в газетку писать: «Красивая умная девушка с разными глазами, одинаковыми ногами, с чувством юмора и без вредных привычек мечтает познакомиться со скромным миллионером аналогичных качеств. Инфантилам просьба не беспокоиться».

«Нормальной едой», с точки зрения Гробыни, оказались бутерброды и жареная картошка с луком. Причём картошку, видимо, готовил с утра Гуня, потому что Склепова, прежде чем разогреть, долго искала её по сковородкам и кастрюлям.

– Понимаешь, тут какая штука, – продолжала Гробыня, обожавшая без перехода возвращаться к прерванным разговорам. – Огромный плюс моего Глома в том, что он постоянный. Он любит меня не потому, что у меня есть какие-то качества – красота, нос, волосы, талант готовить яичницу при отсутствии яиц и так далее, а просто потому что я – это я. Отруби мне ноги, отпили руки, он всё равно будет меня любить. Ну прямо как тебя твой Валялкин. Только Гуня – он как большой пёс. Любит неосознанно, на автопилоте, сам не зная, как это качество называется, а Ванька всё же малость посложнее. У него и психология какая-то есть, и зверушек любит!

– Сковорода, между прочим, тяжёлая! – предупредила Таня, которой ленивая Гробыня успела передоверить доведение до ума картошки.

Склепова на всякий случай отодвинулась.

– Кстати, как у тебя с Взбивайсметанкиным? – коварно поинтересовалась она.

– Никак, – коротко ответила Таня.

– И хорошо, что никак. Какой-то он чужерожный. Не чужеродный, а именно чужерожный… Чем больше о нём думаю, тем чаще это слово вертится, – кивнула Гробыня.

Тане стало досадно. Одно дело самой сомневаться в Глебе, и совсем другое, когда за это берётся кто-то, кого ты об этом не просишь, а молча его поощряешь. Второй вариант где-то сродни предательству.

– Глеб меня любит, – сказала она.

Склепова покрутила у виска пальцем.

– Любит? Отрывайхвостиков? В его сердечный словарик такого слова ещё не завезли! Страсти, одержимости – да, этого в нём сколько влезет. Однако одержимости до любви – как жирафу до компактности. Любовь греет, а не испепеляет. Если после какого-нибудь человека у тебя муторно и пусто на душе, если он и сам запутался и тебя запутывает, то надо вытрусить себя от дури, как старый половичок от пыли. Думаешь, мне никогда не попадаются на пути такие конфетные красавчики? Да целыми дивизиями! И всё равно старина Глом морально выше каждого на этаж.

В кирпичной стене что-то глухо загудело. Сквозь стену в комнату вшагнул только что помянутый «старина Глом». Что-то пропыхтел, кивнул Тане, не то улыбнулся, не то оскалился любимой девушке и тяжело плюхнулся в кресло перед зудильником. Пока он ворочался, зудильник, зная пристрастия хозяина, сам настроился на бокс.

– Ну что, будущий супружник, принёс маме-птичке червячка? – спросила Гробыня.

Гломов разжал ладонь, показывая ей кольца. Гробыня одобрительно кивнула и точно кинжалом ткнула его в бок длинным бутербродом с сыром. Таня уже обнаружила, что бутерброды для кормления Гломова она резала не поперёк, а вдоль батона.

– Что у тебя с рукой? – проворковала Склепова.

– Где? – Гломов непонимающе взглянул на ладонь. Две костяшки были ободраны. – А, ерунда! Маньяк один не въехал, что наличие окровавленного топора в руке не даёт права хамить.

Сразу после ужина Гробыня выключила зудильник и заявила, что все хором идут спать. Правда, перед этим с щёткой в зубах она ещё побегала по комнате, давясь пастой, одновременно разговаривая и сплёвывая в цветочные горшки.

– Погоди! – вспомнив о поручении Сарданапала, Таня показала Гробыне пустой кулак.

– Что это такое? – спросила она.

Склепова, занятая болтовнёй, с усилием сфокусировала взгляд на её руке.

– Мю-ю-ж! – вытянув губы трубочкой, крикнула она. – Эй, мю-ю-юж! Хочешь хохму? Гроттер мне кулаком грозит! Топай сюда – заступаться будешь!

Гуня был так напуган, что заступаться не стал. Таня спохватилась, что задала вопрос неверно, и надо было спросить не «что это такое?», а «что у меня в руке»?

Что у меня в руке? – спросила она.

– Моё кольцо, – не раздумывая, отвечала Гробыня. – Я уже пять минут пытаюсь вспомнить, куда его сунула? А так как искать мне лень, то я предпочитаю думать, что его кто-нибудь спёр.

– А как выбросить это так, чтобы оно больше не вернулось? – честно задала Таня второй обязательный вопрос.

– Я те выброшу! А ну давай его сюда! – завопила Гробыня.

Таня разжала руку и показала ей пустую ладонь. Склепова посмотрела вначале на ладонь, потом на Таню, потом снова на ладонь, вздохнула и покрутила у виска пальцем.

– Ну всё, Гротти! Марш баиньки на свой диванчик! День был блинный… тьфу… длинный… Мой мозг выдаёт ещё какие-то вспышки и искры, но зажигание уже не схватывает! – сказала она, зевая до щелчка в челюстях.

Глава 10
ГЕОГРАФИЧЕСКИЙ КРЕТИНИЗМ И ТУПОГРАФИЧЕСКАЯ КАРТА

Первую половину жизни человек тратит, придумывая для себя отговорки и самооправдания. Вторую же половину пытается понять, почему они не сработали.

Великая Зуби

– Что главное для мага? Для мага главное – не страдать географическим кретинизмом! Если же он им уже страдает, ему нужна тупографическая карта! – заявил Ягун, извлекая из перчатки одеревеневший нос.

Таким образом, засовывая в перчатку нос и выдыхая тёплый воздух, играющий комментатор пытался спасти нос от обморожения. Ванька промолчал, сохраняя тепло.

Он ощущал себя сугробом, которому вздумалось постранствовать для собственного удовольствия. Они с Ягуном летели впереди. За ними, двумя сотнями метров выше, следовал клин из восьми драконов.

Правда, видны были только семь. Крошечного Тангро, пристроившегося в центре клина сразу за вожаком, сумел бы разглядеть только мидийский лучник. К Ваньке Тангро почти не подлетал, ощущая себя частью большого драконьего сообщества.

Ваньке уже ясно было, что Ягун сбился с пути. Сюда-то он долетел, настроившись на мысли Ваньки, а обратно этот способ уже не срабатывал. Грааль Гардарика препятствовала Ягуну поймать мысли кого-нибудь из тибидохцев. Использовать же заклинание нити Ариадны мешали сплошные облака.

Ягун ворчал и ругал дебильную облачность, дебильную магию и дебильную погоду. Для Ваньки это было не в диковинку. Когда играющий комментатор злился, дебилами у него вечно оказывались все, кроме самого Ягуна.

– Давай положимся на драконов! У них чутьё, – предложил Ванька, когда Ягун с кучей отговорок наконец признал, что заблудился.

Они снизились и медленно двигались на небольшой высоте.

– Чутьё-то чутьём. Но и лебеди не каждый день на юг мотаются. Откуда мы знаем, когда драконам надоест разминать крылышки? Может, через две недели? – огрызнулся Ягун.

– А если связаться с Таней по зудильнику? Она проскочит сквозь Гардарику, ты настроишься на её мысли и поймёшь куда лететь!

– Дохлый номер! Таньки в Тибидохсе нет, – замотал головой Ягун.

– А где она?

– Сарданапал куда-то услал. Можно, конечно, Катьке звякнуть, но она на меня, во-первых, дуется, а во-вторых… гм… неважно.

Ванька догадался: Ягун не хочет, чтобы в Тибидохсе узнали, что он, король дальних перелётов, сбился с пути.

– Давай Пипенцию дёрнем! Она нам Бульона через гардарику вышлет! – заявил наконец Ягун.

– А Пипенции ты не боишься?

– Пипенция – клад. Она всё мгновенно забывает, что не про неё! Проверенный вариант! – радостно хихикнул Ягун, пытаясь выудить из-под куртки зудильник.

Что-то со свистом рассекло воздух. Дорогу им преградила длинная четырёхугольная тень. Пришлось резко тормозить. Едва не улетев с обледеневшего пылесоса, Ванька обнаружил перед собой склеп Магщества Продрыглых Магций.

Над склепом завывала сирена проблескового ужаса. В синих всполохах было видно, что сглаздаматчики держат их на прицеле, а пепеломётчик, шипя на помощника, спешно разворачивает короткий ствол. Круглоголовый боевой маг, напротив, упорно смотрит не на них, а в свой шар. Верный признак, что ожидает только приказа.

– Поднять фаш рукк! Никаких таких искров! – в рупор приказал магфицер.

Он был немолодой, печальный, с короткими седыми усами и пористым носом умеренно употребляющего алкоголика. Ягун как телепат мгновенно определил, что зовут его Людвиг Минелли. Немец с итальянскими корнями, служит в дислоцированных в Европе частях Магщества.

– Вы что оглохнуть уши от серный пробокк? Поднять рукк, чтобы мы быть в возможность зреть фаш перстни! – вновь рявкнул магфицер. Судя по деревянности его речи, он обучался русскому в позднем возрасте методом магического зомбирования.

Склеп завис так близко, что Ваньке почудилось, будто ветер донёс до него каплю кислой слюны. Пепеломётчик наконец развернул ствол. Он был ещё зелёный, с коротким тёмным ёжиком волос, стрелкой наползавших на низкий лоб. В круглых глазах читалось бешеное желание пальнуть.

Сглаздаматчики тоже вели себя напряжённо. Пальцы дрожали на курках. Крайний левый сглаздаматчик ощутимо нервничал, что проявлялось в заметном дрожании ствола. Причём выцеливали все только Ваньку. В Ягуна целился один помощник пепеломётчика, да и то из карманного двухзарядного сглаздалета, равного по мощности искрису фронтису.

– Поднять фаш рукк, я изрекнуть! – повторно взвизгнул магфицер. Его седые усы подпрыгнули, атаковав снизу нос.

Ванька понял, что если не послушается, то секунды через три поднимать будет уже нечего. Пришлось подчиниться.

– И фаш друкк тоже пусть поднимет рукк! – приказал магфицер.

– Ещё чего! – буркнул Ягун, но, заметив, что на него перевели ствол пепеломёта, смирился. Он уже просчитал, что газануть не удастся. Петля пепла подсечёт пылесос раньше, чем он успеет развернуться. Боевой маг же позаботится, чтобы заклинание Ягуна не сработало. С усиливающим шаром в руках это не сложно, так как шар сильнее кольца. Да и Ванькин пылесос, увы, способен участвовать только в ветеранских гонках на приз дома престарелых.

Людвиг Минелли всмотрелся в Ваньку и озабоченно произнёс:

– Перстень я видеть! Зер гуд! А где фашш тросточка?

Стоило ему упомянуть про тросточку, как сглаздаматчики вновь прильнули к прицелам.

– Да нет у меня никакой трости! – с досадой сказал Ванька, догадавшийся уже в чём дело. Ох уж это зеркало Тантала!

– Здесь, между прочим, Россия! Чего тут забыли склепы Магщества? – громко спросил Ягун, который даже в плену не умел сидеть тихо.

Он уже пересчитал противников глазами. Магфицер, пепеломётчик с помощником, боевой маг и три сглаздаматчика. Итого, семь – нечётное число. Ягун почти уже произнёс экспроприациум магистикус, когда вдруг сообразил, что, включая Ваньку, магов рядом восемь, а это означает, что он рискует остаться без перстня.

– Мы получать необходимый аккредитаций от Безcмордник Костчеев! – произнёс Минелли, тщательно проговаривая бессмысленные для него звуки иностранного имени. – Он разрешил нам патрулировать и искать Клепп Пей-Фарш! Кто из фас есть Клепп Пей-Фарш?

– Никто, – сказал Ванька, про себя подумав, что фамилия Пей-Фарш подходит Бейбарсову ничуть не меньше собственной.

Людвиг Минелли недоверчиво покачал головой. В его сознании уже составился отчёт, начинавшийся со слов: «Людвиг Минелли, магйор, с риском для жизни задержал опасного международного магориста».

– Фы есть меня обманыфать! Мы располагать факт, что фы есть он! Фот он – наш факт! – произнёс он.

В его вытянутой руке Ванька увидел нечто вроде флюгера в форме человеческой ладони. Стрелка флюгера – металлический указательный палец – была нацелена точно в грудь Ваньке. Она непрерывно вспыхивала и издавала вой.

– Мой дадчик показывать, что Блопп Мой-Фарш и фы есть один лицо! – выпалил магфицер, вновь забывая чужеродное для европейского слуха имя.

«Людвиг Минелли, магйор, уничтожил международного магориста Мой-Фарша при попытке к бегству», – мысленно прикинул он, однако остался недоволен. Если этот полоумный пепеломётчик пальнёт, то от Мой-Фарша и праха не останется. Кто потом поверит, что Блопп был в его руках? Нет, всё же лучше взять живым.

– Разве я похож на Бейбарсова? – спросил Ванька.

Ответ магфицера прозвучал неожиданно логично.

– Нам изфестно, что Хлепп Пой-Марш ранен, а фы есть похож на дохляк из камнедробилка! Мы арестофываем фас дфоих! Пусть начальство расфирает, почему дадчик показаль на фас!

– Откуда вы знаете, что Бейбарсов ранен? Я никому об этом не говорил! – не удержавшись, спросил Ванька и тотчас спохватился, что этим нелепым вопросом как минимум признал, что видится с опасным преступником, находящимся в международном розыске.

– О, фы есть осведомлён?.. Зер гуд! – умилился магфицер.

Служебный отчёт в его голове мгновенно принял следующую форму:

«Людвиг Минелли, магйор (нет, уже магковник!), задержал сообщников международного магориста и раскрыл международную магористическую сеть».

– Нам сказать об этом упырь! Позвониль в Магщество по телефон доверий! О да! Он есть образцовый гражданин! Мой мама тоже всегда осведомлять маглиций, когда сосед играль на скрипка после десять вечер! Как это называться по-русски?

– Стучать, – подсказал Ванька.

– О, да-да! Настукивать! – Людвиг Минелли моргнул, затопленный родственными чувствами.

Родственные чувства, однако, не помешали ему наблюдать за экипажем. Заметив, что ствол у одного из сглаздаматчиков отклонился, он пальчиком заботливо навёл его на грудь Ваньке.

– Разве упыри и маги из Магщества – заодно? – шепнул Ягун Ваньке.

– Обычно нет. Но когда нужно выступить против русских, то заодно. Упыри – это те, кем они заселили бы нашу землю, если бы им удалось нас уничтожить, – пояснил Ванька.

– Арестмэны! Возмолкните! Не перебалтываться между два себе! – гневно крикнул Минелли.

– И как интересно фы нас заберёте? Погрузите в сфой склеп-п-п? – передразнил Ягун, успевший прикинуть, что в склеп Магщества они с Ванькой точно не помещаются. Тот и так уже был нагружён под завязку.

Пепеломётчик мерзко ухмыльнулся. Он явно знал правильный ответ. Людвиг Минелли сунул руку под скамейку и достал два ошейника. Они были похожи на собачьи, с повёрнутыми внутрь шипами.

– Фы сами полетите за нами, когда мы наденем фам это! Это есть ошейниг, полный подчинений, – сказал он ласково. – Поднимите голофу, Клепп… э-э… нефажно, как ви себя называль!

– Это вы поднимите голову! – мягко посоветовал Ванька, который уже около минуты незаметно наблюдал за чем-то, происходящим наверху.

Магфицер недоверчиво вскинул голову. Над ними кружили Гоярын и шесть его сыновей. Драконы зависают на одном месте плохо. Они для этого слишком тяжёлые. Между ними шмелём метался Тангро.

Усы Людвига подпрыгнули и провисли, как у запорожского казака, который только что написал письмо султану и теперь в задумчивости, не написать ли продолжение. Ванька с удовольствием уверился, что Людвиг Минелли относится к числу тех, кто предпочитает наблюдать за драконами через толстый и надёжный купол магического поля, а то и вообще по зудильнику.

– Проклятий! Что делать тут драконы?

– Летают, – пояснил Ванька.

– О да! Мы видеть! Но почему фы думаль, что они фам помогать?

Отвечать Ванька не стал. Во всяком случае, словами.

В Тибидохсе Ванька не раз по просьбе Соловья отрабатывал с Гоярыном команды, которые могли пригодиться на драконболе. Уникальность команд состояла в том, что они отдавались не голосом, но неприметным движением пальцев. Зрение у драконов достаточно острое, чтобы на расстоянии метров в сорок разглядеть усики у муравья, не говоря уже о почти незаметном для других жесте.

Вот и сейчас Ванька быстро открыл кулак и тотчас его сжал. Эта команда означала «предупреждающий огонь». Гоярын мгновенно выдохнул пламя. Отвесная стена огня прошла в десяти сантиметрах от склепа Магщества.

В магическом спецназе этот метод называется: «огненный веер и две тумбаретки». Почему «веер» Ванька понимал и раньше, а вот почему «тумбаретки» разобрался только теперь. Первая и последняя вспышка Гоярына были почти четырёхугольными – точно Гоярын ставил две точки: начальную и завершающую.

Людвиг Минелли позеленел. Служащие Магщества все до единого прагматики. Прагматизм же учит, что на работе не умирают, особенно незадолго до желанной пенсии, когда можно спокойно посидеть в подвальчике с большим бокалом баварского пива и тремя поджаристыми венскими колбасками.

А вот глупой молодёжи не понять таких радостей! Ей всё битвы подавай! Пепеломётчик стал быстро разворачивать пепеломёт, пытаясь взять на прицел Гоярына. Людвиг вцепился ему в руку. У него хватило ума сообразить, что если пепеломёт выстрелит, то только один раз, после чего канцелярия смело сможет записать в некрологе: «Людвиг Минелли, магйор. Прожарен русским драконом. Погиб при исполнении».

«Э-э, нет! А как же венские колбаски?» – внутренне взбунтовался бедняга.

– Не стрелять! – завопил магйор Минелли, больше прочих опасаясь прихрамывающего на все извилины пепеломётчика. Давно надо было написать рапорт, чтобы этого остолопа куда-нибудь перевели.

– Полетели! Мне холодно! – устало сказал Ванька Ягуну.

Убедившись, что стволы сглаздаматов опустились, а боевой маг наконец оторвался от шара, Ягун неторопливо развернулся и последовал за Ванькой. Перед этим он потрудился забрать у Людвига Минелли голосящий датчик в форме человеческой ладони с вытянутым пальцем.

Когда драконы, вытянувшись клином, направились за ними, пепеломётчик вновь схватился за свою адскую машинку, однако Людвиг сердито толкнул его локтем. Нет, ну вы видели! Не терпится парню сыграть в ящик! Тут надо иначе, строго по инструкции.

– Дай-ка мне свой зудильник! Свяжись с центром! – велел он боевому магу.

«Людвиг Минелли, магйор. Вступил в неравный бой с русскими магористами, усиленными неполным отделением драконов. Попал под интенсивный обстрел. Вызвал подмогу, которая и задержала магористов», – прикинул он.

Внезапно боевой маг издал горлом предупреждающий звук. Минелли уже протянул за зудильником руку, когда что-то зашевелилось у него на коленях. Он озадаченно посмотрел вниз и увидел мелкого, не крупнее котёнка дракончика, старательно выцеливающего его любимые усы. В следующий миг Тангро дохнул – впрочем, весьма скромно, чтобы не опалить кожу, – и усов у Людвига Минелли не стало.

Это было уже слишком. Минелли завопил и ласточкой выпрыгнул из склепа, повиснув на платке-парашюте. Тангро сделал вокруг него круг почёта и удалился.

– А без усов вы моложавее! Военное бритье! Поджигаешь щетину, после чего быстро тушишь её полотенцем, – издали крикнул ему сделавший петлю Ягун.

Людвиг Минелли не прислушивался, что кричит ему этот сумасшедший русский. Покачиваясь на платке-парашюте, он деловито опускался в сугроб, прикидывая:

«Людвиг Минелли, магйор, ранен при попытке героического задержания некромага Клебба и его сообщников. Получил денежное пособие в связи с утратой здоровья и психологическим шоком. Награждён орденом Орла третьей степени. Отправлен в шестимесячный отпуск на Гавайские острова».

Что ж, тоже неплохо! В конце концов, правильно гласит армейская поговорка: не того хвалят, кто заколол вилкой великана, но того, кто упомянул об этом в рапорте.

* * *

Через час Ягун окончательно уверился, что погони за ним и нет. Драконы вели себя спокойно. Тангро, давно настигший их, не захотел лететь в хвосте и пристроился позади Гоярына, как второй дублирующий вожак.

– А Хлепп Шагом-Марш – это сильно! Мощная творческая жилка у парня! – в голосе у играющего комментатора сквозили ревнивые нотки. Он не знал, как Людвиг Минелли любил составлять отчёты, что не могло не развить его способности.

– Он не называл его Хлепп Шагом-Марш! – поправил Ванька.

– А как называл?

– Максимум Хлепп. Шагом-Марш – это уже ты, – поправил его Ванька.

– Что, в самом деле я? – умилился внук Ягге. – То-то я гляжу, что мне понравилось!

– Слушай, прости меня! Я тут всё себя грызу! Из-за меня у тебя будут неприятности! – извинился Ванька.

– Неприятности? – не понял Ягун. – Ты о чём?

– Ну как? Мы не подчинились приказу, улетели от склепа Магщества, обстреляли его.

Играющий комментатор возмущённо повернулся к нему всем корпусом.

– Кто обстрелял? Мы? Не искажайте факты, господин маечник! Мы вели себя послушно, как мальчики-зайчики. Не нападали, остановились, когда нас вежливо попросили! Ты только сказал этому усатому: «Поднимите голову!» Команду Гоярыну ты не подавал – во всяком случае, вслух. Придраться можно только к тому, что мы улетели от склепа Магщества, ну и чего дальше? Не знаю, как ты, но я умчался, потому что испугался драконов и полетел звать на помощь маглицию!

– Но тогда получается, что виноваты драконы! Нет, я так не согласен!

– Я тебя умоляю! На драконов никто в Магществе не взбухнет. Себе дороже станет. На Западе полно всяких обществ защиты зверушек. Там муху в кафе газетой прихлопнешь – тебя обвинят в садизме и надругательстве над трупом! Всё, тема закрыта, забита гвоздями и завинчена шурупами! – оборвал его Ягун.

Ванька кивнул, хотя и не разделял оптимизма. Флюгер в форме ладони, который комментатор оставил у себя как трофей, продолжал противно верещать, ябеднически указывая на Ваньку кованым пальцем.

В душе у Ваньки всё взбунтовалось от обиды. За что? Ему захотелось отобрать у Ягуна эту ладонь и зашвырнуть в первое попавшееся болото. Остановила его лишь мысль, что злиться на глупый прибор бесполезно. Эта настроенная на конкретного человека железка ни в чём не виновата. Она только свидетельство того, что судьба его и судьба Бейбарсова связаны. Яд личности Глеба, впрыснутый в Ваньку зеркалом Тантала, продолжает разъедать его.

Тем временем Ягун, в сознании которого любая забота удерживалась не дольше, чем мокрый обмылок на закруглённом краю ванны, уже рассуждал о Лотковой. Это задумавшийся о чём-то Ванька обнаружил не сразу, а лишь когда Ягун был уже где-то на середине фразы.

– …мы с ней оба буки, и это тупик для развития отношений. Надо, чтобы один был бука, а другой, к примеру, бяка. Понимаешь, всякие отношения имеют свою скорость утраты совершенства. Это как новый пылесос. Вначале он такой сияющий, хромированный – прям бы расцеловал и съел. Но вот прошёл год, появилась первая царапина. Теперь это просто надёжный, довольно новый, спокойно-любимый пылесос. Ещё через год спокойно-любимый пылесос превращается в рабочую лошадку, и так до тех пор, пока не докатится до постылой машины.

– Да не лезь ты со своими пылесосами! Ты что, разлюбил Катю? – резко оборвал Ванька.

Его конкретный, не любивший лишних абстракций, слух уловил в путаных рассуждениях Ягуна внутреннюю трещину. Играющий комментатор забеспокоился.

– Ну нет, почему? Я и мизинца её не стою. Просто чего она всё время давит, как танк? Все эти фокусы, истерики… Мне же неприятно. Я ведь могу в сторонку отойти и под гусеницей бутылочку с зажигательной смесью забыть! – сказал он.

Ванька вскинул голову, отыскивая между драконами Тангро.

– Да ну вас! Вы с Катькой просто два эгоиста. А как поступает эгоист, когда ему дают кашу с изюмом? Сразу выковыривает из неё весь изюм! Вот и вы повыковыривали друг у друга изюм, а теперь и каша вам противная, и небо недостаточно синее, и мама какая-то орущая! И вот начинаются эксперименты, дурь всякая. То перцу в кашу подсыпать, то сахара пять ложек, то из носа чего-нибудь наковырять и в ту же кашу отправить…

– С кашкой-то у тебя наболело… – хихикнул Ягун. – И что нам делать, если мы весь изюм уже съели? Другие тарелки искать?

– С другими тарелками повторится та же история, только раза в два быстрее. Лучше Кати тебе нигде никого не найти – ты это сам прекрасно понимаешь.

Ягун не стал спорить.

– Тогда что?

– Перестаньте быть эгоистами! Откажитесь от эгоизма – и всё! Единственный способ радоваться всегда и всему – это радоваться радостям другого так же, как собственным! Не усложнять, а упрощать! Не ковыряйте изюм – радуйтесь всему, что посылается! – сказал Ванька.

Играющий комментатор задумался. Заметно было, что такая мысль ему самому ещё не приходила.

– Да пожалуйста! Я обеими ногами – за! Ну а если я откажусь от эгоизма, закину свою вредность в кустики, а Катька не откажется и не закинет? Оставит себе дробовичок и – пуххх! Да только не каждый пуххх – Винни!

– Тогда один должен терпеть ровно столько, сколько нужно другому, чтобы успокоиться. Не умножай зло злом! Не отвечай криком на крик. Пусть зло пресечётся на тебе и в тебе погаснет. Не передавай его дальше! – сказал Ванька.

Когда-то эти слова были его девизом. Он даже записал их маркером на обоях.

– А мне вот не хочется идти ей навстречу первым! Пусть сама идёт, только тапочки не потеряет! – заявил Ягун.

– Делать надо лишь то, что не хочется. Если чего-то не хочется делать очень сильно – значит, ты на верном пути, – уверенно сказал Ванька.

– А если мне, допустим, не хочется есть пирожки из помойки – что, тоже надо? – уточнил коварный Ягун.

– Пирожки из помойки есть нельзя. Нельзя и не хочется – два разных понятия. «Нельзя» – это жёсткое табу, а «не хочется» – чаще наша лень и чёрствость, – сказал Ванька.

Играющий комментатор стряхнул перчаткой наледь, подтаявшую на горячей трубе пылесоса.

– Надо и мне в лес. Глядишь, тоже философствовать начну, – пробурчал он, но всё же заметно было, что слова Ваньки его зацепили.

Наудачу они летели ещё часа четыре, сопровождаемые эскортом драконов. Играющий комментатор всё чаще поглядывал на датчик горючего и вполголоса ругал пылесосы за прожорливость.

– И почему мой дед не Гроттер? Завещал бы мне какую-нибудь пикирующую балалайку! Тренькаешь себе и никаких заправок! – бурчал он.

Ягун уже собирался постепенно сбрасывать высоту, чтобы не заглохнуть в самый неподходящий момент, когда в сплошных тучах появился разрыв. Ягун спикировал в него, вгляделся, а затем вновь вернулся к Ваньке.

– Хочешь хохму? – спросил он с радостным лицом.

– Ну!

– Знаешь, что там внизу?

– Многоэтажки какие-то, – сказал Ванька, тоже успевший уже заглянуть в облачный разрыв.

– Можно и так сказать. Но ставлю свой новый пылесос против твоего хронического насморка, что эти многоэтажки называются «столица нашей Родины город-герой Москва»! Это ж сколько мы с тобой пролетели, мамочка моя бабуся!

Ванька фыркнул и перевёл задумчивый взгляд на желтоватое брюхо летящего Гоярына. За Гоярыном, распластав крылья, тянулись его сыночки. Огнемётный и тут не мог успокоиться и обстреливал Дымного короткими зажигательными плевками. Философски настроенный Дымный не огрызался, но мирно и грустно дымил, выпуская из ноздрей колечки дыма.

Глава 11
ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ ГОСПОДИНА МОЧИСОБАЧКИНА

Страсть – это такой червяк с белым рыхлым телом и чёрной головой. Пока он сидит в яблоке души, он подтачивает её и заставляет страдать. Но как только ты направляешь на него свет мысли и хотя бы на миг изгоняешь его из яблока, ты видишь, какой он жалкий и слабый и как бессильно он корчится на полировке стола, пытаясь хоть куда-то доползти.

Сарданапал Черноморов

На другое утро Гробыня и Гуня сорвались совсем рано и куда-то унеслись. Таня только поняла, что они что-то забыли заказать или сделать. Гробыня на бегу ругала Гуню, тот же бурчал, что ему никто ничего не поручал и нечего крошить батон возмущения лебедю негодования. Разумеется, с точки зрения семантического построения фразы Гломов выражался несколько проще, испытывая некоторые затруднения в подборе подходящих лексем, но смысл коммуникации был близок к вышеупомянутому.

– А как же самостоятельность? Инициатива? Ты мужчина или миммо-пробегалло? – язвила Гробыня.

Таня не вслушивалась. Она ещё вчера поняла, что имеет дело с устоявшейся и прочной ячейкой общества, совместному благополучию которой ничего не грозит. Она поспала ещё часа два, а потом встала, оделась и вышла.

Было свежее морозное утро. Снег шёл всю ночь, и под утро облагородил-таки запущенный посёлок магов до вполне пристойного состояния. Даже Лысая Гора, нахлобучившая снежную шапку, не казалось такой уж вопиюще лысой. Максимум чуток лысеющей, но ещё вполне себе ничего.

Первым, кого Таня увидела на улице, был купидон, краснощёкий, в бараньем тулупе с прорезями для крылышек и не по размеру большой военной ушанке частей заполярной дислокации. Купидон сидел на козырьке ближайшей крыши и с хрустом грыз большую сосульку, отломленную здесь же, не отходя от кассы. Проблемы гланд и прочих гайморитов занимали его, как видно, мало.

Увидев Таню, купидон с усилием взлетел и направился к ней. Пока он летел, Таня обнаружила, что, несмотря на ушанку и тулуп, ноги у купидона босые и розовые. Не долетев до Тани шагов пять, купидон снизился и закосолапил к ней по снегу, роясь в почтальонской сумке. Ходят купидоны неважно. Для этого они слишком хорошо летают. Два разнородных таланта в одном теле уживаются редко.

Показав Тане письмо, купидон спрятал его за спину и молча уставился на неё.

– Вымогаешь? Разве с тобой не расплатились за доставку? – спросила Таня.

Купидон печально вздохнул с видом жуликоватого таксиста, у которого бензин дорожает даже при поездке на триста метров.

Размышляя, от кого может быть письмо, Таня порылась по карманам, но ничего не обнаружила, кроме смятой пачки от жевательной резинки. Купидончик смотрел на неё сердито-укоризненно. Он даже скрестил на груди руки и негодующе шевелил кончиком крыла.

Пришлось возвращаться к Склеповой и искать что-нибудь съестное у неё. Поиски затянулись. Заметно было, что сама Гробыня питается всё больше в городе, перехватывая везде понемножку. Гломов же ест пищу тяжёлую – колбасу, сало, хлеб и так далее. Лишь минут через пять Таня обнаружила на самом верху кухонного шкафчика наполовину пустую коробку с шоколадными конфетами.

Коробка была подписана фломастером «противненькой, но милой Грызиане», и Таня искренне понадеялась, что конфеты не отравлены. Скорее всего, Склепова намеревалась подарить конфеты начальнице, но, пока раскачивалась, в приступе голода начала их есть сама.

– Надеюсь, Склепова меня не убьёт! – сказала Таня, забирая коробку для купидона.

Тот ожидал на улице, с увлечением стреляя из лука по гарпиям, которые, проносясь, пытались плюнуть в него ядовитой слюной и обрызгать едким зелёным помётом. Стрелял купидон на эльфийский манер: из всех положений, целясь скорее из кокетства, чем имея действительную необходимость.

Заметив в руках у Тани коробку с конфетами, купидон оживился и вновь стал дразнить её конвертом, держа его так, что невозможно было разглядеть, от кого оно.

– Если это окажется какая-нибудь рекламная рассылка на тему «Скоро Новый год, а у вас ещё нет подарков», я тебя убью! – предупредила Таня.

Лучше бы она помалкивала, потому что купидоны не любят угроз, даже шуточных, и сразу мстят за них.

– Пуф! – крикнул купидон.

Розовый, обкусанный, с отогнутой третьей фалангой палец, ткнул куда-то за её спину.

Таня оглянулась скорее от неожиданности, чем действительно введённая в заблуждение наивным трюком. Купидон выхватил у неё коробку с конфетами и, стремглав взлетел, так и не отдав конверта.

– Разводка? Ах ты, мелочь амурная! – вспылила Таня.

Она вскинула перстень, но попасть в купидона было нереально. Летел он зигзагами, с подкрутками, со сменой высоты, увёртываясь от возможных магических искр. Заметно было, что это жучок опытный, побывавший во многих передрягах.

К счастью, контрабас был недалеко. Запрыгнув на него, Таня погналась за купидоном. Тот, обнаружив погоню, заверещал и штопором ввинтился в вымороженное зимнее небо. Таня запоздала с манёвром, и встречный ветер, ударив в днище контрабаса, отбросил её, едва не размазав о стену неудачно подвернувшегося дома. Прижавшись грудью к грифу, Таня сделала горку, плавно перешедшую в боевой разворот. Купидончик, привыкший иметь дело с дебелыми матронами, никак не рассчитывал на такую прыть. Он даже крыльями перестал махать от изумления, когда Таня оказалась перед ним. Крепкая рука сгребла его за шиворот.

– Письмо! – сказала она строго.

Скорчив рожу, купидончик послушно сунул ей конверт и, неудачно попытавшись лягнуть Таню босой ногой, чесанул в сторону. Таня продолжала зорко наблюдать за ним. Опыт подсказывал, что этому коварному народцу доверять нельзя. Да, так и есть! Отлетев метров на тридцать, купидончик оглянулся и с угрозой схватился за лук. Таня в ответ подняла перстень. Некоторое время оба угрожающе целились друг в друга. Наконец купидончик пожал плечами, опустил лук и удалился уже окончательно.

– Вот и славно! Знаю я этих гадиков! Схлопочешь стрелу и потом всю жизнь будешь вздыхать по полярнику, который десять месяцев в году живёт на Северном полюсе, а два месяца до него добирается, – сказала Таня.

Длинный конверт, который Таня продолжала держать в руке, напомнил о себе едва заметной дрожью. Таня не спешила читать письмо, оттягивала удовольствие. Оттягивала отчасти и потому, что удовольствие вполне могло и не оказаться таковым. Вдруг это очередное послание от Пуппера, начинающееся с неизменного: «Май диа Таня!»

Таня снизилась, вновь спрятала контрабас в футляр и тогда только распечатала конверт. Ей хотелось ещё немного помедлить, но всё же взгляд неосознанно, почти против воли, скользнул по строчкам, и тотчас высокие узкие буквы ураганом промчались сквозь её сознание, смяв его.

Письмо состояло всего из нескольких строк.

«Я ранен. Мне нужна твоя помощь. От того, придёшь ли ты, зависит и жизнь Ваньки. Следуй за летучей мышью.

Верь мне и не надо вопросов!

ГБ».

Никакой летучей мыши Таня поблизости не обнаружила, но когда она перевернула конверт, наружу выпало несколько тонких высушенных костей, соединённых кожистыми крыльями. Они не шевелились, но Таня была уверена, что, когда будет нужно, за этим дело не станет.

Таня вскочила, затем опять села, затем опять вскочила. Споткнулась, увязла в снегу, и в ужасе отпрыгнула, не понимая, кто хватает её за ноги. Заблудившееся сердце прыгало в горле.

Уронив письмо, Таня присела и уткнулась виноватым лбом в футляр контрабаса. Контрабас откликнулся ободряющим гулом. Эта привычка искать утешения у контрабаса пошла из детства. Запах футляра и его ворчливый скрип всегда ободряли Таню.

В конце концов, именно его футляр служил ей колыбелью, когда Нинель и Герман Дурневы обнаружили плачущую девочку на лестничной площадке.

– Что делать, дед? – спросила Таня.

– Уот Хекюба ту хим, ор хи ту хекюба, зэт хи шуд уип фор хер? [5] – намеренно коверкая английское произношение, пропыхтел Феофил Гроттер.

Таня нахмурилась:

– А нормально сказать нельзя? В конце концов, у тебя не две дивизии внучек, чтобы дарить их некромагам. Так идти или нет?

– Какой бы поступок ты ни совершила, ты о нём пожалеешь. Так что лети, если хочешь, но знай, что я накладываю liberum veto [6], – перстень слабо вспыхнул и погас.

Он уже исчерпал свою сегодняшнюю словесную энергию.

Наконец Таня успокоилась. Если, конечно, это состояние можно было назвать покоем. Оно было подобно тому, как если бы некий сильный маг заморозил кипящую воду, и она так и застыла бы со всеми всплесками и пузырями.

Таня попыталась сосредоточиться. Бейбарсов ранен и обращается к ней – это вполне естественно. Конечно, помогать или нет – вопрос не стоит. Когда человеку нужна помощь, она обычно нужна ему немедленно. Через три дня ему, возможно, будут нужны только венки.

Единственное, что её настораживало в письме, – скрытая угроза в адрес Ваньки. С точки зрения Тани, это было мерзко и невеликодушно. Ваньку-то зачем сюда припутали? Вроде как «добренький» Бейбарсов страхуется и берёт Ваньку в заложники её прилёта. Нечто в духе: «Поцелуй меня нежно в щёчку, или я кину кирпичом в твоего пёсика».

Письмо Глеба, которое она снова подняла, зашелестело у неё в руках.

«Верь мне и не надо вопросов», – прыгнула Тане в глаза последняя фраза.

– Ага, как же! Не надо вопросов! Как это по-самцовски! Маршируй на «ать-два», курица, и ни о чём не думай! За тебя уже всё решили!

Схватив зудильник, Таня принялась лихорадочно запускать яблоко, пытаясь связаться с Ванькой, но связи не было. На экране Таня видела лишь выстриженный из неба круг, по которому плыла вытянутая, похожая на скрученное полотенце туча.

«Спокойно! – сказала себе Таня. – Не паникуй! Ты же сердцем чувствуешь, что всё с Ванькой будет хорошо. Как там говорит Ягун? Поспешность нужна только в супермаркетах при продаже просроченных продуктов!»

О чём-то вспомнив, Таня распахнула футляр контрабаса и стала рыться в кармане, подшитом к подкладке. Вот и он – маленький, узкий нож для гусиных перьев.

Когда-то давно они с Ванькой заговорили его. Если бы что-то случилось с Таней, заржавела бы одна сторона ножа. Если с Ванькой – другая. С замиранием сердца Таня внимательно осмотрела лезвие. Оно сверкало как новое. Таня вернула нож в карман, в последний раз бросила на него взгляд и вдруг увидела, что кончик ножа сломан, как если бы кто-то сдуру пытался воткнуть его в твёрдое дерево. Совсем ненамного отколот, но вполне очевидно.

Было ли это раньше или появилось недавно, Таня вспомнить не смогла и разозлилась на себя.

– Хорошо, Бейбарсов! – сказала она вслух, точно он мог её слышать. – Я тебе поверю в первый и последний раз! Но если окажется, что ты что-то сделал с Ванькой…

Таня осеклась. У неё хватило ума ощутить всю нелепую мелодраматичность этого «то я». Что может она сделать некромагу, особенно если это Глеб Бейбарсов? Отхлестать его по физиономии розами Гурия Пуппера? Почему вообще она так долго сомневалась в своём чувстве к Ваньке, позволяя Бейбарсову пиратствовать в своём сердце? Не потому ли, что за любовь она долго принимала её броский суррогат?

Таких суррогатов мрака десятки. Каждому хорошему чувству и понятию обязательно сопутствует его тёмный мерзостный двойник, внешне очень на него похожий, а порой так даже и более яркий. Щедрости – транжирство, улыбке – усмешка, вере – мистика, надежде – самонадеянность, праведному гневу – дешёвая мстительность, деятельной доброте – бесхребетная мягкотелость, терпимости – всетерпимость и равнодушие, разумной осторожности – ненависть и страх к каждому постороннему человеку.

Чем важнее и главнее чувство, тем больше у него лукавых двойников. Больше же всего их у любви, как у чувства самого главного и центрального в мироздании.

Таня тряхнула головой, отгоняя нахлынувшие вдруг мысли и сомнения.

– Ну всё! Хватит раскачиваться! Пора действовать! – сказала она себе.

* * *

Оставив Гробыне записку, что она прилетит сразу в Москву на свадьбу, Таня вновь оседлала контрабас и вытряхнула кости летучей мыши на снег. Как она и ожидала, кожистые крылья тотчас захлопали, сухая кожа натянулась, и жалкая пародия на живое существо, взлетев, повисла в воздухе.

Дождавшись, пока Таня произнесёт полётное заклинание, мышь решительно набрала высоту. Таня опасалась, что мышь будет лететь еле-еле, но она ошибалась. Сухие кости, обтянутые высохшей кожей, неслись в потоках ледяного воздуха со стремительностью курьерского поезда. Чтобы не отстать, Тане пришлось лечь грудью на гриф контрабаса и вытянуть руку со смычком.

Облака, в которых они неслись, были сизыми, сплошными, ледяными. Только сейчас Таня вдруг поняла, что, торопясь собраться, не додумалась даже прилично одеться и натереть щёки чем-нибудь защитным, вроде гусиного жира.

Последнее тепло, которое ещё сохраняло тело Тани, окончательно выветрилось, и она осознала вдруг, что не чувствует пальцев, держащих смычок. Нет, пальцы пока повиновались, но с какой-то изумлённой задержкой, как сонный человек, которого тащат по лестнице. Опуститься же Таня уже не могла – летучая мышь мчалась как заведённая, не оборачиваясь, не притормаживая и даже не проверяя, следуют ли за ней.

С каждой минутой Таня деревенела всё больше. Она дышала, а изо рта у неё вырывался пар. Решив не тратить тепло даром, она попыталась отогреть нос той согнутой рукой, что обнимала гриф контрабаса. Бесполезно. Кончик носа застыл и ничего не чувствовал. Таня прикинула, что завтра он будет шелушиться. Это при условии, конечно, что нос вообще не отколется, как у мраморной статуи.

Как у всякого замёрзшего человека, мысли у Тани сжимались, и нормальное течение сознания сменялось не то бредовыми, не то вещими видениями. Память похожа на большого, преследующего тебя пса. Пока ты несёшься вперёд на велосипеде каждодневных дел и мелочной суеты, пёс отстаёт, но стоит тебе замедлиться и спешиться, как пёс памяти настигает и повисает на брюках.

Первым делом Тане явился призрачный Ягун, потребовавший, чтобы она назвала синоним слову «дружить». Таня попыталась, но не смогла, хотя слово как будто было несложное.

– Вот и я говорю, что нет синонимов! И чувству нет аналогов! Оно уникально!

Потом Таня увидела Ягге. В её видении бабуся Ягуна сидела в кресле в берлоге Тарараха, покуривая вишнёвую трубку, куталась в цыганский платок и задумчиво наблюдала, как буйное пламя выстреливает в трубу искры. На вертеле жарился большой кабан. Таня мялась у порога, бормоча, что ей неловко вторгаться, а Ягун, протиснувшийся и в это видение, кричал:

– Эй! Хватит исполнять танец дежурной застенчивости! Запомни принцип великого Ягуни, короля чукотско-зауральского! Если при приближении к столу хозяева не бросают в тебя табуреткой, значит, ты приглашена!

Таня так живо это увидела, что рассмеялась, потянулась к согревающему пламени в воображаемом камине, ударилась носом о гриф контрабаса и потеряла смычок.

Встречный поток закружил сделавшийся неуправляемым контрабас. Таня вскрикнула. Уже почти падая, ей удалось выпустить искру и заклинанием подтянуть к себе почти заигранный ветром смычок.

Падение и пережитый шок, как ни странно, разогрели её. Таня вновь набрала высоту и сумела разглядеть впереди, в вате туч, складчатые крылья летучей мыши.

Та летела уже не так уверенно. Казалось, с каждой минутой силы всё больше её покидают. Вскоре Тане, чтобы не обгонять мышь, пришлось перейти на самое медленное заклинание Пилотус камикадзис. А потом произошло непредвиденное. Магия оставила старые кости, и они начали падать рывками, как сброшенная с балкона старая газета.

Таня снижалась кругами. Она увидела блестящую сдвоенную нить железной дороги. Там, где дорога пересекалась с шоссе, что-то поблёскивало. Минуты через полторы Таня поняла, что это крыша будки, которую ставят у шлагбаумов.

Мышь упала в снег метрах в трёхстах от будки. Подлетать к ней Таня не стала. Она опустилась на край шоссе, спрятала контрабас в футляр и пошла по асфальту к путям. Справа громоздился высокий гребень расчищенного снега.

Её обогнали две или три машины. Кто-то даже сочувственно посигналил, однако подбросить не предложил. Таня дошла до шлагбаума, чей полосатый перст за отсутствием поезда, был устремлён в небо, и задумчиво уставилась на будку.

Других крыш она сверху не видела. Получается, что летучая мышь привела её сюда, если, конечно, дело не в обычном сбое магии. Будка была как будка. Совершенно ничего рокового в ней не наблюдалось. Довольно новая, из красного кирпича, с высокой, ведущей к ней железной лестницей. На подоконнике за стеклом – цветы: ванька-мокрый, герань, фиалки, алоэ. Будочницы очень любят цветы. Они уравновешивают их в мире шпал, мазута и вечного грохота.

«Это было бы сильно, если бы оказалось, что Бейбарсов устроился работать на железную дорогу!» – подумала Таня. Ей, с её буйным воображением, живо представился Глеб, который идёт вдоль вагонов и простукивает молоточком колеса.

Пока Таня соображала, как ей поступить: стучать в будку или нет, шлагбаум толчками опустился. Из будки вышла немолодая полная женщина в оранжевом жилете и с сигнальными флажками в руке. У неё было доброе круглое лицо с красными веками и мягким, похожим на второй воротник подбородком.

Через минуту из-за поворота лениво вытащился порожний товарняк. Проводив поезд, женщина дождалась, пока шлагбаум поднимется и повернулась, собираясь уйти.

– Погодите! – крикнула Таня.

Женщина остановилась и, грузно повернувшись, посмотрела на неё с высокого крыльца. Было заметно, что у её будки не каждый день появляются девицы с толстой коркой льда на одежде и с контрабасом в руке.

– Издалека?

– Издалека, – отвечала Таня.

– Кто ж по такому морозу шастает? Лицо-то снегом потри! Да поэнергичнее, не жалей! – посоветовала женщина.

– Зачем? – не поняла Таня.

– Так не покупное ж… Пригодится ещё, – резонно ответила женщина.

Таня послушно растёрла лицо снегом, с удивлением обнаружив, что кожа ничего не ощущает. Сообразив, что это означает, Таня испугалась и стала тереть лицо втрое энергичнее. Женщина продолжала стоять на крыльце, наблюдая за ней.

– Не потерялся нос-то? И то ладно. Остальное – дело наживное, – насмешливо сказала она, когда Таня устала растирать лицо и стала скусывать жёлтые льдинки с изнанки перчаток.

Таня подняла голову.

– Глеб у вас? – спросила она, готовая при отрицательном ответе извиниться и сразу уйти.

Женщина перестала улыбаться, вздрогнула и удивлённо посмотрела на Таню.

– Ты кто такая будешь ему? Ну проходи!..

Таня поднялась на крыльцо. Дежурная по переезду грузно, как большая утка, шла впереди, рассуждая точно сама с собой:

– Плох он, а в больницу не хочет ехать. Неприятности, что ль, у него какие, не пойму! Помрёт ещё, а я отвечай: кто такой, где взяла.

– А вы давно его знаете? – спросила Таня.

– Давнее некуда. Стою вчера и вижу, с товарняка кто-то в снег прыгает. Сиганул и ко мне!.. Я думаю: кто таков, а он синий весь. Прям покойник ходючий.

«Довольно точное определение некромага», – подумала Таня.

– Ты дверь-то закрой, не выстуживай! И снег мне тут не стряхивай! – закричала женщина, за рукав протаскивая её внутрь.

Таня послушалась. Немалую часть будки занимал стол с телефоном, расписанием движения по линии и толстой тетрадью большого формата. Между столом и стеной стояли две лопаты – одна штыковая, другая для уборки снега. Тут же помещались газовая плита с баллоном и посудный шкаф. К шкафу одним концом была прикручена проволока, на которой висела белая штора в цветочек.

Дежурная отодвинула её сердитым рывком. Сразу за шторой Таня увидела кровать. Бейбарсов лежал, до подбородка укрытый одеялом. Лицо у него было зелёное, худое, глаза запавшие.

Когда Таня появилась, Глеб с заметным усилием привстал и облокотился о спинку.

– Вы уже знакомы? Это Галина Николаевна, а это Таня, – сказал Бейбарсов.

Он был отрешённый. Казалось, Глеб смотрит не на Таню, а в себя. Именно поэтому Таня не испытала того движения сердца к нему, которого смутно боялась и одновременно ждала.

Дежурная что-то пробурчала и вышла, задёрнув за собой штору. В следующую минуту Таня обнаружила, что Галина Николаевна всё делает с шумом. С грохотом ставит сковороду на плиту, с грохотом передвигает стулья. Даже с кошкой она не могла разговаривать спокойно и орала на неё, подталкивая валенком к миске. Кошка, сытая до ожирения, не обижалась. Заметно было, что к крику она давно привыкла.

– Она такая всегда? – спросила Таня.

– Всегда, как я сумел понять, – улыбаясь углом рта, сказал Глеб. – Это у неё внутренняя компенсация за доброту. Вроде как она сама себя стыдится. «Вы все думаете, что я хорошая? А вот я сейчас как вас разочарую!»

Таня молчала, внимательно глядя на него. Она представляла себе их встречу совсем не так, не в будке у железной дороги, когда рядом через занавеску швыряют на плиту сковородки и грохочут поезда.

– Привет! А я это… получила твоё письмо, – сказала она, чтобы что-то сказать.

Для Глеба это не стало новостью.

– Я знаю. Я почувствовал мгновение, когда в мыши шевельнулась тень жизни.

– Ты здесь давно?

– Нет.

– И надолго? Пока не выздоровеешь?

– Пока не выздоровею, – подтвердил Глеб со странной усмешкой.

Выглядел он скверно. Губы были воспалённые, а кожа на лице натянулась настолько, что явственно выделялись контуры черепа, особенно отчётливые на скулах.

Смятение Тани не укрылось от Глеба.

– Лучше поговорим о чём-нибудь другом, – предложил он.

– О чём?

– Сложно поверить, что за сутки можно многое передумать, но страдание иногда ускоряет мыслительные процессы. Теперь я совершенно точно вижу, что когда человек не может затормозить себя сам, жизнь помогает ему, заботливо выращивая на пути у него столб. Так что лучше всё же иметь тормоза внутри. Говорю тебе это на практике.

– На практике? – не поняла Таня.

– Хочешь взглянуть на мою практику? Пожалуйста!

Бейбарсов рывком сдёрнул одеяло. Таня увидела, что правая нога у него распухла до невероятных размеров, а ступня имеет сине-фиолетовый оттенок. От ноги шёл тяжёлый запах. Казалось, изнутри она плавится на медленном огне.

Глеб разглядывал свою ногу с отрешённой созерцательностью.

– Хороша, не правда ли? – сказал он. – С утра она была несколько меньше, и фиолетовый оттенок не так заметен. Жаль, что не зелёная. Тогда можно было бы представлять, что это новогодняя ёлка. Нарисовать на ней краской какие-нибудь шарики…

– Что у тебя с ногой? – оборвала его Таня.

– Бытовая травма. Мы дрались на дуэли с Ванькой, – сказал Глеб со слабой улыбкой.

– Так это тебя Ванька?

– Говорю тебе, бытовая травма. Я поранился обломком первой косы Аиды Плаховны Мамзелькиной, если тебе что-то говорит это имя. Первая коса была у неё костяная. Сам не пойму, почему я не умер мгновенно. По идее, со мной должно было произойти то же, что и с упырями.

Таня никак не могла оторвать взгляд от его страшной ноги. Ей не верилось, что это раздувшееся бревно может принадлежать Глебу. Мысль не укладывалась в её сознании ни вдоль, ни поперёк.

Очнувшись от созерцания, Таня метнулась к нему.

– И что, ничего нельзя сделать?

Глеб покачал головой.

– Может, в больницу? Или к Ягге?

Бейбарсов усмехнулся.

– Я сам больница, и как больница говорю тебе, что медицина тут бессильна, – сказал он.

– И что теперь будет? Ты умрёшь? – спросила Таня, не успев в полной мере осознать смысл этого жуткого слова.

Точнее, она осознала его только тогда, когда на лице Глеба появилась скривлённая улыбка.

– Ты действительно хочешь знать?

– Да.

– Тогда давай вернёмся к дню, когда мы с тобой виделись в последний раз на драконбольном поле. Ты помнишь его?

«Будто сейчас», – хотела сказать Таня, но ограничилась ещё одним нейтральным «да».

– В тот день я упивался своим благородством и тем, как я вопиюще несчастен. Тогда я считал, что победил Тантала и покорил его зеркало. Милый такой самонадеянный мальчик, ухлопавший самого сильного из некогда живших некромагов! О том, что быстрые победы всегда лукавы, я как-то не подумал.

– И что?..

– Не прошло и двух дней, как ночью моё сердце остановилось. Это случилось довольно неожиданно. Толчок, чернота, и душа катапультируется из подбитого истребителя. Я попытался вякнуть, что некромаг не может умереть, не передав дара, но оказалось, что это всё большая лабуда. Очень даже запросто, оказывается, может. Едва я катапультировался, как обнаружил, что меня вообще-то уже ждут, причём, как это ни печально, совсем не златокрылая стража.

– Хочешь сказать, что попал в Тартар? – с ужасом начала Таня.

Бейбарсов наклонился и вновь набросил одеяло на свою распухшую ногу.

– Разумеется. Окажись я в Эдеме, это было бы странно. Ты не находишь?

Таня промолчала.

– В Тартаре мне, разумеется, не понравилось. Я стал рваться оттуда, бузить и вести себя громко. Но это, опять же, никого не удивило. Там все ведут себя громко, ну пока у них есть какие-то силы. А так как силы даёт только свет, а света там нет, то очень скоро они теряют всё, что принесли с собой, и их серые тени носит по бесконечной пустыне, как повисшие в воздухе тряпки. Ну да это те, кто избежал особых мук.

Бейбарсов шевельнул рукой, показывая, как именно ветер передвигает тряпки.

– Тартар мерзостен даже не тем, что там пламя и холод. Гораздо больше мучит то, что там нет любви, надежды и света. Казалось бы, плевать, да вот только совсем не плевать… Там плохо даже тому, кто считал, что он и живёт злом, и дышит злом.

Глеб говорил тихо, опустошённо, с мрачной безнадёжностью. Точно и не говорил, а отрывал куски от смятой газеты и, разжимая пальцы, позволял им падать. Таня поняла, что тот, кто соприкоснулся с муками Тартара, никогда уже не будет прежним.

– И что там? Правда, муки? – спросила Таня с участием.

– И это тоже. Но страшнее телесных мук – ощущение, что ты лишён чего-то главного, о чём ты никак не можешь вспомнить. Словно роешься в помойке мира в тщетной попытке найти что-то безумно для тебя важное, разворачиваешь мокрые бумажки, ковыряешься в гнили и понимаешь, что ничего живого и настоящего там нет. А омерзительнее всего – ощущение, что это финал, последняя точка. С тобой уже расплатились за всё, что ты совершил, и ничего другого не будет. Понимаешь?

– Пытаюсь понять, – честно сказала Таня.

– Там в Тартаре зло предоставлено самому себе и показано таким, какое оно есть. Без иллюзий.

– А здесь иллюзии, получается, были? – усомнилась Таня.

Глеб кивнул.

– Сколько угодно. В нашем мире мрак ловко смешивается со светом, и получается что-то внешне привлекательное. Там же зло такое, какое оно в действительности. Хуже, чем зубами препарировать труп, по одной выгрызая из него жилы. Тот из живых, кто считал зло романтичным, на самом деле видел его в смеси со светом. На деле же он просто не разобрался. То, что привлекло его, – не зло, но те крупицы изуродованного света, которого здешнее земное зло ещё не лишено. Истинное же зло раздавит даже тёмного стража, ибо ни одному тёмному стражу его не вместить.

Издали донёсся гудок приближающегося поезда. Слышно было, как, взяв флажки, Галина Николаевна вышла на крыльцо. Хлопнула дверь. Таня никак не могла соединить то, что рассказывал Бейбарсов, и этот внешний, будничный, земной, хлопочущий мир.

– А как ты вырвался из Тартара? – наивно спросила Таня. – Сбежал?

Брови Глеба шевельнулись. Раньше вместе с ними шевельнулась бы и душа Тани, а теперь она вдруг подумала, что брови Бейбарсова похожи на двух мохнатых гусениц.

– Ты меня переоцениваешь. Из Тартара не сбегают. Мне помогли сойти с электрички. Послали на станцию покупать себе билет на право дальнейшего проезда в вагоне повышенной комфортности. Правда, ты не обрадуешься, когда узнаешь, какой билет с меня потребовали.

– И какой?

Бейбарсов скомкал в ладони край одеяла.

– Ещё недавно я бы не сказал. Я всерьёз собирался расплатиться. Но теперь, после этого ранения, я понял, что провидение не на моей стороне и нет смысла отягчать наказание…

Глеб закашлялся и с усилием, точно бросал вызов кому-то, кто наверняка слышал его, произнёс:

– Мой билет – ты!

– И кому я понадобилась? – с зарождающимся ужасом спросила Таня.

– Догадайся сама. То я бродил по какой-то пустыне, думая, что так будет продолжаться целую вечность, а тут вдруг понял, что стою у стола, за которым сидит красноглазый горбун.

– Лигул?

– Именно.

– И какой он был? Орал? Плевался?

– Хуже. Он был стерильно и безучастно вежлив, точно судья военного трибунала, который подписал за день тысячу смертных приговоров и которому надоело вопить и размахивать маузером. Просто устало ставит закорючку на бумажке, человека выводят и – шлёп! Горбун смотрел на меня, а я на него. Он сказал, что я ему особо не нужен, поскольку у него тут есть и более яркие злодеи, и он согласен вернуть меня в мир живых при условии, что я приведу ему тебя.

– Зачем? – спросила Таня с ужасом.

– Я задал тот же вопрос. Горбун ответил, что это его милая прихоть. У него, мол, уже целая коллекция Гроттеров – «маг отравленное дыхание», твоя прабабка и ещё кто-то там. Он мне их даже мельком показал. А потом Лигул спросил: согласен ли я принести ему твой эйдос?

– И ты отказал? – спросила Таня.

Ей всё мерещилось, что Бейбарсов шутит. Не мог он согласиться предать её и теперь рассказывать об этом так просто!

– Нет, не отказал, – признал Глеб спокойно. – Я надеялся, что надую Лигула. Скажу «да», вырвусь, а тут наверху что-нибудь придумаю.

– Но почему ты согласился? – спросила Таня, не устававшая удивляться, с какой лёгкостью Бейбарсов соглашается перечёркивать чужие судьбы.

Да, он идёт по головам, но что станет, когда однажды головы закончатся и внизу останется одна чернота? Или того хуже – не будет черноты, а только выжженные серые степи Тартара и ты сам, раздираемый собственными пороками, от которых никто тебя уже не защищает?

– Видишь ли, я всегда считал, что человек хозяин своему слову. Сам дал, сам взял обратно. Вильнул, сослался на непредвиденные обстоятельства. Вот только странная получается штука: стражи мрака и света почему-то очень дорожат словом и опасаются его нарушить. С чего бы это, если слово ничего не стоит?..

– И что было потом, когда ты сказал «да»? – поторопила его Таня.

– Да ничего не было. Лигул поставил мне на скуле свою печать… нет, не смотри… это банальный след разложения… А потом он вышвырнул меня. Я шагнул из дверей его кабинета и оказался по горло в жиже. Как я потом понял, это было болото где-то в Орловской области.

– И что будет теперь? – спросила Таня.

Бейбарсов дёрнул острым плечом.

– А что будет? Через девять дней я отправлюсь прямым экспрессом в Тартар. А теперь, с этой раной, возможно, и быстрее.

Таня сглотнула.

– А если я соглашусь после смерти стать частью его «коллекции Гроттеров»? – спросила она.

Глеб отрицательно покачал головой.

– Не смей! Даже если двести тысяч комиссионеров будут умолять тебя на коленях! Ещё три дня назад я ухватился бы за это предложение, особенно если получил бы вдобавок тебя, но теперь мне ясно, что это был блеф и уловка мрака. Лигул – лжец, причём лжец от первого и до последнего слова.

– Но он же может излечить тебя от раны? Хотя бы дать отсрочку?

– Да ничего он не может! – кашляя, крикнул Бейбарсов. – Мрак на самом деле ни над чем не властен! Не мрак и не Лигул решают, кому достанется какая душа. Мрак – ничто, кружок от ноля! Отсутствие чего-то – само по себе не может быть чем-то! Внешнее величие мрака – ничто. Он даже погубить человека не может! Нет у него на это силы и власти!

– Как это не может погубить?

– А так не может! Он лишь трясёт под человеком естественные опоры – веру, надежду, любовь, чтобы человек упал сам. Сам упал, по своей свободной воле! Хоть я и достанусь Лигулу, но он ничтожество!

Бейбарсов сухо, без слюны, плюнул в пустоту, точно целил в кого-то незримого. Заглянувшая было за занавеску кошка выгнула спину, зашипела и отпрыгнула вон.

– А-а, тоже его видит! Ишь ты! – сказал Бейбарсов с усмешкой.

Таня с тревогой оглянулась, но никого не заметила.

– Ты понял это в Тартаре? Ну… что Лигул слаб? – спросила она.

– Нет. Тогда я был как в тумане. Я понял это, когда ранил себя обломком косы. Это произошло не по воле Лигула!

– Не по его воле?

– Да, не по его воле! Не Лигул властен над моей жизнью. Он даже и из Тартара небось выпустил меня не сам, а только приписал себе эту заслугу. Я же говорю, что он ноль!

Бейбарсов выкрикнул это в пустоту за левым плечом Тани. В пустоте кто-то язвительно хрюкнул.

– Теперь я могу сказать правду. Я не хотел отдавать тебя Лигулу! Я подумал, что, возможно, если Ванька умрёт раньше, чем пройдёт названный горбуном срок, то мне удастся освободиться от клятвы и подсунуть Лигулу его. В конце концов, мы связаны через зеркало Тантала. Ну а я получу тебя!

– И ты говоришь об этом так запросто? – спросила Таня.

Глеб по-прежнему смотрел не на Таню, а в пустоту над её плечом.

– Я говорю, как думаю. У меня нет времени шить для страшной правды красивые костюмчики. Я обрёк Ваньку на смерть. Я заманил его к упырям, думая, что они прежде бросятся на его живую кровь! Подло – не подло, мне было плевать! «Раз я не могу прикончить его сам, пусть это сделают упыри!» – рассуждал я. И что в результате? Ванька рисковал раз в десять больше, но всё равно ранен я! Сволочь! Сволочь! Сволочь!

Для Тани так и осталось загадкой, кого Бейбарсов с такой ненавистью обзывал «сволочью». Вначале ей казалось, что Ваньку, но когда Глеб вцепился зубами в одеяло и с ненавистью рванул его, глядя всё в ту же точку, она поняла, что нет, не Ваньку. Возможно, того, кого видели в полумраке его воспалённые глаза, или себя самого.

Внезапно Таня поняла всю трагедию Глеба. Это был сильный, яркий и неординарный человек, наделённый множеством дарований, но, увы, лишённый простой и для многих врождённой способности говорить себе «нет». Возможно, поэтому отвратительная ведьма некогда и выбрала из тысяч детей именно его, понимая, что в нём её тёмный дар разрастётся и принесёт плод. Бедный перечёркнутый человек, бессильно ненавидящий весь мир за то, что мир не пожелал стать его прихотью и его игрушкой!

Таня ощутила острый укол жалости. Из жалости явилось понимание. Или ты ограничиваешь себя сам, или тебя ограничивает жизнь. Закон простой, но убийственный, как 220 вольт в розетке. Не будь этого простого и непреложного правила, жизнь очень быстро превратилась бы в парад эгоизмов.

Таня не сразу поняла, что плачет. Лишь когда губы вдруг намокли, а язык стал настойчиво слизывать мешающие солёные капли. Глеб, выкрикивающий что-то злое, вдруг увидел её глаза, застыл, одеревенел лицом, а потом нижняя его челюсть как-то смешно затряслась.

– Уйди! Уйди – тебе говорят! Не надо меня жалеть! Ненавижу! – крикнул он.

Не задумываясь, Таня прижала к себе его голову и стала гладить Глебу волосы. Ей казалось, никогда и ни к кому она не испытывала такую всепоглощающую жалость. В этот момент впервые и на всю жизнь Таня поняла, что злых и страшных людей нет. Есть люди больные, озлобленные, потемневшие, нуждающиеся в помощи и понимании. И ещё она поняла, что теперь, когда дар этот открылся, она уже не сможет остановиться и будет любить всех, в каждом видя искру поруганного света.

Бейбарсов несколько раз дёрнулся, попытался боднуть её лбом, оттолкнуть. Глеба трясло. Он то метался, то выкрикивал что-то невнятное, но потом вдруг уронил руку и Таня услышала тихий, странный, похожий на щенячье подскуливание звук.

Роковой некромаг Глеб Бейбарсов плакал, возможно, в первый и последний раз в жизни.

Таня не знала, сколько он плакал. Время исчезло. Кажется, она слышала гудки и стук колёс трёх или четырёх прошедших поездов.

– Давай я отвезу тебя в Тибидохс! – предложила Таня, когда рыдания Бейбарсова наконец затихли.

– Нет. Я останусь здесь, – глухо, но упрямо сказал Глеб.

Таня выпустила его голову и сделала шаг назад.

– Ты что, серьёзно? Лежать тут почти на шпалах?

– А почему нет? Мне нравится слушать стук колёс. Сейчас затишье, а ночью поезда идут почти непрерывно. Кто-то куда-то едет, торопится, надеется, – Бейбарсов улыбнулся, и улыбка у него получилась неожиданно светлой, мечтательной.

Точно душа выглянула вдруг из плена. Но тотчас тот, кто держал её в плену, словно дёрнул её назад, за ворот плоти. Бейбарсов вновь закашлялся. Его раздутая нога качнулась под одеялом как студень.

Привлечённая надсадным кашлем, за штору заглянула Галина Николаевна.

– Не видишь, плохо ему? Ступай-ступай! – заторопила она Таню.

Таня послушно позволила ей себя вытолкать. Вина шевелилась в ней, как мокрая змея.

Глава 12
ГОРЬКО!

Бояться надо не поступков, а лени, вялости, нытья, уныния. Под лежачий камень вода ещё, может, и затечёт, а вот под обмазанный соплями нет. Он гидроизолирован.

Ягун

В три часа дня к дверям загса, что в районе Коровинского шоссе в Москве, подъехал длинный лимузин, украшенный лентами. Водитель, бойкий южный человек, вызвоненный по газетному объявлению всего час назад, первым делом выяснил, кто ему будет платить, и потребовал вперёд задаток.

Вопрос был, что называется, не в бровь, а в глаз. Семь-Пень-Дыр посмотрел на Жикина, Жикин – на Семь-Пень-Дыра. Затем оба – Жикин и Дыр – посмотрели на двери загса.

– Плати! У тебя деньги есть! – заявил Жикин.

– Есть, но они у меня из кармана не вытаскиваются, – грустно ответил Семь-Пень-Дыр, некогда метко охарактеризованный Гробыней как «папахен общемирового жмотства».

Жорика это не удивило. Когда требовалось отдать хоть копеечку, у Семь-Пень-Дыра сам собой сжимался кулак и пальцы на руке деревенели настолько, что разомкнуть их можно было лишь ломом. Причём происходило это на уровне физиологии, против всякой воли самого Дыра, как он утверждал. Так уж бедный Дыр был устроен, что высчитывал даже проценты с копейки, которую его приятель пять минут подержал в руках. Просто подержал.

– Платыть будем? – спросил водитель нервно.

– Будем! – вздохнул Жикин.

Он поднял кольцо и расплатился с водителем искрой. Водитель с довольной ухмылкой достал бумажник, сам себе вручил деньги, тщательно пересчитал, посмотрел на свет и вновь убрал в бумажник. Он даже попытался вручить Жикину сдачу, но тот благородно отказался. Он не хотел прослыть мелочным, так как пришёл на свадьбу не один, а с девушкой.

Девушку Жикина звали Света. Она училась на переводчицу в институте, название которого не смогла бы написать без ошибки, но это было неважно, потому что переводчицей становиться она не собиралась. Света была рождена, чтобы быть чьей-то половинкой. Предоставленная сама себе или запертая в пустой комнате, она рисковала бы исчезнуть совсем.

Если Жора слегка улыбался, Света хохотала. Морщился – и она пугалась. Жикину, как личности втайне закомплексованной, такое отношение льстило. Проучившись требуемое количество лет в школе и два года в институте, Света не знала, какой сейчас год от сотворения мира. Не знала, кто такой Суворов, когда закончилась Первая мировая война, что означает слово «ингредиент» и легко могла ляпнуть что-нибудь в духе: «Москва – какое название прикольное!» Зато и плюсов у Светы было немало. Всегда хорошее настроение, отличные зубы и потрясающая, совершенно сказочная способность быстро приготовить ужин из ничего.

Стеклянная дверь загса открылась, и появились Шурасик с Ленкой Свеколт, которые были свидетелями. Шурасик со стороны жениха, Свеколт – со стороны невесты.

– Ну что, скоро? – крикнул Семь-Пень-Дыр.

– А куда им спешить? Они бумажки ламинируют… Фервайле дох! Ду бист зо шён! [7] – отвечал Шурасик.

Дыр его не понял, но на всякий случай сделал умное лицо и стал терпеть дальше.

Минут через пять дверь загса вновь распахнулась и вышел сияющий жених, через плечо которого была переброшена невеста. Водитель лимузина посмотрел на атлетичного Гуню, наполнявшего своим телом чёрный костюм, на его низкий лоб, сломанный нос, густые брови и занервничал:

– А жэних кто? Бандыт? – спросил водитель у Жикина.

– Нет. Волшебник, – ответил Жикин.

Водитель засмеялся, оценив шутку.

– Валшэбнык, да! Я сразу понэл, что валшэбнык!

Гуня враскачку подошёл к лимузину и в меру аккуратно, без заметного членовредительства, погрузил в него любящую жену. Любящая жена пискнула. Ленка Свеколт умилённо высморкалась в платок.

– Свадьба – это прекрасно. Цурюк цур натур, так сказать! – сказал Шурасик.

– Какой «цурюк»? – не поняла Свеколт.

– Ты что, не читала «Общественный договор» Руссо? – ужаснулся Шурасик.

– Читала невнимательно, – сказала Ленка.

– Ну да что с вас, некромагов, взять! Вам только результаты вскрытий читать! «Цурюк цур натур» – это назад к природе.

* * *

Сорок минут спустя, белым кораблём проплыв по зимнему городу, лимузин остановился у ресторанчика, который на весь вечер сняли Дыр и Жикин. Водитель почёсывал лоб, недоумевая, почему в городе в этот час нет пробок и улицы почти пустые.

Зато Шурасик ничему не удивлялся.

– Ну и сколько? – спросил он у Свеколт.

– Две тысячи двести тридцать два, – ответила Ленка.

Именно столько автомобилей заглохло на перекрёстках и прилегающих улицах, чтобы пропустить их лимузин.

Ресторан располагался в подвале, куда нужно было спускаться по длинной лестнице с разной величины ступеньками, на которой, наверное, сломал себе шею не один подвыпивший папа Карло. Назывался ресторанчик «Алмазный ключик». Странноватое название, особенно если учесть, что из алмаза ничего выковать нельзя. Зато внутри в большом количестве обнаружились самые обычные ключи, привязанные за верёвочки и прибитые гвоздями к низким балкам.

– Что это тут за царство Бессмертника Кощеева? – капризно поинтересовалась Гробыня.

– У них концепция такая. Если у кого-нибудь есть ненужный ключ, который ничего уже не открывает, а лишь отягчает память, его можно оставить здесь! Привязать где-нибудь! – авторитетно сказал Жикин.

Светка восхитилась и побежала привязывать ключ. Правда, потом оказалось, что вместо ненужных ключей она привязала два нужных, а отвязывая их, перепутала и отвязала два чужих.

Их уже ждали. Три стола были сдвинуты вместе и покрыты общей скатертью. Около столика, пощипывая нарезанную колбаску, паслись две девушки-официантки.

– К нам нельзя! У нас заказ! Свадьба! – сказали они Гуне.

– Свадьба – это я. То есть я – это жених, – сообщил Гуня.

Ему не сразу поверили. Видимо, у Гуни был вид человека, вступить в брак с которым рвались немногие.

– А где невеста? – спросила та из официанток, что была посмелее.

Гуня молча повернулся.

– Я невеста! – сказала Гробыня, которую Гуня снова нёс на плече.

Девушки быстро дожевали колбасу, и справедливость была восстановлена.

Вскоре стали собираться те гости, что не смогли приехать раньше. Первым из новой партии прибыл Демьян Горьянов. Он поздравил Гробыню с Гуней и, по их просьбе, отсел за шторку, потому что вид у него был кислый, а из кухни ресторана уже донёсся печальный вопль. Следом за Демьяном появился Кузя Тузиков с большим букетом роз, который вручил почему-то не Гробыне, а Гуне.

– И чего мне с этой фигнёй делать? – спросил Гуня. – Лучше б ты протеин купил!

Тузиков жестом фокусника распахнул пальто и показал большую железную банку. Оказалось, что протеин он купил тоже.

Рядом с Кузей Тузиковым шла девушка в тёмном пальто, тёмных джинсах, тёмной шапке и тёмных очках. Это была Лиза Зализина, которая тотчас громко пояснила всем присутствующим, а потом каждому по отдельности, что они с Кузей не вместе, а просто встретились на лестнице.

Затем она поздравила Гробыню с началом семейной жизни, прозрачно намекнув, что и сама была когда-то счастлива, пока некоторые негодяйки не разрушили её жизнь. Выслушав вежливый вздох Гробыни и приняв его во внимание, Лизон нашла свободный стул, села и стала с аппетитом есть салат. Заметно было, что Лизон наслаждается тем впечатлением, которое производит на окружающих.

– Интереснейшая личность, если разобраться! – негромко сказал Ленке Шурасик.

– И чем она тебя интересна? – спросила Свеколт, пытавшаяся от нечего делать оживить жареного цыплёнка в тарелке у Семь-Пень-Дыра.

Видимо, отчасти ей это удалось, потому что когда Дыр попытался вонзить в него вилку, цыплёнок врезал ему крылом в челюсть.

– Лизон явно подпитывается собственными несчастьями. Вампирит, но не кого-то извне, а саму себя. Всякое горе кажется ей в сто раз больше, чем оно есть, а всякая радость в сто раз меньше.

– Я это давно поняла! – согласилась Ленка. – Она для того и выжила Бейбарсова из своей жизни, чтобы быть несчастной. Законно несчастной, я имею в виду. Конечно, можно сказать, что Глеб ушёл сам, но, на мой взгляд, перетягивание каната исключительно групповой вид спорта.

Зал постепенно наполнялся. Прилетели Верка Попугаева и Дуся Пупсикова. Следом за ними – Жанна Аббатикова, тотчас оттянувшая Свеколт за рукав куда-то в угол и начавшая с ней шептаться.

Услышав тревожно-блеющее «Ге-е-е-еб!!!», с неосторожной громкостью произнесённое Аббатиковой, Лизон перестала жевать и принялась жадно прислушиваться, но у неё внезапно сильно заболело ухо, и она невольно отвлеклась.

Затем подвалила большая и дружная толпа, прибывшая из Тибидохса в крылатом дилижансе Медузии Горгоновой: Маша Феклищева, Катя Лоткова, Пипа и Генка Бульонов. Все были до крайности раздражены на малютку Клоппика. Оказалось, что, пока они летели, дверца древнего дилижанса оторвалась и малютка Клоппик выпал с высоты около двух километров. Двадцать минут они проискали его в бушующем океане, сами чуть не утонули, после чего обнаружили, что Клоппик, оказывается, мирно отсиживался в ящике на козлах дилижанса.

Ругая Клоппика, они даже забыли, по какому поводу прилетели в Москву. Пипа вспомнила первой и кинулась обнимать Гробыню.

– Бабуля, я так рада! Так рада! – восклицала она, тиская Гробыню как пластилиновую зверушку.

– Какая я тебе «бабуля»? Берегись теперь сама, дедуля ты моя! – отвечала Склепова.

– В каком смысле «берегись»? – не поняла Пипа.

– Женское воображение имеет вирусную природу. Стоит одной подруге выйти замуж, как в ближайшее время за то же самое выходят и все остальные. Включается механизм «аячторыжая», и Гименей, как санитар в психушке, начинает скручивать всех подряд своими узами… – пояснила Гробыня.

В сумочке у неё зазвонил зудильник.

– О, тут Ягун с Ванькой! Да, конечно, прилетайте скорее! – нашарив его, затараторила Гробыня.

Ягун не заставил себя долго ждать и прилетел минут через десять. Правда, он был один.

– А где Ванька? – спросила Гробыня.

– В Подмосковье.

– Как в Подмосковье?

– Остался c драконами на каком-то свекольном поле. Не хочет их бросать! И охота человеку дрыгнуть на морозе, мамочка моя бабуся? Давай ему пока хоть пару сосисок телепортируем! А через часик я его сменю! – сказал Ягун и, за отсутствием в поле зрения сосисок, телепортировал Ваньке всю тарелку Кузи Тузикова.

Вилка Тузикова вонзилась уже в опустевшую столешницу.

Празднование, поначалу довольно спокойное и даже дежурное, становилось всё более шумным. Ягун, узурпировавший престол тамады, брызгал идеями. Сложно было поверить, что эта гиперактивная личность десять часов провела в седле пылесоса и едва не превратилась в кусок льда.

Из банального вручения подарков Ягун устроил настоящее шоу. Играющий комментатор так шумел и бузил, что официантки рисковали выглядывать из кухни только в сопровождении повара. Сам Ягун подарил молодожёнам ненужный ему манок для гарпий.

Дуся Пупсикова после пятого бокала шампанского принялась гадать на салате-оливье. Она разбрасывала по столу горошины и, пачкая пальцы в майонезе, пыталась представить, что будет через пятнадцать лет. Однако представления у неё расплывались и не шли дальше того, что Тузиков облысеет и потолстеет, а Семь-Пень-Дыр станет хозяином ломбарда. Склепова же, разумеется, сменит Грызиану и сделается самой крутой телеведущей.

Как ни странно, Гробыню эта заманчивая перспектива не вдохновила, и она едва не запустила в Пупсикову тарелкой с салатом.

– Нет уж, родные мои! Никаких лысогорских шоу! Через пятнадцать лет я буду матерью восьми детей и лопатой зарублю того, кто будет учить их всякой магии! И никакой больше «Гробыни». У меня, между прочим, и нормальное имя есть, если кто-то забыл… – заявила она.

Многие засмеялись, приняв это за шутку, однако умный Ягун успел ужом скользнуть в сознание Гробыни, кое-что там увидел и задумался так, что за пять минут ни разу не пошутил. Если не считать часов сна, то для Ягуна это был своеобразный рекорд.

Затем Ягун вспомнил, что обещал сменить Ваньку, и отбыл на пылесосе. Едва он спрыгнул с пылесоса в сугроб, как Ванька ринулся к играющему комментатору с явным намерением его придушить.

– Чего ты злишься? Я тебе тарелочку послал. Заботился, между прочим. Не получил? – спросил Ягун.

Ванька толкнул его в грудь и посадил в сугроб.

– Я так и знал, что это ты! Твоя дурацкая тарелка при телепортации перевернулась и всю бошку соусом залила… На морозе! – сказал Ванька.

Ягун, заинтересовавшись, покинул сугроб и забегал вокруг Ваньки.

– Не надо говорить «бошку»! Надо говорить «волосы»! – уточнил он. – Смотри-ка, мамочка моя бабуся, как художественно всё заледенело! Ты что, без шапки был? Ай-ай-ай! Ухи-горлы-носы этого не одобряют!

Чудом не перепутав головомойное заклинание с головотяпским, играющий комментатор привёл Ванькины волосы в удовлетворительное состояние и отправил Валялкина к Гробыне.

– Если вдруг дороги не найдёшь, не комплексуй! Прямо подлетаешь к первому же прохожему и спрашиваешь: «Где тута, милый человек, свадьбу гуляют?» Москва город маленький. Здесь все друг друга знают, – напутствовал он его.

Захватив с собой Тангро, Ванька отбыл. «Алмазный ключик» он нашёл довольно быстро, несмотря даже на то, что играющий комментатор объяснил адрес крайне путано, со множеством ненужных деталей.

К тому времени как Ванька оказался в ресторане, гости на свадьбе успели уже поднадоесть друг другу, и появление Ваньки воспринято было с радостью. Вначале Пупсикова и Попугаева повисли у него на шее, причём Попугаева едва не зацеловала его до дыр. Потом счастливый жених едва не раздавил Ваньку в своих приветственных объятиях. Затем подошёл Шурасик, и Ванька выслушал длинную лекцию о палатализации согласных и её влиянии на некоторые заклинания.

Спасла Ваньку Свеколт. Она увела Шурасика за руку, а к Ваньке мимолётно принюхалась и сказала, что соус, на её взгляд, не самый удачный. С перцем на кухне определённо перемудрили.

Ванька что-то пробурчал в ответ, пытаясь высмотреть среди гостей Таню. Бесполезно. Её ещё не было. Почти насильно Ваньку посадили между Аббатиковой и Семь-Пень-Дыром и принялись усиленно кормить.

– А то от те-е-бя о-са-а-ался оди-и-ин с-е-е-елет! – пропела Аббатикова.

Ваньке однако кусок в горло не лез, потому что он обнаружил прямо напротив себя Зализину, наблюдавшую за ним с прилипшей к губам усмешечкой.

– Что же ты со старыми друзьями не здороваешься? Как молодость проходит? Как Танечка? Не заела тебя? – спросила она нежно.

Едва договорив, Зализина повернула голову и всмотрелась во что-то. Зрачки у неё сузились.

– О, Гроттер! Вот уж точно говорят: не к ночи помянуть, а ко дню!.. – сказала она. – А нам Ванечка только-только о тебе рассказывал! Прям жужжит и жужжит – всё про тебя! Всем уже надоел своими откровенностями!

Таня посмотрела куда-то сквозь Зализину, и та притихла. Такой взгляд не подделаешь. Нет, с Гроттершей явно что-то происходит. Она чем-то потрясена, почти смята, но вот только чем? Зализина даже на стуле заёрзала от невозможности это узнать.

Таня поздравила Гробыню и подошла к Ваньке. Во всех случаях, которые не требовали беспроцентных денежных вложений, Семь-Пень-Дыр поступал достаточно благородно. Вот и сейчас он без подсказок встал и пересел на другой стул. Таня же села рядом с Ванькой и под столом незаметно взяла его за руку.

Ванька единственный не лез к ней с вопросами и даже не поздоровался вслух, а только очень тепло, «по-ванькински» улыбнулся. Словно и не было недель разлуки. С Ванькой было хорошо. Он всегда чувствовал её настроение. Причём не мимолётное, поверхностное и часто капризное настроение, которое может поменяться раз семь за минуту, но настроение истинное, глубинное, которое держится порой месяцами и неделями. Таня иногда думала, что это потому, что, привыкнув общаться с животными, которые не могут толком объяснить, где у них болит, Ванька то же зоркое сострадание перенёс и на людей. Хотя нет. Видимо, эта мудрость сердца была врождённой и отыскала себе подходящую профессию.

С Ванькой можно было разговаривать глазами. В сущности, голос надо использовать только для выяснения конкретных вещей: «Где сахар»? – «Возьми там-то!» Для всех же остальных, важных и трепетных вещей гораздо больше подходят глаза.

«Как ты?» – спрашивали её Ванькины глаза. «Устала и запуталась», – отвечали ему Танины. «Но ты со мной?» – «С тобой. Но мне сейчас плохо».

Таня ела, слепо тыкая вилкой мимо картошки в тарелке, и ощущала себя опустошённой. Шум свадьбы проходил стороной, никак не затрагивая её.

К Тане подошла Ленка Свеколт и коснулась плеча, привлекая внимание.

– Давай поговорим!

Таня вопросительно скосила глаза на сидящую напротив Зализину.

– Ерунда! – сказала Свеколт.

Окунув палец в стакан с соком, она начертила на столе руну, превращавшую для окружающих их слова в классические цитаты.

– Ты нашла его? Вы ведь виделись! – спросила Ленка.

– Эс зинт нихт алле фрай, ди ире кеттен шпоттен! [8] – донеслось до Зализиной, и, недоумевая, она заморгала, как сова.

Шурасик понимающе заржал. Это были шуточки его калибра.

– Откуда ты знаешь? – спросила Таня.

– У тебя на лице его тень. Я знаю, что ему сейчас плохо. Где он? Помоги его найти!

– А вы с Аббатиковой сами не можете? – удивилась Таня.

– А ля гэр ком а ля гэр! [9] – услышала Лизон и от досады едва не перегрызла вилку.

– Раньше могли. Теперь нет. Он не хочет показываться нам.

Таня понимающе кивнула и объяснила Свеколт дорогу к будке у переезда. Несмотря ни на что, Бейбарсов не прав. Конечно, отправиться в Тартар с высоко поднятой головой жест красивый, да вот только в Тартаре этого не оценят. Перечёркивая тех, кому ты дорог, ты вместе с ними перечёркиваешь себя. Свеколт не переспрашивала. Дорогу она поняла почти мгновенно, хотя станция была самая захолустная и её название явно ничего не говорило ни Ленке, ни подошедшей Аббатиковой.

Собирались некромагини недолго. Ленка что-то шепнула Шурасику и исчезла вместе с Жанной. Немного погодя на вешалке растаяли и их куртки, которые они забыли взять с собой сразу.

– Могли бы хоть попрощаться… – сказала Гробыня.

Скальпельная решимость Свеколт и Аббатиковой напомнила Тане, что раскачиваться долго нельзя. Прошло уже несколько дней, а поручение Сарданапала было до сих пор не выполнено. Сфинкс по-прежнему лежит в берлоге Тарараха и ожидает ответа.

Задавать вопросы Ваньке Таня не стала. Её не оставляло ощущение, что делать этого не следует. Таня попыталась заговорить с Жикиным, но тот слышал одни цитаты, пока она не догадалась стереть со стола руну.

Что у меня в руке? – спросила Таня, поднося к его носу кулак.

Жорик на всякий случай дёрнулся. С Танькиным кулаком у него были связаны неприятные воспоминания.

– С Ванькой в эти игрушки играй! – сказал он.

А как выбросить это так, чтобы оно больше не вернулось?

– Пожертвуй кому-нибудь, только отстань, – проворчал Жикин и отодвинулся вместе со стулом.

Когда Таня ушла, Жорик с явным облегчением вздохнул и покрутил пальцем у виска.

– Весь Тибидохс пробегала за мной и совсем свихнулась, – сказал он удивлённой Светке.

– А мне показалось, ты её боишься. Ты щурился, как наш кот, к которому папа идёт с веником, – сказала Светка.

Жикин посмотрел на неё с подозрением. Наблюдательных девушек он опасался. Кроме того, у Светки оказался папа, а девушек с активными папами он не любил.

Таня тем временем уже подошла к Шурасику.

Что у меня в руке? – спросила она решительно.

Шурасик за цепочку вытянул из кармана монокль и устремил его на Танину руку.

– В основном кости. Могу перечислить их все по латыни, если тебе интересно, – ответил он вежливо.

Таня подумала, что чужой латыни Феофил Гроттер точно не вынесет.

А как выбросить это так, чтобы оно больше не вернулось?

– Способов море, – охотно пояснил Шурасик. – Можно отрубить. Скормить какому-нибудь хищнику. Трансформировать в крыло преобразующим заклинанием. Единственное, чего бы я тебе не советовал: отдавать руку некромагу.

Таня кивнула, благодаря Шурасика за ответ, а ещё больше за то, что он ничему не удивился, и отошла на несколько шагов.

Что у меня в руке? – спросила она.

Вопрос был обращён к Семь-Пень-Дыру, но как-то так получилось, что Дыр улетучился, а перед Таней выросла Лизон.

– Моё счастье! Ты украла его! Раздавила в своих красных бесформенных пальцах! – заголосила она, стекленея глазами, что было очевидным признаком истерики.

А уж что-что, а истерить Зализина умела с полным отрывом от реальности. «Профессиональная истерика – это такая высокооплачиваемая работа! Если этот дар есть – никакой магии не нужно!» – говорил, помнится, Ягун.

Лизон всегда была такой. Ещё в лопухоидном мире, до Тибидохса, она специализировалась на «качании прав». Школьных, человеческих и прочих. Вечно рассуждала, сколько учитель имеет право задать, а сколько не имеет, записывала номера пылесоса, который чешуёй обрызгал, и делала многие другие как будто правильные, гражданские, но вместе с тем скользкие какие-то вещи.

– Может, это и правильно, когда у человека есть самоуважение. Но самоуважение не должно поглощать самого человека. Тогда это уже называется иначе. Равно как и бережливость называется иначе, если перешагивает грань, – как-то сказал Сарданапал Медузии, когда они говорили о Лизон.

А как выбросить это так, чтобы оно больше не вернулось? – безнадёжно спросила Таня, понимая, что отступать некуда.

– Отдай своему Ванечке! – сказала Зализина, и это был первый случай за всю историю их знакомства, когда слова Зализиной напугали Таню.

«Ну вот и всё. Теперь можно и к Сарданапалу», – сказала она себе, взглядом отыскивая, где оставила футляр с контрабасом. Оказалось, что буквально за мгновение до того, как она коснулась футляра взглядом, Ванька подошёл и, привычно обняв футляр, выпрямился с ним вместе. Таня вновь ощутила, что Ванька понимает её даже не с полуслова, а с четвертьмысли.

«Может, я Ванькино ребро? Ну так же, как Ева, сотворённая из ребра Адама?» – подумала она.

От Зализиной, приклеившейся к ней как клещ, Таню спасла Гробыня. Она подошла и обняла Гроттер сзади, положив подбородок ей на плечо.

– Отстань от Танюхи! Будешь плохо себя вести, сглажу – и тебя на том свете засунут в компьютерную игрушку трупиком! – предупредила она Лизон.

Зализина сердито отвернулась. Истерики любят серьёзное и вдумчивое к себе отношение. Без вдумчивого отношения по полу кататься неинтересно.

Таня ещё раз поздравила Гробыню и попрощалась с ней.

– Извини, что без подарка!

– Да ладно! Лучший мой подарочек – это ты! – ответила Склепова фразой из мультика. – Главное, проверь, чтобы в кармане вилок из ресторана не оказалось!.. Удачи, Танька! Я тебя люблю!

Когда Таня уходила, Гробыня уже жизнерадостно сообщала Попугаевой, что к её родителям они с Гуней заглянут завтра и посидят там ещё часика два-три. Жалко, что Гунину маму нельзя пригласить, потому что она уехала в Караганду в составе женской команды по боям без правил.

На улице Таня повернулась к Ваньке. Он стоял на ветру с её контрабасом, светящийся и неоновый от льющегося с ресторанной вывески света, и пытался одной рукой застегнуть куртку. Контрабас он при этом не выпускал, ибо это нарушило бы его верность Тане, выражавшуюся в верности принадлежащему ей предмету.

Таня помогла ему.

– Тебя долго не было. Я ждала. Почему ты так долго не прилетал? – тихо сказала Таня.

Это были первые слова за вечер, которые она сказала ему вслух.

– Не мог, – сказал Ванька.

– Но теперь ты не улетишь?

– Осень мокрая была. Деревья влаги набрали, а теперь мороз ударил… Боюсь я, лешаки одни не справятся, – сказал Ванька задумчиво.

Однако голос его не был непреклонным. Таня почувствовала, что он обязательно отправится с ней в Тибидохс и останется там на несколько дней. А на больший срок и загадывать не стоит.

– Знаешь, о чём я всё время думала, когда сердилась на тебя, что ты не появляешься? – спросила Таня.

– О чём?

– Я вспоминала, как индейцы назначали друг другу свидания. Один говорил: «Рыбий глаз, встретимся у озера Тиу-Киуку между первым и пятым днём новой луны!» – «Хорошо, Тараканья нога!» – отвечал другой. Один приходил, разумеется, раньше и, покуривая трубку, спокойно ждал другого трое-четверо суток. Ссориться из-за пяти минут опоздания в метро они бы точно не стали.

Ванька кивнул и стал сбивать лёд с трубы пылесоса.

– Действительно, не стали бы. Истинное время мало похоже на время календарное. И измерять его надо не в часах и в минутах, а в переживаниях и мыслях. Истинное время не требует успеть куда-то к сроку, а просто прийти, приплыть, добраться… – сказал он.

Спустя минуту контрабас и пылесос уже неслись туда, где мёрзнущий играющий комментатор караулил на поле драконов.

«Алмазный ключик» постепенно пустел. Гости расходились. Наконец наступил момент, когда Гробыня осталась в зале одна. Гуня вышел, чтобы вынести заснувшего прямо за столом Кузю Тузикова. На реактивном венике уставший Кузя усидеть уже не мог, и его пришлось грузить в такси. Таксист, молодой парень, откровенно ржал, когда Гуня заботливо укладывал на колени пассажиру большой веник.

Гробыня поднесла бокал с шампанским к зеркалу и чокнулась сама с собой.

– Поздравляю тебя, Аня! Ну как ты пережила этот денёк? А ведь волновалась, в подушку плакала, – спросила она сама у себя, и сама себе ответила:

– Да ничего, нормально! Вроде никто не заметил.

Внимание её привлёк какой-то мелодичный звук. Гробыня подняла голову. Над её головой мечтательно и тихо покачивались, касаясь друг друга и позванивая, многочисленные ключи.

Глава 13
ОТВЕТ

Человеческие действия и поступки стоит взвешивать не с точки зрения материальной выгоды, а с точки зрения времени, которое они пожирают.

Сарданапал Черноморов

Активная личность отличается от гиперактивной в основном степенью беспокойства своих ручек. Когда Таня и Ванька прилетели на подмосковное поле, то гораздо раньше Ягуна и драконов увидели большой костёр, плясавший на подмороженной земле огненной запятой.

Когда пылесос и контрабас опустились на поле, играющий комментатор как раз, пыхтя, подтаскивал к огню толстую ветку. Молодые драконы крутились возле огня, поочерёдно засовывая в него морды.

– А ну фу! Пошли отсюда! – орал на них Ягун, швыряя в них палками и снежками.

– Чего ты взбесился?

– Кто, я? Да они мне два раза уже весь костёр расчихали! А этот, Пепельный, самый из них гад! Только притащишь пень какой-нибудь, а он дохнет на него – и раз! – головешки одни. Сидит и скалится. А ну уйти, морда! Русским языком тебе сказано!

Радостная, полная жизни «морда» на мгновение отодвигалась, после чего вновь лезла в костёр.

Не слушая Ягуна, Таня бросилась к Гоярыну и стала обнимать его шею. Гоярын благодушно щурился и высовывал раздвоенный язык. В отличие от своих сыновей, старый дракон вёл себя уравновешенно. Не носился, не хлопал крыльями, не забавлялся, замыкая мордой провода электропередач.

– Хороший мальчик… умный мальчик… – повторяла Таня, лаская Гоярына.

К её ласкам «умный мальчик» относился довольно спокойно. Чешуя дракона отличается большой прочностью и низкой чувствительностью. Чтобы дракон ощутил что-нибудь, надо либо гладить его рубанком, либо касаться ладонью ноздрей и осторожно дуть в глаза.

Именно этот второй путь Таня и выбрала.

– Пособие по глажке драконов. Для глажки драконов требуются: а) впечатлительная девица; б) замученный этой девицей дракон. Перед глажкой дракона рекомендуется как следует зафиксировать! – весело сказал Ягун.

Вскоре они уже мчались к Тибидохсу. Первым, разбрызгивая искры из трубы, летел Ягун, пытавшийся установить новый рекорд дальнего перелёта. За этим беспокойным типом увязались горячие молодые драконы, которых он ухитрялся на лету дразнить. Потом Гоярын, Тангро и, наконец, в хвосте – Таня и Ванька.

– Вы последние! Вы последние! – в серебряный рупор комментатора орал Ягун.

– Не говори «последние». Говори «замыкающие», – поправила Таня, которой не хотелось сейчас лететь быстро.

– Ага. И не говори «дурак». Говори: «Человек труднопостижимого развития ума», – сказал Ягун.

Для отдыха они остановились лишь однажды, перед океаном. Ванька достал обрывок скатерти самобранки, у которого можно было добиться только каши и малосольных огурцов. Ягун поморщился и замотал головой.

– Ты же говорил, что любишь огурцы? – удивился Ванька.

– Вот именно. Люблю. Как же я могу их есть?

– Че-е-го? – не поняла Таня.

– Ну вот ты же любишь Ваньку? Ты же его не ешь! А тут огурцы! Не чувствуешь некое сходство? Как вообще можно есть то, что ты любишь?

– Ягун! Ты перегрелся!

У играющего комментатора нашлась своя версия.

– Скорее уж отморозился, – сказал он.

В Тибидохсе их уже ждали, хотя прибыли они на рассвете, когда небо только-только начинало розоветь в той части горизонта, где из океана должно было выплыть солнце.

Ещё издали Таня увидела на стенах несколько маленьких фигур, в которых зоркий Ягун определил Медузию, Сарданапала, Ягге, Поклёпа и Соловья.

– О, Соловей-то как драконам рад! Разве только не прыгает! – прокомментировал он.

– С чего ты решил? Он же спокойно стоит, – спросила Таня.

– Это смотря с чем сравнивать! Если черепаха совершает три движения в минуту, значит, она психует! – заявил играющий комментатор, а в следующий миг слетел с пылесоса от молодецкого свиста.

– А вот подзеркаливать нечестно, Соловей Одихматьевич! Я, может, не всерьёз гадости говорил, а в совещательном порядке! – завопил он, выныривая из сугроба.

Компания разделилась. Пока Ягун выкарабкивался из сугроба и, охая, искал пылесос, Ванька и присоединившийся к нему Соловей полетели к ангарам, увлекая за собой драконов. Таня же опустилась на стену рядом с Медузией и Сарданапалом.

Сарданапал повёл Таню к себе в кабинет. Впереди, не по-женски решительно, шагала доцент Горгонова. Копна её волос шевелилась в такт шагам. Крайние пряди едва слышно шипели. Для тех, кто хорошо знал её, это было верным признаком, что Медузия не в духе.

– Как сфинкс? – спросила Таня.

– Прекрасно. Замечательный аппетит. Чудесное самочувствие! Вы об этом хотели узнать, магспирантка Гроттер? – с иронией отвечала Медузия.

Таня пожалела, что вообще открыла рот. Горгона она Горгона и есть, хотя, конечно, и Медузия.

Таня любила кабинет главы Тибидохса. Всё здесь дышало неизменностью. Клетка с запертыми черномагическими книгами, скрипучее кресло, маленький золотой сфинкс на двери. Слушая Таню, академик довольно кивал, улыбаясь в усы.

– Полная бессмыслица! Особенно про некромага и про Ваньку! – не выдержав его улыбчивого благодушия, брякнула Таня.

– Ну это-то как раз прозрачнее не бывает. На вашем месте я сделала бы выводы, магспирантка Гроттер, тем более что последние два ответа нас абсолютно не касаются, – ледяным тоном произнесла доцент Горгонова.

Таня вздрогнула и обернулась. Медузия, о которой она забыла, стояла за её спиной, переставляя в шкафу книги.

– А кого касаются? – растерялась Таня.

Академик примирительно улыбнулся доценту Горгоновой.

– Меди! Я думаю, общая картина нам ясна. Имя «Ванька» в ответах повторяется дважды, и как минимум один раз это нас затрагивает. Позови, пожалуйста, ко мне Ваньку, если тебе это несложно! – попросил он.

– Мне это сложно, но я это сделаю, – холодно отвечала Медузия.

– Как ответ может быть связан с Ванькой? – спросила Таня, когда доцент Горгонова выплыла из кабинета с гордостью покидающей порт испанской каравеллы. – Хотите сказать, если мы скажем сфинксу «Ванька», он уйдёт?

– Нет, разумеется! В звучании слова «Ванька» нет абсолютно ничего рокового! Даже если мы соберёмся всем Тибидохсом и произнесём «Ванька» все разом, пригласив поручика Ржевского в качестве руководителя хора, то сфинкса этим не изгоним, разве что своими воплями вдавим серные пробки так глубоко ему в мозг, что они встретятся, – сказал Сарданапал.

Он подошёл к висевшему на стене календарю и тщательно, точно ребёнок, касаясь пальцем каждого числа, пересчитал даты.

– У нас ровно пять дней, чтобы подготовить Ваньку ко всем возможным случайностям.

– Вы серьёзно?

– Гм-гм… Хвастать не стану, но когда-то мне удалось за две недели вырастить элитный спецназ из горшечной группы детского сада, – проговорил академик самодовольно.

– Разве Ваньке придётся сражаться?

– Без сомнения. Но вот какие формы приобретёт это сражение, сказать сложно, – произнёс Сарданапал.

Таня вздохнула. Идея академика казалась ей далеко не блестящей. Так уж устроен человек, что, когда припечёт, он способен скорее поверить вызвоненному из телефонного справочника герою, которого никогда прежде не видел и знает только его часовые расценки за совершение различных геройств, чем кому-то из близких и хорошо известных людей. Проклятое сомнение, когда же ты прекратишь ползать по миру?

– Вы уверены, что Ванька справится? – спросила Таня.

– Уверенность – это такой маленький, почти крошечный кусочек веры, а вера творит чудеса, – отвечал академик.

Он задумчиво взял со стола гребень и стал расчёсывать бороду. Тане почудилось, что борода замурлыкала от удовольствия, хотя никаких очевидных звуков она не издавала, а лишь выгибалась, и по ней пробегали серебристые волны. Тане вспомнилось, что однажды на втором курсе Ягун нашёл в аудитории после лекции волос академика, ради эксперимента разорвал его на три части и произнёс: «Трух-тибидох!» Рвануло так, что в аудитории не осталось ни одного целого стекла, а сам Ягун заикался две недели. Бороды волшебников не переносят насмешек.

«Если последние два ответа не нужны Медузии, то они касаются меня. Вот почему Сарданапал настоял, чтобы полетела именно я», – внезапно поняла Таня.

При всей важности открытие Таню не потрясло. Оно лишь подтвердило то, о чём Таня и сама уже думала.

* * *

Для Ваньки начались тяжёлые дни. С утра и до вечера он был занят то с академиком, то с Медузией, то с ними обоими. Как-то Таня и Ягун попытались пробиться к Ваньке в двенадцать ночи, чтобы хоть мельком его увидеть, но обнаружили перед дверью комнаты Пельменника с секирой.

– Не положено здесь ходить! Они-с устали-с и почивают! – сказал Пельменник, преграждая им путь.

– С каких пор ты стал Ваньку во множественном числе называть? – удивился Ягун.

Пельменник заворочал в орбите единственным глазом.

– С каких велели, с таких и стал! – решительно сказал он.

– Не упрямься! Мы всего на пять минут!

– Не положено!

– Да ты его уже своими воплями разбудил! Где тут логика?

Но Пельменник был потому и Пельменник, что выполнял приказы, а не определял степень присутствия в них логики.

– Сказано: не велено, – значит, не велено! – упрямо повторил он.

– А если тебе прикажут секирой меня рубануть – рубанёшь? – провокационно спросил Ягун.

Лучше бы он промолчал.

– Можно и без приказа! – сказал Пельменник, поплёвывая на ладони.

Прикинув, что провоцировать идиота себе дороже, Таня с Ягуном ушли ни с чем. Правда, десять минут спустя они облетели башню снаружи и заглянули к Валялкину в окно. К их удивлению, вымотанный Ванька действительно спал. Причём спал одетым. Колени у него были на полу, а грудью он лежал на кровати. Даже у Ягуна хватило милосердия его не будить, хотя первоначально он планировал зависнуть за окном и напустить в комнату дыма.

– Что они, интересно, с ним такое делают, что он до кровати не дополз? Пытают его, что ли? – спросил Ягун.

– Думаю, да, – сказала Таня, вспоминая первое занятие ратной магией.

Трижды Таня выбиралась к Бейбарсову. Глеб лежал всё в той же будке у железнодорожного переезда. К Бейбарсову Таню тоже не пускали. Только уже не Пельменник, а Аббатикова со Свеколт. Они были вежливы, предупредительны, но одновременно холодны, как пальцы санитара в морге.

– Глебу плохо. Глеба не стоит беспокоить, – говорили они.

Один раз Тане повезло. Ленка с Жанной куда-то отлучились, и она прорвалась за занавеску. Глеб лежал и равнодушно смотрел в потолок. Выглядел он всё так же скверно. Глаза ввалились. Пахло ароматными пирамидками. Играла какая-то медитативная музыка, не имевшая чёткого источника. На табуретке рядом с кроватью лежала высохшая обезьянья рука, беспрестанно сжимавшая и разжимавшая пальцы, на одном из которых был перстень.

– Эй! Ты как? – громко спросила Таня.

Глеб посмотрел на неё пустыми глазами. Тане показалось, что он одурманен. Она схватила обезьянью руку и, распахнув окно, вышвырнула её в снег. Рука была раскалённой. Снег вокруг стал шипеть и таять. Затем рука вспыхнула и исчезла. Одновременно сквозняк выветрил из комнаты запах пирамидок.

– Эй! А сейчас ты меня слышишь? – крикнула Таня.

Бейбарсов чуть более осмысленно закрыл и открыл глаза, показывая, что слышит, а затем отвернулся к стене. Вскоре по его глубокому дыханию, Таня поняла, что он спит. Постояв немного, Таня вышла из будки. На пороге ей встретилась Галина Николаевна, вышедшая на крыльцо с флажками, чтобы сопроводить очередной состав.

– Ты тоже, что ли, сектантка, как эти трупоеды? – спросила она неприязненно.

– Не в такой степени, – ответила Таня, затруднившись определить точнее.

– А раз не в такой, то и не связывайся с ними, – сказала Галина Николаевна и решительно захлопнула дверь перед её носом.

На обратном пути Таня размышляла, что заставляет Свеколт и Аббатикову вводить Глеба в такое состояние? Сильные ли боли или страх, что он останется один на один со своей душой?

«Трупоеды… – обжигая лицо встречным ветром, вспоминала она слова дежурной по переезду. – А что? Жестоко, но, по сути, верно. Сила некромага – в поглощении энергий распадающейся материи. Пока оно происходит – а даже мёртвая кость понемногу разрушается, – некромаг силён. Значит, некромаг – падальщик мира магов. И перед кем тут млеть?»

Но всё же Бейбарсова ей было безумно жалко.

* * *

За ночь до того, как Ванька должен был сразиться со сфинксом, Тане не спалось. То простыня колола спину, и Таня принималась отряхивать её от воображаемых крошек, то ей казалось, что жарко. Таня открывала окно, но тотчас ей казалось, что холодно.

Поняв, что заснуть не удастся, Таня попыталась читать. Слова складывались послушно, однако, прочитав страницы две, Таня внезапно поняла, что не помнит даже, какую книгу читает. «Тяжёлый случай!» – сказала она себе. Оделась и вышла из комнаты.

Вскоре она оказалась в Зале Двух Стихий, тускло освещённом сиянием дремлющих жар-птиц. Когда птицы спали, мирно держа головы под крылом, они не светились, но стоило им испугаться и начать метаться, как каждая птица превращалась в подобие салюта. Вот и сейчас при появлении Тани птицы проснулись и, квохча, заметались, как перепуганные куры.

Спасая глаза, Таня торопливо зажмурилась. Всякий новичок Тибидохса хоть раз в жизни, а полежит денёк в магпункте у Ягге, неосторожно взглянув на всполошившихся жар-птиц. А с другой стороны, чем жар-птицам ещё защищаться? Клювы у них слабые, летают средненько.

Посреди зала на одном из столов стояла здоровенная, размером с таз, тарелка, до краёв наполненная бутербродами, кусками колбасы и крупно поломанным шоколадом. Над тазом прямо по воздуху, ибо магия не слишком любит опираться на пошлую материю, плавало объявление за подписью Великой Зуби:

«Ув. любители ночной еды! Просим Вас: а) запомнить, что это вредно; б) хотя бы убирать за собой посуду.

З.Ы. Ведро с чаем и ведро с кофе находятся под столом. Просьба не выливать остатки чая в ведро с кофе! Подумайте о других!»

Не успела Таня, страдая от собственной сложности, выудить из таза большой кусок колбасы, как услышала шаги. Кто-то быстро спускался по лестнице. Прятаться Таня не стала, хотя её смутило, что шаги были множественными, точно спускалась целая толпа. Это было нетипично. Ночные обжоры народ пугливый, склонный к уединённым размышлениям и философии, почему и ходят обычно в одиночестве.

Подбежав к лестнице, Таня лицом к лицу столкнулась с Медузией Горгоновой, Сарданапалом и Великой Зуби. С ними был и Ванька, родной и вихрастый, широко улыбнувшийся ей. Всё же Таня ощутила в его улыбке напряжение. Внутренний голос подсказал, что они направляются в Битвенный Зал, куда Тарарах приведёт – или уже привёл – сфинкса. Так вот почему она не могла спать! Вот почему ноги сами привели её сюда!

– Слушаю вас внимательно, магспирантка Гроттер, и попытаюсь внять вашим аргументам в случае их краткости! – строго сказала Медузия.

– Они будут совсем краткими. Я могу пойти с вами? – спросила Таня.

– А что, вы знаете, куда мы идём?

– Догадываюсь.

Сарданапал посмотрел на Медузию, Медузия – на Великую Зуби, та вновь на Сарданапала. Сообразив, что смотреть ему больше не на кого, академик откашлялся.

– Ну что ж… Если Мегар получит ключ от Жутких Ворот, от него всё равно не спрячешься. А раз так, я не против. Только из защитного круга не выходить! – предупредил он.

Таня отправилась было за Ванькой, но Медузия удержала её за запястье.

– Вы кое-что забыли… про вмешательство! – сказала она, выразительно глядя на академика.

– Что забыл?.. Ах, да! Никто посторонний вмешиваться в схватку не должен. Ни ты, ни я, ни Зуби – никто! – вспомнил Сарданапал.

– Даже если Мегар будет отрывать Ваньке голову?

– Боюсь, что даже в этом печальном случае мы вынуждены будем остаться внутри защитного круга в надежде на то, что именно оторванная голова Ваньки и будет правильным ответом, – грустно сказал Сарданапал.

– Но почему сегодня, а не завтра? Крайний срок же завтра? – не удержавшись, спросила Таня.

– Мы решили, что всё произойдёт сегодня. Крайний не означает единственно возможный. Перед схваткой человеку свойственно перегорать. Он обгладывается собственным страхом, когда наполовину, а когда и на три четверти, – сказал академик.

– Угу. Именно поэтому я и люблю идти на экзамены первая, – согласилась Таня.

– Только не ко мне, – уточнила Медузия и решительно зашагала, не обращая внимания на жар-птиц. Почему-то когда Медузия была рядом, птицы не отваживались вспыхивать, даже когда через них перешагивали.

– Я бы не перегорел… – сказал Ванька. – Хотя кто его знает?

– Ты хоть представляешь, что скажешь сфинксу?

– Окончательно нет. Полного ответа у меня нет, а есть только его начало. Но вот как повернуть это начало, я пока представления не имею. Авось пронесёт как-нибудь.

Ванька произнёс это шёпотом, однако Тане показалось, что спина доцента Горгоновой одеревенела от негодования. «Кое-как» и «авось» были самыми ненавистными словами для аккуратной и последовательной Медузии.

Преподаватели уже миновали Зал Двух Стихий и спускались в подвалы. Первой шла Медузия, взглядом зажигавшая погасшие факелы. Вторым – Сарданапал. И, наконец, Великая Зуби с томиком французских стихов и чёлочкой послушного гнедого пони.

Таня шла рядом с Ванькой, держа его за руку. Рука была тёплая, уверенная и сухая.

– Помнишь, я придумал притчу про принцессу и эльфа? – внезапно спросил Ванька, поворачиваясь к ней.

Таня помнила.

– Это где он не сумел пожертвовать крыльями, а она короной?

– Она самая. А вчера я придумал другую, малость чернушную… Одному ненормальному мальчику подарили щенка. Ненормальный мальчик посмотрел на него, почесал в затылке и, не зная, что с ним делать, швырнул щенка об забор. Щенок сломал лапы, забился, заскулил. Ненормальному мальчику стало его жалко. Он подбежал к нему, схватил, обнял, стал лечить, кормить и заботиться. Когда щенок выздоровел, всё простил и привязался к хозяину, ненормальный мальчик вдруг, сам не зная зачем, раскрутил его за хвост и выкинул с балкона. Щенок сломал позвоночник. Мальчику снова стало его жалко, он заплакал, раскаялся и снова стал лечить щенка. И опять чудом вылечил. А щенок даже не понял, кто во всём был виноват, и лизал ему руки…

– А когда щенок вновь выздоровел, твой садист положил его под каток? – любознательно предположила Таня.

Ванька кивнул.

– Скорее всего, да… Но это вина не мальчика. Просто по-другому он дружить не умеет.

Таня споткнулась.

– М-м-м… И о чём эта история? О ветеринарной магии?

– Нет. О нашей любви. Мы оба с тобой, как этот мальчик, с той только разницей, что швыряем любовь об забор по очереди, а не лечит её никто. Вот я и думаю, есть у нашей любви ещё шансы выжить?

Таня засмеялась.

– Всё зависит от этажности строений и расписания движения катков. А шансы есть, – обнадёжила она.

Ванька остановился и что-то сунул Тане в руку. Ладонью она ощутила стеклянную и уверенную твёрдость пузырька.

– Держи! Это тебе!

– Что это? Я не вижу!

– Цветы многоглазки.

– Это которые зажигают погасших драконов?

Ванька замешкался с ответом.

– И драконов. Но я был не совсем откровенен. Тут главное другое. Возьми многоглазку, и вся наносная шелуха уйдёт. Уйдут все случайно сказанные слова. Вся паутина мелкой лжи мрака. Ты поймёшь, что плохих людей нет вообще, но есть люди порабощённые, подмятые страстями, почти погасшие или ужасно путаные, которым даже не трёх ёлок, а одной достаточно, чтобы навеки заблудиться.

– Вот-вот! Я сама такая! – сказала Таня. – Обегу ёлочку пару раз, а потом сяду под ней и буду плакать, пытаясь вспомнить, был ли на карте изображён лес.

Ванька обернулся, проверяя, далеко ли Медузия.

– Примерно. В общем, эта многоглазка или навеки сблизит нас, или навеки разлучит, потому что того, кто понюхал цветок многоглазки, уже невозможно обмануть. Это некое непреложное, простое, ясное и честное знание. Не исключено, что после того, как ты вдохнёшь аромат многоглазки, ты крепко пожмёшь мне руку, похлопаешь меня по плечу и скажешь, что тебе крайне приятно было общаться с таким разносторонним человеком, – с усилием произнёс Ванька.

– И ты готов к такому?

– Да. И к такому тоже. Для меня главное – твоё счастье. Мне не нравятся роковые игры в поломанные жизни и разбитые судьбы. В них так много народу играет, что я всё жду, пока им надоест винить кого-то, кроме себя.

Таня замялась, вертя в пальцах холодный пузырёк. Она не была уверена, что ей во всём хочется ясности. Неясность значительно более выгодная позиция, так как позволяет бесконечно раскачиваться и ровным счётом ничего не делать.

– А ты сам уже… ну это… понюхал? – спросила она.

– Да. Я успел вдохнуть её запах, когда просидел у цветка всю ночь. И даже очень много успел вдохнуть, – утвердительно ответил Ванька.

– И..?

– И, как видишь, я здесь… – сказал Ванька просто.

Снизу послышались шаги. К ним кто-то поднимался.

– Ну?! Скоро вы там? – донёсся издали нетерпеливый голос Медузии.

Хотя доцент Горгонова и была бессмертной, ждать она ненавидела.

Таня поняла, что пора спешить. Не размышляя, она ногтем большого пальца сковырнула крышку и поднесла пузырёк к носу. Больше ничего и не потребовалось. Цветок внутри вспыхнул и, обратившись в розовый дымок, скользнул Тане в левую ноздрю и в правый глаз. Таня моргнула. Выпрямилась. Посмотрела на Ваньку и впервые в жизни увидела его таким, каким он был, во всей его целостности.

Разумеется, она знала его и прежде, но знала осколочно, фрагментами, во многом додумывая, не столько знала, сколько угадывала. Ей казалось, что она смотрела на него очень долго, хотя за это время доцент Горгонова успела пройти только пять ступенек.

– И? – спросил Ванька с беспокойством.

– Дай я пожму тебе лапу! Мне крайне приятно было общаться с таким разносторонним человеком! – сказала Таня и, улыбаясь, похлопала его по плечу.

Она любила Ваньку тугой, звенящей, как натянутая струна контрабаса, любовью. Только в этот миг она поняла, что такое истинная любовь. Это большая, светлая, всё покрывающая, всё прощающая, ничего не требующая взамен и готовая раствориться в другом радость. Радость, которая тем сильнее и могущественнее, чем меньше хочет взять и чем больше готова отдать.

В этой светлой радости окончательно растворилось то нездоровое, болезненное, доставляющее зудящую муку наваждение, которое связывало её с Бейбарсовым.

Альбом жизни смело открылся на новой странице, вручив Тане палитру, полную ярких красок.

* * *

Спустившись в Битвенный Зал, они обнаружили там Поклёпа и Тарараха. Между ними сидел сфинкс Мегар и чесал задней лапой шею, заросшую не то рыжим мехом, не то медным жёстким волосом. Всё было очень буднично. Тане чудилось, что все они собрались здесь для чего-то совершенно заурядного и каждодневного.

Ванька, впервые увидевший сфинкса, подумал, что от него пахнет давно не мытым львом. Хотя ему, с детства привыкшему к чистке клеток с хищниками, запах не показался отвратительным или резким.

«Вот она – будничная рутинность зла. Будь зло более «злодейским», оно и отталкивало бы больше. А здесь вроде как ничего и не происходит. Все лишь выполняют условия некогда заключённого договора», – подумала Таня.

Перестав скрести шею, сфинкс скучающим взглядом посмотрел на академика. Несмотря на человеческое лицо, глаза у сфинкса человеческими не были. Скорее львиные или кошачьи – выпуклые, с узким, вертикально повёрнутым зрачком, который, лишь расширяясь, круглел.

– Ну наконец! Я был уверен, что вы будете тянуть до последнего! Сколько сделок у меня было, и должники вечно тянули… Что люди, что маги. В скорби все крайне предсказуемы. Все проигрывают либо крайне невкусно и быстро, либо, напротив, с пошлым героическим пафосом, – сказал Мегар.

– И что больше нравится лично вам? – вежливо спросила Великая Зуби.

– Вы не поверите, дорогуша, но мне не нравится ничего. Я мирный предприниматель. Мне приятно выигрывать пари и получать за это милые пустячки. Отдайте мне ключ от Жутких Ворот, и я удалюсь, расцеловав вас в обе щёки.

Великая Зуби передёрнулась, мало вдохновлённая такой перспективой. Мегар улыбнулся острыми зубами.

– Значит, нет? – уточнил он.

– Разумеется, нет.

– Прекрасно. И кто будет давать мне ответ? Кого я растерзаю после того, как он окажется неверным? Исключительно традиции для, – с любопытством поинтересовался Мегар.

– Я, – сказал Ванька.

Сфинкс оглянулся на него, посмотрел вначале одним глазом, затем другим и с невероятным презрением обошёл вокруг Ваньки.

– Вы специально выбрали самого тощего смертника, академик? – поинтересовался он у Сарданапала.

– Я жилистый, – сказал Ванька.

– Жилистыми, юноша, бывают куры в супе, умершие своей смертью. Ну да начнём, пожалуй!.. Говори, что я тогда задумал!

Ванька вопросительно оглянулся на Сарданапала.

– Погоди, Мегар! Ты кое-что позабыл, – вежливо напомнил академик.

– Да, пожалуйста-пожалуйста! Но прежде пусть всё лишние очистят площадку! А то вы меня нервируете! – капризно согласился сфинкс.

Таня заметила, как Медузия с досадой и протестом сдвинула брови, но академик выразительно поглядел на неё. Он был сама предупредительность. В следующую минуту все, включая Медузию, отошли в защитный круг. Снаружи остались только Ванька и сфинкс Мегар.

Сфинкс лениво приблизился к белой черте, брезгливо обнюхал её и неторопливо прошествовал к тёмной. Она явно устраивала его больше. Ванька же встал за белую черту. Таня ощущала стылый сквозняк смерти, которым тянуло от сфинкса.

Вскинув к потолку ассирийскую бородку, сфинкс лениво, но отчётливо выговорил:

– Я, сфинкс Мегар, заключивший договор с Древниром, готов выслушать ответ. Подтверждаю клятву, если ответ окажется верным, отказаться от своих притязаний и немедленно удалиться. Если же ответ окажется неверным, объявляю о намерении немедленно забрать из Тибидохса ключ от Жутких Ворот и вступить во владение им. Разрази громус!

Не слишком раскатистый, но вполне очевидный гром подтвердил, что клятва сфинкса услышана и принята к сведению.

– А теперь я хотел бы и от вас получить клятвочку, что никто не будет вмешиваться в процессе того, как ваш в некотором роде ратник будет думать. НИКАК НЕ БУДЕТ ВМЕШИВАТЬСЯ! – ласково сказал сфинкс. – Чистая формальность, разумеется!

Разрази громус! – сказала Великая Зуби.

Разрази громус! – прогудел честный Тарарах.

Остальные повторили за ними. Последней клятву озвучила Таня, причём сделала это неохотно, ощутив, что на этот раз многократно повторенную клятву нарушить не удастся. Не сработает никакая хитрость. Сгустившаяся от многократного повторения, клятва почти зримо висела в воздухе, изредка принимая вид боевого топора викингов.

Сфинкс поднял глаза. Его скучающий взгляд встретился со взглядом Ваньки. Ванька ощутил, что его затягивает в гнилостное болото чужой воли.

– Ну! Я жду свой ответ! – сказал Мегар властно.

– Я думаю, – ответил Ванька.

– И долго ты собираешься думать?

– Столько, сколько потребуется. У меня же в запасе сутки, не так ли?

Мегару слова Ваньки не понравились.

– Если ты не против, я помогу тебе! Люблю напрямую участвовать в процессе мышления! – сфинкс сделал длинный и гибкий прыжок и, разом преодолев разделявшее их расстояние, ударил Ваньку лапой по голове.

Ваньку швырнуло на пол, но сознания он не потерял, хотя голова мотнулась далеко назад, а скула ободралась о камень.

Плита, на которой лежал Ванька, втянула кровь с жадным чавканьем и стала как будто ещё темнее. Понимая, что ему нельзя лежать, Ванька стал с усилием привставать, но едва его голова оторвалась от пола, как смрадная туша с жёлто-грязным подпалом на брюхе нависла над ним, и новый удар лапой заставил Ваньку спиной проехать по выщербленному полу.

Боль пришла к Ваньке не сразу, а лишь спустя несколько секунд. Зато навалилась внезапно, и Ваньке стало казаться, что в черепе у него ворочается нечто чужое, тупое, чужеродное.

Видя, как ему больно, Таня укусила себя за руку.

– Что он делает? Это нечестно! – крикнула она.

Сфинкс терзал Ваньку, но Тане было гораздо хуже. У Ваньки от ударов страдало тело, ей же казалось, что у неё раздирают душу.

– А кто сказал, что я обязан поступать честно? В договоре с Древниром разве оговорены условия, при которых я буду получать ответ? Сидеть тихо, никого не обижать? Что-то я такого не припомню! – искренне удивился Мегар.

И вновь очередной удар лапой обрушился на распростёртого Ваньку. Четыре кровавых борозды рассекли его грудь по диагонали от ключицы.

– Заметьте: когти я выпускаю аккуратно. Мне хочется всё же услышать ответ, а труп мне его, увы, не даст, – поделился Мегар.

Таня рванулась было на помощь, готовая атаковать сфинкса любым из ратных заклинаний, но Тарарах по знаку академика схватил её до того, как она перешагнула круг.

– Успокойся, Таня! Разрази громус! Мы дали клятву. Ты что, забыла? – крикнул питекантроп.

– Вот именно, – ябедливо подтвердил сфинкс. – Дала, а не помнит! Нехорошо, девушка! Сегодня клятвы нарушаете, а завтра что? Зонтики от вас прятать?

Воспользовавшись тем, что сфинкс отвлёкся, Ванька привстал на локте и, вытянув руку с перстнем, крикнул:

– Гностис фатум!

Таня оценила уровень подготовки, который академик успел дать Ваньке. Невидимая искра-хлыст помчалась к сфинксу, готовая рассечь его и превратить в ничто, но погасла, едва коснувшись жёлтого бока.

– Надеюсь, это был не мой ответ? – поинтересовался Мегар.

– Это был вообще не ответ, а просьба оставить меня в покое!

– В покое – это запросто! Кстати, хочу поставить тебя в известность, что следующий ответ будет засчитан как окончательный! Так что думай лучше! Старайся! – с ухмылкой сказал Мегар и, передними лапами вспрыгнув Ваньке на грудь, сломал ему два ребра.

Ванька застонал.

– Ой, прости! Я такой неуклюжий! – запричитал сфинкс. – Дышать тяжело? Это потому, что ребра поломаны только с одной стороны. Если мы поломаем их и с другой, то…

– А-а-а!

Ванька услышал хруст и крик. Причём то, что кричал он сам, Ванька осознал лишь несколько секунд спустя. Сфинкс отошёл и завалился на бок, не теряя, однако, Ваньку из виду.

«Он играет со мной как кот с полупридушенной птицей… Ему нравится мучить», – понял Ванька.

– Великая вещь – симметрия! – рассуждал сфинкс. – Это тебе на будущее, дорогой: больше не надо искорок! У меня от них мигрень! Сразу предупреждаю: ещё одна попытка навредить, и я сломаю тебе позвоночник. А теперь живенько давай мне мой ответ или мне станет скучно и я начну ломать тебе все кости подряд, которые не участвуют в процессе мышления.

Таня продолжала рваться из круга. Она ненавидела этого грязно-жёлтого «ассирийца» так сильно, что ей казалось, что собственный перстень прожжёт ей палец. Два или три раза, в процессе замещающей злобы она лягнула державшего её Тарараха.

Pollice ver…! – крикнула Таня, не договаривая, чтобы заклинание не сработало у неё самой.

– О нет! – застонал Мегар. – Она знает! Что же мне, бедному сделать, чтобы меня не убили этим ужасным Pollice verco?

Сфинкс издевался, но Ванька давно перестал вслушиваться в его слова. Наверное, причина была в том, что он внезапно увидел глаза сфинкса. В зрачках у Мегара жил страх. Сфинкс опасался его, Ваньку, точнее не его самого, а чего-то иного, что он, Ванька, в силах был сделать. Значит, он, Ванька, знал ответ… ответ был где-то рядом, на поверхности.

Ванька ощутил себя человеком, который ищет в комнате загаданный кем-то предмет, а в глубине души опасается, что, когда он скажет «стол», на который его противник так упорно не смотрит, обнаружится, что коварный неприятель загадал собственные тапки, которые тоже формально находятся в комнате.

Когда сфинкс вновь лениво ударил его лапой с выпущенными почти до половины когтями, то вместе с болью до слуха Ваньки долетели слова Тани.

«Правильный ответ как-то связан с кольцом. И магия тоже идёт от кольца. Может, и правда: Pollice verco?» – подумал Ванька.

Он стал было поднимать перстень, но его остановило откровенное глумление в зрачках сфинкса, которые сделались вдруг вкрадчиво-торжествующими.

Нет, заклинания сфинкс не боялся, хотя оно и считалось предельным по своей уничтожающей силе. Языческий полубожок Мегар не просто служил мраку или состоял с ним в союзе. Он и сам был его сгустком, принявшим вид «сфинкса-ассирийца».

Ванька остро понял, что магия здесь бессильна. Недаром многоглазка одарила его зоркостью. Он ощутил себя княжеским дружинником, который, выйдя на решающий бой, внезапно узнал, что и меч его, и доспехи, и конь, да и само тело – все принадлежит врагу и будет сражаться против него. Что же осталось у него самого? Кто теперь его союзник, если все очевидные союзники стали вдруг врагами?

Искры и заклинания бесполезны. Нельзя сжечь огонь огнём, как нельзя и воду затопить водой. Так и злом не поразишь зла. Против зла существует лишь один путь – но какой, какой… Ванька дорого бы дал, чтобы это понять…

И Гностис фатум, и Pollice verco, и любые лукавые артефакты – все одинаково бессильно против сфинкса, который саму ненависть к себе делает своим союзником. Зло гибкая и хитрая сила. Сила, которую ничем не удивишь и никогда не обыграешь на поле хитрости. Оно предусмотрело все варианты, все исходы. Любой обходной путь – его путь. Любой компромисс – его компромисс. Любое великодушие или отсрочка – уловка, чтобы расслабить тебя и ударить ножом, когда ты не будешь готов.

Зло не удивишь открытым сопротивлением, но не умилостивишь и поднятыми руками. Оно не знает милости к сдавшимся, наступает на поверженных и добивает пленных. Нельзя принимать от зла милостей! Нельзя заключать с ним ни мир, ни перемирие!

Мегар потянулся и стал неторопливо приближаться, явно провоцируя Ваньку на использование магии. Мышцы на его передних лапах были устрашающе рельефны. Пористое, с прожилками, человеческое лицо вязалось с ними плохо.

– Или я услышу свой ответ немедленно, или всё-таки сломаю тебе позвоночник!.. – сказал сфинкс без особой угрозы, но явно не в шутку.

Ванька попытался изгнать отвратительный страх. Каждый вдох и выдох давался ему с усилием.

– Давай! – сказал он.

Мегар озадаченно остановился.

– Не расслышал! Ты мне разрешаешь, что ли? – спросил он недоверчиво.

– Разрешаю!

– Не притворяйся, что тебе безразлично! Я чувствую, как пахнет твой ужас! Этот запах ни с чем невозможно спутать.

– Боюсь – ну и что? Чем больше ты вредишь моему телу, тем слабее становишься сам, – произнёс Ванька по наитию.

По тому, как дёрнулась и застыла приподнятая для очередного шага лапа сфинкса, Ванька понял, что попал в цель. Но почему? Что такого он сказал?

– Пожалуй, я не буду ломать тебе позвоночник. Я начну… гм… с ноги. Тот, кто силён в теории, проколется на практике, – сказал Мегар.

Мгновенный прыжок, удар, и Ванька закричал, услышав, как под тяжестью беспощадной лапы сломалась его левая голень. И вновь боль пришла с запозданием, точно собрав все силы, чтобы всверлиться Ваньке в мозг.

Дышать… просто дышать… вдох… выдох… снова вдох… Ванька не мог ни о чём думать. Только дышать, чтобы отодвинуть боль или хотя бы сделать её терпимой. До чего же непрочно свинчено наше тело, если физическое страдание так влияет на мышление!

На время оставив в покое хрипящего Ваньку, сфинкс неторопливо обошёл защитный круг, точно издеваясь над теми, кто, связанный клятвой, находился внутри. Таня увидела его бабий подбородок и рыбий рот совсем рядом, и этот рот, этот подбородок мгновенно перечеркнули весь страх. Да, сфинкс мог убить Ваньку, а возможно, и не только Ваньку, но победить он точно не мог.

– Я знаю, что вы все обо мне думаете! Я кажусь вам мерзким, страшным, гнусным садистом! Моральным уродом! – самодовольно просипел Мегар.

– Ты кажешься нам больной и бесноватой кошкой. Мы думаем, что с каждой минутой ты всё больше проигрываешь, – спокойно произнесла Медузия.

– А я ведь не клялся, что не нападу на вас! – крикнул Мегар. – Вы связаны клятвой, а я нет!

В гневе обернувшись, сфинкс попытался ударить Медузию лапой, но незримая стена не только остановила удар, но и обожгла лапу. Зашипев от боли, сфинкс отпрыгнул.

– Спрятались тут! Ну ничего!.. Что ты несёшь, Горгона? Кто проигрывает? Да только взгляни на эту дохлую лягушку! Как она ползает, как смешно дышит! Я могу, не убивая, терзать его целые сутки, пока он не ответит.

– Он ответит даже раньше. Ты сам подсказал ему, – сказала Медузия.

Мегар застыл и повернулся к Ваньке. К его удивлению, тот не лежал уже, а полусидел, опираясь на локоть и левой рукой торопливо скручивал перстень с правой.

– Надо же – живучий! – изумился сфинкс. – Я был уверен, что раньше чем через час ты скулить не перестанешь. И можно спросить: чем ты занят?

Ванька молчал, упорно воюя с кольцом. Лап и когтей сфинкса он уже не боялся. Они стали вдруг чем-то неважным, вроде картонной декорации. Только что он с мгновенной вспышкой, которая всегда сопровождает истину, понял, что главное в сражении со злом не пустая ярость, которой зло с тайной радостью добивается, ибо в ярости человек быстро прогорает. Ключ к победе – упорство и готовность к жертве.

А раз так, то чем пожертвовать, Ванька уже знал. Не тем ли, что бесполезно в борьбе, но что даёт ежеминутное ощущение ложного всесилия? Что как будто поднимает его над другими, но на деле метр за метром опускает в бездну?

Он дёрнул на пальце магическое кольцо и стал поспешно его скручивать. Палец отозвался болью. Раскалившееся кольцо скручивалось с усилием, жадно и беззубо вгрызалось в сустав.

Ваньке чудилось, что вместе с перстнем он срывает и кожу. Кольцо, в обычных случаях послушное, цеплялось за палец с яростью. Должно быть, ощущало, что больше оно там не окажется. Лишь когда внутренняя решимость стала совсем огромной, кольцо соскользнуло.

Забыв о сломанных рёбрах, Ванька неосторожно размахнулся и от боли опрокинулся на спину, как рыба заглатывая ртом воздух.

– Получи своё! Отрекаюсь от магии навеки! – крикнул Ванька, с каждым словом ощущая внутри взрыв боли.

Ещё до того, как кольцо оторвалось от руки, Ванька увидел, что Мегар странно сжался и сдулся и стал меньше не размерами – нет, а внутренне как-то меньше и незначительнее. Точно с грозного тирана, которого боятся миллионы, сорвали вдруг одежду, и стал виден его жирненький пингвиний животик, такой нестрашно дряблый и мягкий.

Бросок получился слабым и совсем не величественным. Кольцо подлетело метра на полтора, зависло, в падении скользнуло по грязно-жёлтому боку сфинкса и, упав на плиты, было затянуто жаждущим камнем. Ванька недоверчиво попытался нашарить его взглядом, думая ещё, что оно куда-то откатилось, но нет. Кольцо исчезло совсем, а вместе с кольцом из Ваньки ушла и магическая сила, точно он вырвал из себя сорняк с длинным извилистым корнем.

Внутренне Ванька безошибочно ощутил, что может теперь выкрикивать Искрис фронтис целыми сутками и ровным счётом ничего не произойдёт. И пылесос больше не взлетит, не откликнется ни на одно, даже самое тихоходное заклинание. Добровольная жертва принесена, и отыграть назад ничего нельзя. Да и нужно ли? Разве так не хорошо?

Боль из изувеченного тела куда-то ушла, а на её место пришла необычная лёгкость. Ваньке захотелось засмеяться. Именно это он и сделал. Избитый, расцарапанный, но радостный и смеющийся человек.

В пустоте послышался не стеклянный, но глухой металлический звон, подобный тому, как если бы кто-то ударил ложкой по перевёрнутому ведру. Ванька понял, что это развеялся Разрази громус.

Сфинкс метнулся к Ваньке.

– Думаешь, победил? Да, я загадал именно это, но что ты-то выиграл? Ты сам лишил себя всего! – зашипел он.

– Ну и что?

– Как ну и что? Да ты теперь обычный смертный! Ты никто! Я тебя прикончу! – и вне себя от гнева Мегар прыгнул на лежащего Ваньку.

Но – странное дело! Теперь, когда Ванька не был защищён магией и стал как будто лёгкой добычей, сфинкс даже не сумел к нему прикоснуться. Он мог только метаться вокруг, отдёргивая лицо, будто Ваньку оберегал незримый для него самого, но вполне очевидный для разжалованного полубожка огонь.

– У обычных людей тоже есть своя защита, и, откровенно говоря, она гораздо лучше нашей. Мы, самонадеянные пигмеи, заботимся о себе сами, о них же заботится та сила, что много мудрее и сильнее нас, – сказал Сарданапал.

Вышагнувший из круга Тарарах отодрал сфинкса от Ваньки, несколько раз с чувством пнул, и за ассирийскую бороду выволок скулящего Мегара из Битвенного Зала.

– Пойдём отсюда! Разговор есть! – мрачно пообещал Тарарах.

К удивлению Тани, Мегар повиновался, хотя и огрызался, когда питекантроп тащил его вон. Лишь щурился слезящимися глазками, точно напачкавший кот. Он не только сдулся, но, чудилось Тане, и потерял всю свою силу. Казалось, пирамида зла, которую он старательно воздвиг, обрушилась и погребла его.

– И что с ним теперь будет? – спросила Таня.

– Думаю, Мегар раз и навсегда усвоит, что такое разгневанный питекантроп, – спокойно предположил академик Сарданапал. – Я Тарараха хорошо знаю. Он вскипает медленно, но, когда вскипел, сдерживать его бесполезно. Да и не хочется, если откровенно.

Донёсшийся из коридора грохот и унылый мяв сфинкса доказали, что сдерживать Тарараха действительно бесполезно.

– А сфинкс не применит против Тарараха магию? Всё-таки языческий божок… – опасливо спросила Таня.

– Едва ли. Магия блокирована неизвестным доброжелателем на ближайшие… – академик посмотрел на часы, – пятьдесят восемь… уже пятьдесят семь минут… Как, однако, быстро летит время!

– А кто её блокировал?

Академик Сарданапал скромно поклонился.

– Ваш покорный слуга! – сказал он.

Таня бросилась к Ваньке. Вокруг него уже суетились домовые, неизвестно когда успевшие прибыть в Битвенный Зал. Тревожно вереща, они в большой спешке грузили его на носилки, а погрузив, тянули их в разные стороны. Ванька стоически терпел до тех пор, пока Медузия, сдвинув брови, не навела некое подобие порядка.

Выбегая вслед за Ванькиными носилками, Таня услышала, как Великая Зуби о чём-то спросила академика. Вопроса она не расслышала, зато хорошо расслышала ответ:

– А по-моему, ничего удивительного нет. Зло способно на многое. Глупо недооценивать его силы. Но существуют вещи, неподвластные его разумению. Например, возможность жертвы, осмысленной, неистеричной, спокойной. Такая жертва всегда находится за гранью понимания зла.

– Но как Ванька угадал? – спросила Зуби.

Академик пожал плечами.

– Про кольцо он знал. А остальное сердце, думаю, подсказало, когда сфинкс начал его терзать. Мегар запутался в собственных сетях. Сфинкс мучил Ваньку, чтобы Ванька применял магию. Тот же совершил строго обратное, а именно совсем от неё отказался.

– Но почему Мегар загадал именно это?

– Нельзя двигаться в кромешной тьме, не имея фонаря. Единственный же возможный фонарь, свет, злу никогда служить не будет. Как скряга не понимает, что можно не желать золота, а пьяница не решится оставить в холодильнике начатую бутылку, так и зло не представляет, что такое добро. Оно нашаривает его вслепую, но всё равно не понимает. Вот и Мегар, заключая сделку с Древниром, попытался загадать нечто совершенно невероятное. Нечто такое, чего, по его мнению, вообще никогда произойти не могло. Не какой-либо предмет или понятие, а поступок… Представляю, что испытал Мегар, когда увидел летящий перстень и услышал слова отречения. Хотя в полной мере, уверен, мы этого никогда не узнаем.

Академик прислушался.

– Особенно если Тарарах будет так усердствовать, – добавил он.

Глава 14
РАССТАВАНИЕ

Если детская книга – просто верная форма для того, что автору нужно сказать, тогда те, кто хочет услышать его, читают и перечитывают её в любом возрасте. И я готов утверждать, что книга для детей, которая нравится только детям, – плохая книга. Хорошие – хороши для всех. Вальс, который приносит радость лишь танцорам, – плохой вальс.

Клайв С. Льюис

Остаток декабря пронёсся, как хвост скрывшегося в тоннеле поезда. Таня постоянно сидела у Ваньки в магпункте, а вечером часа по три летала над океаном. Летала без петель и перевертонов, но очень стремительно. По сторонам почти не глядела, а лишь ловила лицом ветер. Те, кто хорошо знал Таньку, понимали, что она сейчас размышляет о чём-то очень и очень для себя важном. Изредка к ней присоединялись Ягун с Лотковой, внутренне примирившиеся и вполне довольные друг другом.

Академика Таня увидела лишь за день до Нового года. Тот пригласил её к себе в кабинет. Таня постучалась и остановилась на пороге.

Сарданапал вначале долго покашливал, а затем, с некоторым усилием выдрав очки у цепких усов, протёр их краем мантии. Таня примерно догадывалась, о чём глава Тибидохса хочет поговорить с ней, однако он начал издалека.

– Как себя чувствует Ванька? Я слышал, ему гораздо лучше.

– Да, гораздо. Ребра срастаются быстро, а вот другие переломы хуже. Но Ягге настроена оптимистично.

– А как он без магии? – участливо спросил Сарданапал.

– Вы не поверите, но Ванька даже рад, – серьёзно сказала Таня.

Академик улыбнулся.

– Рад? Ты серьёзно?

– Говорит, что да, тяжело, неудобно… привычки-то остались… То искру выпустил, и чашка с кофе к тебе сама прилетела, а то надо кого-то просить или на костылях прыгать… Зато он очень доволен, избавившись от ложного всесилия. Мы с ним часто это обсуждаем.

– Ложное всесилие? – быстро переспросил академик.

– Ванька утверждает, что не существует магии светлой и тёмной, как нет дубины доброй и дубины злой. Есть просто дубина. Ты заводишь её вроде как для того, чтобы отбиваться от разбойников, но через короткое время странным образом обнаруживается, что в разбойники попало всё человечество… Даже если тебе кажется, что ты наказываешь кого-то за дело, всё равно в конечном счёте это оборачивается во вред и тебе, и ему. А чем всё это оплачивается, по Лысой Горе хорошо заметно. Чего все эти ведьмаки так умереть боятся, прямо зубами кровати грызут? А ведь, что бессмертие есть, не понаслышке каждому известно.

Сарданапал рассмеялся.

– Почему вы смеётесь? – подозрительно спросила Таня.

– Да вот услышал и ещё раз убедился, что в мире нет ни одной новой мысли. Мысли как камни на берегу. Кто-то возьмёт горсть, а кто-то набьёт полные карманы и будет рычать, охранять и искренне считать себя их собственником, хотя камни на самом деле принадлежат морю, – сказал академик.

Он подошёл к клетке с черномагическими книгами и, дразня, провёл пальцем по прутьям. Одна из книг атаковала палец, превратившись в огромного паука, но Сарданапал, готовый к этому, успел убрать ладонь.

– Кстати, ты слышала, что Пупсикова с Попугаевой открыли контору? Сегодня Пупсикова «колдунья вуду», а Попугаева «светлый целитель», а завтра, когда надоест, Попугаева «всемогущая потомственная ведьма», а Пупсикова «белая магесса»…

Таня быстро взглянула на Сарданапала. Откуда он знает?

– Я редко выпускаю из поля зрения своих учеников. Мне важно, что проросло из тех семян, которые я в них посадил. И, увы, всё чаще убеждаюсь, что там, где я посадил внешне здоровые семена, вырастает бурьян… Так что, кто знает? Быть может, именно та дорога, которой пошёл Ванька, и является единственно верной для всех учеников Тибидохса. Но какой для этого нужен характер! Какая зашкаливающая самоотверженность! – прочитывая её мысли, сказал академик.

– Я слышала, вы вчера были у Глеба. Как он? – неожиданно для себя спросила Таня.

– А ты разве его не навещала? – удивился академик. – Одна милая дама в… э-э… нагруднике персидских пехотных соединений рассказывала, что из города несколько раз приезжала девушка с контрабасом.

Таня едва сдержала улыбку. Только академик Сарданапал был способен увидеть персидский нагрудник в жилете дежурной по переезду.

– Я была у него ещё до схватки Ваньки со сфинксом. Теперь я в основном в магпункте, – сказала Таня. – А Глебу я пыталась вчера дозвониться, но Свеколт не передала ему зудильник. Сказала, что он не хочет меня видеть.

Академик покачал головой.

– Ох уж эти некромаги! Только они способны, внешне не искажая, сообщить правду так, что она становится ложью!

– Вы это о чём? Не понимаю…

– Бейбарсову нельзя тебя видеть. Ну как человеку, которому вчера сделали операцию на желудке, нельзя сразу есть жареного цыплёнка, потому что это его убьёт. Глеб переживает тяжелейший момент в жизни. Он перекроил себе душу кухонным ножом, зашил её толстыми нитками и ждёт, пока она срастётся.

Таня вопросительно взглянула на академика, пытаясь понять, насколько буквально следует понимать это описание. В варианте с некромагами можно было допустить всё, что угодно.

– Ты ведь знала, что Глеб соединил свою судьбу с судьбой Ваньки? – спросил академик.

– Да.

– И зачем он это сделал, тоже знала?

Таня что-то пробурчала, не желая распространяться. И, как оказалось, правильно сделала, потому что у Сарданапала оказалась своя версия.

– Как всякий истинный некромаг, Глеб не сомневался, что раздавит Ваньку словно скорлупку. Сломает своей личностью его личность. Ну как грузовик уверен, что будет тянуть за собой игрушечную машинку, привязанную к нему на нитке. Но… – академик назидательно поднял палец, – внезапно происходит странная вещь. Игрушечная машинка вначале начинает уверенно сопротивляться, а затем и волочёт грузовик за собой. Грузовик в смятении. Он гудит, сжигает резину, буксует, но вынужденно тащится за игрушечной машинкой. Пытается порвать сцепку и ускользнуть, но где там…

– То есть Ванька подмял Бейбарсова? – радостно спросила Таня.

– Ванька никого не подминал. Это не в его правилах. Но он сумел остаться самим собой и вытянуть Глеба. Возможно, это был мудрый голос света, который никому не желает гибели. Ванька стал спасением Бейбарсова.

От мрака?

Прежде чем ответить, академик задумчиво провёл пальцем черту по полировке стола.

– Разумеется. Лигул – не удивляйся, что я знаю, мы с Глебом много говорили об этом – не смог удержать Бейбарсова в Тартаре.

– Как не смог? Он же дал ему отсрочку! Выпустил на несколько дней, чтобы Глеб привёл ему меня! – воскликнула Таня.

Сарданапал передёрнулся, точно услышал величайшую глупость в жизни.

– Очередная ложь! Лигул дышит обманом, как мы воздухом. Лигула принудили выпустить Глеба, он же попытался извлечь из этого выгоду. Даже из поражения выкроить победу. Обычные фокусы. Чем больше тебя пугают – тем больше не бойся!

– То есть этот рассказ про сколько-то там дней…

– Ложь, как и всё прочее.

– Но почему Глеб не остался в Тартаре? В нём есть ещё что-то светлое? – спросила Таня.

Сарданапал не стал её обнадёживать. Лично у него на этот счёт были большие сомнения.

– Я же сказал, я думаю, что Бейбарсова вытянул Ванька. Пуповина, соединяющая их, не оборвалась и в Тартаре. Хотел Глеб того или нет, он зачерпнул у Ваньки несколько глотков света, который даже Лигул не сумел уничтожить. Вот Глеба и вытолкнуло из Тартара, точно воздушным буём. В Тартаре-то света нет и не должно быть. К Глебу же он продолжал поступать через Ваньку.

– Всё равно не понимаю.

– Разберёшься со временем. Теперь же положение ещё больше усложнилось. Тебе известно, что Глеб тоже лишился дара к некромагии?

Таня не поверила.

– Глеб???

– Разумеется. Всё по тому же закону совмещающихся сосудов. Когда Ванька отказался от магии за себя, то получилось, что он лишил магии и Глеба, прежде чем пуповина, связывавшая их, навеки распалась.

– Значит, они больше не соединены? – радостно спросила Таня.

Сарданапал покачал головой:

– Больше нет.

– А некромагии Глеб лишился полностью?

– Даже хвостиком дохлой мыши теперь не шевельнёт. Хотя, может, и не надо им шевелить? – задумчиво спросил академик.

Заметно было, что эта мысль показалась ему интересной.

– И как он это пережил? – спросила Таня.

– Свеколт утверждает, что в первые часы болезненно. Как наркоман, которому сказали, что дозы больше не будет, даже если он перегрызёт зубами все батареи города… Глеб заигрался, но игра закончилась. Пусть привыкает жить по новым правилам. Без тросточек и власти. Пусть скажет спасибо, что не попал в Тартар. Хотя ему ещё представится такой случай, если он не изменится.

– Всё же не понимаю, почему Глеб не желает меня видеть! – сказала Таня с обидой.

Тут в который раз сработало общее для всех девушек правило, которое в краткой форме можно сформулировать так: кошке, может, и не надо в комнату, да вот её туда не пускают.

Академик щелчком отогнал лезший ему в рот ус.

– А почему человек с ожогом на коже не хочет, чтобы его друзья участливо тыкали в ожог пальцем? Глеб уже видел тебя после Тартара, и, думаю, ему хватило этого, чтобы понять, что у вас всё кончено. Ты потеряна для него навсегда, и он нашёл в себе силы начать всё заново, не растравливая память… Насколько я знаю, Глеб собирается перебраться в Нижний Новгород. Там у него какие-то дальние родственники. Правда, вначале нам нужно залечить ту рану, что он себе нанёс.

– Это невозможно! Она нанесена косой Мамзелькиной! Даже Ягге ничего не сможет сделать! – с грустью сказала Таня.

Академик был не столь категоричен.

– Сделать-то она действительно ничего не смогла, – сказал он, с лукавым видом разглаживая усы. – Зато у Ягге нашёлся небольшой бочонок… гм… медовухи. Мамзелькина, явившаяся за Глебом вчера вечером, случайно вспомнила, что потеряла на Глеба разнарядочку. Взяла под мышку бочонок и отбыла, пообещав искать её лет шестьдесят.

– Но рана-то никуда не делась? – озабоченно спросила Таня.

– Осколки старой костяной косы, остававшиеся в ране, Мамзелькина забрала с собой. Попутно она сурово предупредила некромагов, чтобы не смели больше трогать её инвентарь. Разумеется, сама рана осталась. Гноящаяся, очень запущенная, но с ней Ягге уж как-нибудь справится, особенно если Аббатикова перестанет подкладывать Глебу всякую дохлятину под матрац. Из благих соображений, разумеется, но воняет ужасно, – заверил её Сарданапал.

С души у Тани упал камень.

– То есть Глеб будет жить, и он теперь…

– Ага. Обычный молодой человек призывного возраста с пропиской на Урале и склонностью к гайморитам.

Последние слова академик проговорил рассеянно, прокручивая на пальце перстень повелителя духов. Заметно было, что его заботит совсем другая мысль. Возможно, главная, из-за которой и состоялась их встреча.

– Тут до меня… м-дэ… долетели некоторые слухи… – осторожно начал он.

Таня напряглась.

– Какие?

– Относительно… м-дэ… твоих дальнейших намерений… Я хотел бы понять, насколько они… м-дэ… соответствуют фактической базе, на которой… м-дэ… зиждутся.

Таня подумала, что, когда академик смущён, он выражается точь-в-точь как Шурасик.

– Ягге? – спросила Таня понимающе.

Академик кивнул и извиняющимся голосом добавил:

– Она сказала, что ты не считаешь это секретом.

Таня не стала спорить и сердиться на Ягге.

– Какой уж тут секрет? Как можно навсегда улететь из Тибидохса так, чтобы для всех это осталось секретом? – сказала она с печальной иронией.

– Ты уверена, что после не пожалеешь? Перечеркнуть всё можно довольно быстро, а потом всю жизнь кусать локти. Может, следовало бы прежде доучиться? Тебе остался всего год магспирантуры!

– И годика три ординатуры… А потом лет так семь стажировки… Ну и совсем чуточку докторантуры, – насмешливо подсказала Таня.

Сарданапал смущённо закашлялся.

– Согласен, маги учатся несколько… э-э… затянуто. Зато и объём знаний… м-м-м… впечатляет. У некоторых же… м-дэ… определённо есть задатки. Разумеется, наверняка судить нельзя, но по некоторым признакам… э-э…

Таня улыбнулась, оценив, как осторожно академик похвалил её. Сами по себе знания – это куча бесполезных кирпичей, которые, если не знаешь, что из них построить, так и останутся кирпичами.

– Ну да… Логика есть… – рассеянно сказал академик, когда Таня поделилась с ним этой мыслью.

И он, и Таня одновременно ощутили неудобство, которое испытывают люди, внезапно осознавшие, что им всё сложнее нашаривать общую тему для беседы. И что даже молчание, прежде дававшееся им так легко, теперь становится мучительным.

И Тане, и Сарданапалу было понятно, что сейчас им придётся затронуть главное, чего оба так тщательно избегали.

– Я правильно понимаю: ты оставляешь Тибидохс и перебираешься к Ваньке в эту… э-э… хижину с тростниковой крышей? – спросил Сарданапал.

– В России нет хижин с тростниковыми крышами. Морозы слишком сильные, да и тростник пришлось бы везти издалека… – мягко поправила Таня. – И потом вы не поверите, но мне туда действительно хочется!

– А ну да, ну да… – вновь рассеянно сказал академик. – Ты, главное, поясни мне вот что: это всё из-за Ваньки? Из-за того, что он… м-м-м… лишился магии и потерял формальный повод… э-мю-э… находиться на Буяне, а ты его любишь?

Таня медленно покачала головой.

– Не только из-за Ваньки. Тарарах же живёт здесь без всякой магии, и ничего. Правда, у Тарараха бессмертие, зато у Ваньки многоглазка. Её действие теперь навсегда. Многоглазка даёт мудрость, знание пути и даже возможность заниматься ветеринарной магией.

– И ты будешь ему помогать? В лесу, где четыре месяца в году снег, четыре грязь и четыре комары?

– Мне кажется, вы как-то очень приблизительно представляете себе лес, – осторожно заметила Таня. – Опять же с драконболом я не завязываю. Буду тренироваться сама, помогать тренировать команду и участвовать в матчах. С Соловьём я уже поговорила, – сказала Таня.

Академик встал, поправил очки и внимательно всмотрелся в Таню.

– Мне нравятся твои глаза. Они спокойные. Ты ведь нашла себя, не так ли? Полоса метаний завершилась? – спросил он после долгого молчания.

Таня промолчала. Существуют вещи, которые опасно признавать до конца.

– Не пожалеешь?

Таня упрямо мотнула головой.

Академик кивнул:

– Думаю, ты права. Как ни смел ваш с Ванькой шаг, я уверен, что он в верном направлении. Мудрость не в больших городах. Там нелепое мелькание, скрывающее страшную пустоту. Из больших городов надо бежать и надеяться, что когда-нибудь они пропадут сами собой. Да и магия с каждым днём всё больше обесценивается, а вместе с ней обесценивается и то, что мы считали мудростью. Вы первые ласточки, но за вами, возможно, вскоре полетят тысячи и тысячи.

– Вы серьёзно? – недоверчиво спросила Таня.

– А почему нет? Я учил вас ратной магии, убеждённый, что она пригодится против сфинкса – и что же? Мегара победили не запретные слова, а отказ от магии и всемогущества. А раз так, то не только сфинкс будет побеждён этим! Удачи тебе, маленькая Гроттер! Когда бы ты ни прилетела в Тибидохс – не забывай, что у тебя есть старый добрый друг, двери кабинета которого всегда открыты для тебя.

Академик встал, торжественно выпрямился и вытянувшиеся усы его показали Тане дорогу. Какое-никакое, а напутствие.

Таня шла к Ваньке в магпункт, и думала, что повторяет судьбу своей матери, которая также улетела с отцом в глушь, жила там в бревенчатом доме и была счастлива. Что ж, всё самое лучшее и мудрое в этой жизни должно, просто обязано повторяться!

Примечания

1 Не уступающий и множеству (лат.). Девиз французского короля Людовика XIV.

2 Пусть погибнут те, кто раньше нас высказал наши взгляды (лат.).

3 Разбросанные члены (лат.).

4 По частому смеху ты должен узнать глупца (лат.) – средневековая поговорка.

5 What’s Hecuba to him, or he to Hecuba, that he should weep for her? (анг.). – Гл. цитата из трагедии Шекспира «Гамлет»: «Что ему Гекуба, что он Гекубе, чтоб о ней рыдать?» (перев. М. Лозинского).

6 Свободное вето (лат.) – с XVI в. до конца XVIII в. в польском сейме право свободного протеста, при котором один возражающий член сейма мог сделать недействительным постановление сейма.

7 Verweile doch! Du bist so schon! – Остановись, мгновенье! Ты прекрасно! (нем.) – Гёте.

8 «Не все свободны те, что смеются над своими цепями» (нем.) – Лессинг.

9 На войне как на войне (фр.).