9. Таня Гроттер и колодец Посейдона

Тибидохс продолжал жить, хотя это уже был не тот Тибидохс… Многим не хватало командных рыков Поклёпа и рассеянного взгляда академика Сарданапала. Не хватало Ягге, без которой опустел магпункт. Не хватало сочного баса Тарараха и запуков великой Зуби. Вместо рыжеволосой Меди нежитеведение у младших курсов вела теперь Недолеченная Дама. А всё потому, что преподаватели исчезли. В Тибидохсе не осталось ни одного взрослого мага. Это напрямую было связано с колодцем Посейдона. Несколько столетий он накапливал силы в глубинах Тартара, чтобы вновь выплеснуть их. И вот колодец проснулся… Теперь старшекурсникам предстояло всё делать самим. Самим преподавать, самим следить за малышами, самим готовиться к матчу-реваншу с командой невидимок. И самим найти способ вернуть преподавателей…

Глава 1
ШКОЛА В СКАРЕДО

Шурасик стоял перед зеркалом и, скрестив руки на груди, критически изучал своё отражение. Большая щель между передними зубами, бледное лицо, маленький подбородок, рассыпанные по щекам веснушки, похожие на гречневую шелуху, и дюжина прыщей, предательски пунцовевших на умном выпуклом лбу. Шестнадцать мальчишеских лет во всех своих неутешительных проявлениях. Шурасик так ненавидел своё отражение, что ему хотелось искусать стекло. Или даже разбить, растоптать… Порядок произвольный. Всё по алфавиту или единовременно.

«Блин… как не совпадают моё внутреннее самоощущение и то, что я есть на самом деле! Какое-то хамское несоответствие! Измена! Ложь! Гадость!» – с омерзением размышлял Шурасик.

Отражение лупоглазо созерцало оригинал из глубин стеклянной вселенной. Оно явно глумилось, светофорно мигало прыщами и блестело красным носиком с расширенными сальными порами.

– Топало бы ты отсюда, убогое, а?! По-хорошему просят! – срывающимся от ненависти голосом попросил Шурасик и, выпустив искру, подкрепил просьбу коротким заклинанием Изыдис.

Искра – а это была классическая красная искра тёмного мага – неумолимо скользнула к стеклу. Оскорблённое отражение с достоинством передёрнуло узкими плечами, повернулось спиной и, покачивая сутулыми лопатками, зашаркало в зеркальные дали.

Шурасик бессильно погрозил двойнику кулаком и вернулся к столу. Между старомодной чернильницей и исписанным практически в ноль магическим карандашом малютки Клоппика лежала записка. Записку сегодня утром загадочно просунули под дверь. По листу бумаги, наспех выдранному из заурядной тетради, прыгали дразнящие буквы:

«О, МАРС МОИХ ГРЁЗ, ЗАКАТ МОЕГО РАЗУМА, КОШМАР ЗДРАВОГО СМЫСЛА! ЖДУ ТЕБЯ В ЧАС НОЧИ У ФОНТАНА В ПАРКЕ!!! ДРОЖУ И ПАДАЮ В ОБМОРО… (пуф, упала)!!!

ТАИНСТВЕННАЯ ПОКЛОННИЦА».

Шурасик перечитал записку в тринадцатый раз и с сожалением обнаружил, что никаких проясняющих слов не появилось. По-прежнему было непонятно, от кого записка и стоит ли её воспринимать всерьёз.

«Существует вероятность, что это чья-то шутка… Но, с другой стороны, хм… А вдруг она придёт, а я нет? Неловко получится», – утопая в сахарном сиропе мечты, подумал Шурасик. Его склонное к идиллиям неопытное воображение послушно нарисовало стройную девичью фигурку. Вот она приближается, вот чёрные глаза страстно гипнотизируют его, вот она кладёт ему руки на плечи и…

Чья-то рука легла Шурасику на плечо. Отличник завопил. Как все мечтатели, он был разочарован слишком быстрым переходом от желаемого к действительному.

– Ты что, перегрелся? Выключи немедленно звук! – распорядился Жора.

Шурасик послушался. Он уже сообразил, что это Жикин, незаметно вошедший в его комнату. Всего лишь Жикин, которого Шурасик ставил в эволюционной иерархии выше морской свинки, но ниже верблюда.

– Как ты здесь оказался? – спросил Шурасик ледяным голосом. Однако подносить к Шурасику спичку в этот момент не рекомендовалось.

– Э-э… Как ещё? Проверенным лопухоидным способом. Через дверь, – сказал Жикин.

– Разве она не была заговорена? – спросил Шурасик и почти сразу вспомнил, что забыл это сделать. – А что, постучать было нельзя?

– Стучать? Фи, как пошло! Стучат стукачи. Умные люди информируют общественность через телефон доверия, после чего тщательно вытирают уличный автомат одеколоном! – сказал Жикин, деловито оглядывая комнату.

Записка на столе не укрылась от его многоопытного взгляда.

– Тэк-с. Что у нас там? О, «жду у фонтана… обморок… поклонница!». Не сам написал, нет? Не обижайся, это я так, в порядке общего бреда!.. От кого это?

– Отдай! – потребовал Шурасик. Однако потребовал не слишком решительно. В глубине души он был не прочь получить от Жикина совет.

Жора поднёс записку к носу и профессионально, как ищейка, обнюхал её со всех сторон.

– Блин… Даже по запаху духов не могу определить, кто это! Никогда со мной такого не было… Признавайся, ты занимался в комнате зельеварением? Яд гарпий, пот хмыря, сальные волосы старых гномов?

– Ага. Вчера.

– Вот и я говорю. Если записка чем-то пахла, ты всё заглушил своей химической вонью.

– А почерк ты такой знаешь? – с надеждой спросил Шурасик.

– Почерк… м-м… явно подвергнут заклинанию трансформации… Вот смотри, если я здесь за бумагу берусь, он такой, а если тут, то совсем другие буквы. Нет, это не первокурсница, точно. Раньше четвёртого курса такие заклинания не проходят… Что там у нас ещё? Ошибок нет, запятые на месте. Неважный симптом. Я бы предпочёл по две ошибки в каждом слове.

– Почему это?

– Ну, милый мой!.. Сразу видно дилетанта! – всплеснул руками Жикин. – Сильно умные девчонки вечно грузят мозги себе и другим. И восклицательных знаков я бы предпочёл поменьше. Много восклицательных знаков – первый признак истерички.

– Ты ничего не понимаешь! – оскорбился за незнакомку Шурасик.

– Да уж, конечно. Ничего я не понимаю. Я весь такой наивный, прям из бачка унитаза суп ем! Чок-чок-чок, я у мамы дурачок! – фыркнул Жора.

Он почесал нос, задумчиво пожевал губами и решительно предложил:

– Знаешь что, давай я пойду на свидание вместо тебя. У меня сегодня как раз окно. Я с этой таинственной поклонницей в десять минут разберусь. Я ей устрою закат разума!

Шурасик вспыхнул. «В кои-то веки получить записку, чтобы на свидание вместо меня отправился этот пошлый индюк и трогал жирными пальцами хрустальный кубок моей мечты!» – патетично подумал он.

– Только сунься! – сказал Шурасик, сцепив зубы. – Жикин, я тебя предупреждаю! Наткнусь на тебя ночью у фонтана, пожалеешь!

– И что же? По физиономии мне дашь? Ой, боюсь-боюсь-боюсь! Иди купи себе самоучитель, как сжимать кулак! – издевательски посоветовал Жикин.

– Мне кулак не нужен. Так сглажу – до смерти волосы на зубах расти будут! Никакая Ягге не поможет! – звенящим шёпотом сказал Шурасик. По его перстню пробежала тёмная молния.

Он не угрожал – он сообщал, и неглупый в бытовых вопросах Жора ощутил разницу. Слова Шурасика не были блефом. Все в школе знали, что по части чёрной магии Шурасик не имеет себе равных. Пару раз в самых сложных случаях с ним консультировался сам Поклёп.

– Ладно-ладно, Шурасик! Ради нашей дружбы – всё что угодно! Но с чего ты решил, что записка тебе? Она же не подписана! – уступил Жикин.

– Мне её принёс купидон! – двумя руками вцепившись в своё призрачное счастье, заявил Шурасик.

– То-то и оно, что купидон!.. Пухлые обжоры вечно ошибаются! Для этих пройдох с крылышками мы, маги, все на одно лицо, как эфиопские джинны. Мне вон позавчера, прикинь, доставили розы! Громаднейший букет! Сунул в окно сухофрукт с крылышками, развернулся и улетел, мелодично икая. Небось конфеты были с ликёром, раз его так развезло! Я удивился, стал букет исследовать, а там, вообрази, записка. Прикольная такая: «Я тебя забыл, но розы помнят. ГП». Я рыдаль! Я умираль от смейха! Розы помнят, ха-ха! Может, ещё и корзина помнит?

– Ты всегда читаешь чужие записки? – возмутился Шурасик.

Он понял, что его записка не была исключением.

– Бриллиантовый мой, откуда ж я знал, что она чужая? Если бы на конверте так и было написано: «чужая записка, строго не для Жикина», я б, конечно, воздержался, как честный человек. Ну минут пять хотя бы воздержался. А то ведь ни слова! Даже намёка не было, что записка Таньке. Может, она Ритке Шито-Крыто или… хе-хе… Зубодерихе! Вообрази себе только такое: Пуппер и Зубодериха! Роковая парочка!

– С розами-то ты что сделал? – оборвал его Шурасик.

– Розы я своим девочкам раздарил. Девяносто девять роз и то, вообрази, не всем хватило. Я дико популярен в этом лягушатнике! – сладко потирая ручки, сказал Жикин.

– А Таньке ты ничего не сказал? – уточнил Шурасик.

– С какой стати я буду Гроттерше докладывать? Я ей что, «Последние магвости»? Хочешь всё знать – купи себе дятла-почтальона или подпишись на «Сплетни и бредни»! – заявил Жикин.

Шурасик поковырял пальцем в раковине правого уха, удаляя из неё остатки ненужных слов. Жикин начинал ему надоедать. Он был какой-то мелкий, без полёта. Жору нужно было прописывать в терапевтических дозах, в качестве примера жизненной пронырливости при отсутствии способностей – не более того.

– Ты зачем пришёл, Жика? Про Пуппера поболтать? – спросил вдруг Шурасик.

Вся глумливость с лица Жоры мигом улетучилась.

– Да ну его, этого Пуппера! – отмахнулся он. – Слышал, что сегодня сказал Сарданапал? Скоро мы все должны будем пройти испытания Феофедула. Что он вообще за птица, этот Феофедул, ты в курсе?

– Не Феофедул, а Теофедулий! Теофедулий, один из учеников Древнира, вошёл в историю как составитель универсального магического теста для выпускников школ чародейства. По результатам теста определяется магическая квалификация, уровень волшебных способностей и перспективы зачисления в магспирантуру. Это могут быть магспирантуры Тибидохса, Магфорда или любого другого учебного заведения, имеющие сходный магический профиль, – не задумываясь, выпалил Шурасик.

Выпалил и грустно подумал: «Ну что я за кладбище эрудиции? Разве так можно?»

Жикин торопливо придвинулся к Шурасику. В зеркале, которое недавно беспощадно пересмеивало тибидохского ботаника, отразился его точёный профиль.

– Слушай, э-э, Шурасик… Я всегда хорошо к тебе относился, был твоим единственным другом!

– Ты был моим другом? М-да… Короче, чего тебе надобно, старче?

– Ты не поможешь мне пройти тест этого идиота Теофедулия? Ответы там напишешь за меня, а?

Шурасик с насмешкой уставился на Жикина:

– Кто-то из нас двоих явно перегрелся! И этот кто-то не я!.. Думаешь, Теофедулий ничего не предусмотрел против списывания? Он усилил тест заклинанием множественности. Теперь оно имеет восемьсот только непосредственных воплощений, не считая воплощений Потусторонних Миров. Столько же воплощений в Аиде и Эдеме. Ну-с, какова вероятность того, что нам с тобой достанется один вариант?

– А вдруг повезёт! Я в свою звезду верю, – нерешительно предположил Жикин.

– Допустим. Но все тесты раздаются на одновзглядной бумаге. Ты в курсе, что такое одновзглядная бумага? Для всех, кроме тебя, она будет казаться абсолютно чистой, хоть ты сожги её с досады. Вопросы проявятся для проверки только после того, как к тесту будет приложен личный перстень Сарданапала. Ну и, разумеется, Зуби на всякий случай натянет десяток страховочных заклинаний. И Поклёп будет шастать между рядами… – сказал Шурасик.

С удовольствием садиста он наблюдал, как лицо Жикина скукоживается и приобретает клянчащее выражение профессионального нищего. Жикин кинулся к нему и принялся трясти его за майку.

– Шурасик, придумай что-нибудь, я умоляю! Если я не наберу достаточного балла, мне поставят в аттестате штамп условной магической пригодности. С ним меня ни на одну нормальную работу не возьмут! Только работать сутки через трое в пункте приёма кувшинов из-под джиннов. По закону подлости такие пункты устраивают или в пустыне Сахара, или в Антарктиде. Или придётся таскать чемоданы за какой-нибудь дремучей ведьмой, которая едет на Лысую Гору заказывать себе новый парик и самозахлопывающиеся алмазные челюсти! Ну сделай что-нибудь!

Шурасик назидательно воздел к потолку палец.

– Во-первых, убери щупальца! Во-вторых, помочь тебе невозможно. Теофедулий предусмотрел всё, что только можно было предусмотреть. Во всяком случае, на тот момент, когда этот тест составлялся.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Жикин.

– Ну тесту уже много столетий. Магия с тех пор чуток усовершенствовалась, и если очень хорошо подумать…

– Подумай, Шурасик, прошу тебя!

– Ну что тут можно предпринять? Да ничего… Хотя чисто теоретически заклинание множественности можно перекрыть заклинанием усиления вероятности Кекуса Кровавого, которое он применил в битве магов у Волосатой Реки. Правда, для этого придётся узнать, где именно ты будешь сидеть, и нарисовать внизу на столешнице семнадцать взаимосвязанных рун… Одновзглядную бумагу можно провести… э-э… скажем, заблаговременным применением магии второй сущности.

– Второй сущности? – переспросил Жикин.

Шурасик сострадательно уставился на него.

– Что я слышу, Жика? Сдаётся мне, ты недостаточно внимательно читал труды Ферапонта Элегиуса III, известного также как Азиатский узник. Разумеется, трудов Ферапонта нет в школьной программе, они крайне занудны даже для меня, существуют в единственном свитке, и вообще создавались в седьмом веке, но не знать их непростительно!

– Я их знаю, только мне напрягаться влом! А что он такое накорябал, этот Ферапонт Элегиус?

Шурасик прищёлкнул языком.

– Фу, какой ты прозаичный! Ты явно не догоняешь свободное парение моей мысли!.. История жизни Ферапонта крайне поучительна, друг мой Жика… Это был авантюрист, поэт и учёный. Три в одном, как пишут на лысегорских отвёртках. В них, кроме часов, встроен датчик вампиризма, который глючит на вурдалаках и срабатывает на родную бабушку. Ферапонт отправился в Азию изучать секретные маготехники, разозлил бабаев, которые, собственно, и держали их под секретом, был схвачен и провёл в темнице сто семьдесят два года, охраняемый пятью глухонемыми неподкупными стражами. Правда, потом оказалось, что вместо Ферапонта все эти годы – ха-ха! – в темнице просидел правитель бабаев султан Максуд. Ферапонт изыскал способ поменяться с ним телами и преспокойно изучал маготехники, находясь в чужом теле и совершая экскурсионные вылазки в султанский гарем. Узнав всё, что ему надо было, он освободил своё прежнее тело особо изданным приказом, вновь переселился в него и благополучно скрылся. Позднее он написал труд, тот самый, Жика, тот самый…

– Про вторую сущность, что ли? – спросил Жикин. Его красивое лицо выразило блаженное недоумение идиота.

– Вот именно! – обвиняюще продолжал Шурасик. – Говоря упрощённым языком, магия второй сущности состоит в принятии дополнительной личности путём прохождения обряда раздвоения. Другими словами, ты переселяешься из тела в тело произвольно по собственному желанию, если владелец тела хотя бы раз – пусть даже случайно – даст тебе разрешение… При этом право выбора имеешь только ты. Другой, тот, кто дал разрешение, удовольствуется телом по умолчанию. Тем, что осталось. Понял?

– Ага! То есть ты сможешь проникнуть на время в моё дело, посмотреть моими глазами на одновзглядную бумагу, которая ничего не заподозрит, и решить за меня мой тест? – попытался уяснить Жикин.

– Умничка, Жорик! Я всегда подозревал, что ты гений!.. Только ещё не факт, что я захочу переселяться в твоё тело.

– Я тебя прошу, Шурасик! Всё, что угодно! Я тебе всю жизнь помогал! – взмолился Жикин.

Шурасик прищурился и задумчиво повертел в пальцах карандашик, разглядывая прежде оставленные следы своих зубов.

– Ты помогал мне? Что-то я не припоминаю. Возможно, такое случалось в прошлом воплощении, когда ты был ослом, а я погонщиком ослов.

– Шу-у-урасик! Ну па-аче-ему ты та-акой! – артистически взвыл Жикин.

Шурасик встал во весь свой немалый рост.

– На колени! – велел он.

– Чего? – не понял Жикин.

– На колени! Бескорыстно пускай тебе светленькие маги помогают!

Жикин опустился на колени с такой стремительностью, словно ему подпилили ноги бензопилой.

– А теперь поможешь? Обменяешься со мной на экзамене телами? – спросил он с надеждой.

– М-м-м… Ну… возможно, что и помогу… – протянул Шурасик, задумчиво созерцая коленопреклонённого Жикина.

– Только это будет временный обмен! – быстро добавил Жикин.

– Само собой. На пять минут, и то с величайшим омерзением… И ещё одно: когда окажешься в моём теле, не вздумай давить мои угри! Я этой чести никому не доверяю!

– Хорошо, клянусь, что не трону. И ты поклянись, что поможешь! – потребовал Жора.

– Предусмотрительный ты, Жикин, аж жуть! Прям тиха украинская ночь, но сало лучше перепрятать, – протянул отличник.

– Ну поклянись! – продолжал ныть Жорик.

– Хорошо! Будут тебе санки, будет и свисток… Разрази громус! Клянусь, что тест ты сдашь! – чётко и ясно произнёс Шурасик.

Жикин поднялся с колен и деловито отряхнул брюки. Он слегка удивился, что Шурасик дал такую серьёзную клятву, однако долго удивляться было не в его правилах. Он уже получил согласие, а больше ему от Шурасика ничего и не нужно было. И теперь Жикин хамел на глазах.

– Договорились! Свистни мне, когда надо будет проходить обряд! Пока, Шурочка! Спокойной тебе ночи в твоей грустной комнатке, заваленной книжечками! Будь хорошим мальчиком! Меняй подгузники!

Когда за Жорой закрылась дверь, Шурасик вновь вернулся к зеркалу. Вернув обиженное отражение, он посмотрел на своё бледное некрасивое лицо, на маленький подбородок, на оттопыренные уши и неожиданно расхохотался.

– Всё-таки ты дурак, Жикин… Круглый дурак! – сказал он.

* * *

Около полуночи Шурасик тщательно оделся, почистил зубы и обувь и, поразмыслив немного, вылил на себя полфлакона мужской туалетной воды «Маленький мачо». Флакон был выписан полгода назад по каталогу с Лысой Горы, но до сих пор так и не опробован. Случая как-то не было. Хотя, если верить прилагаемому сертификату, одной капли туалетной воды (до, после, в процессе или вместо бритья) было достаточно, чтобы растопить самое холодное сердце. На этикетке мелким шрифтом значилось: «Осторожно! При превышении дозировки девушки мрут от любви, как мухи!» Однако, наученный горьким опытом, Шурасик не доверял рекламе и потому превысил дозировку раз в восемь.

Закончив все приготовления, он выскользнул в коридор и осторожно, стараясь не производить шума, стал пробираться через Жилой Этаж к лестнице. По обе стороны слева тянулись двери комнат. Тибидохс жил ночной, особенной жизнью.

Из комнаты Гуни Гломова доносились вопли, звон мечей и глухие страстные удары кулака в стену. Судя по мощи ударов, они были усилены Гломусом вломусом. Потом страшный бас произнёс:

– Моя жизнь – длинный шрам, моя судьба – боль! Я давно готов умереть, а вот готов ли ты? Положи вилку, хмырь, и отойди от могилы!

Шурасик вздохнул. Он догадался, что Гуня настроил зудильник на лопухоидное телевидение, насмотрелся фильмов про вампиров и теперь обогащает свой тактический арсенал наездов и запугиваний.

– Не, так как-то фигово… Слишком длинно! – продолжал вслух рассуждать Гуня. – А если то же самое, но чуток в доброжелательном духе: «Не дразни меня, чувак! Я очень зол с того дня, как меня убили!» М-м-м… А че? Нормуль! А если так: «Чьи это хорошенькие глазки плавают у меня в чае? Чтааа-аа?!»

Хотя эти слова явно были обращены не к нему, Шурасику стало неуютно, и, покрутив пальцем у виска, он поспешно прошмыгнул дальше.

От двери Демьяна Горьянова пахло прокисшим молоком. Рядом с Демьяном вообще прокисало всё подряд, а его доброжелательного взгляда опасался даже циклоп Пельменник. Тревожась, что его одеколон утратит волшебные свойства, Шурасик поспешно пробежал мимо горьяновской двери мелкой трусцой.

Семь-Пень-Дыр, живший по соседству, комкал во сне чёрную простыню и метался в банковском кошмаре, пытаясь извлечь годовой процент из нуля бубличных дырок, которые во сне называл «дурками». Процент упорно отказывался извлекаться, изводя жадного Дыра. Затем в кошмаре Пня явно что-то поменялось. Он спокойно повернулся на другой бок и спросил трезво и чётко: «Теперь главное понять, какая из этих двух выдр настоящая?» После чего заснул уже без всяких сновидений.

Из комнаты Генки Бульонова доносилось непрерывное бормотание. Прислушавшись, Шурасик убедился, что Бульонов разучивает базовые заклинания элементарной магии, причём разучивает не без некоторых успехов. Изредка бормотание сопровождалось сухим потрескиванием кольца – это означало, что перстень искрой откликается на магию.

«Ударения не всегда правильно ставит! А вообще молодец, быстро навёрстывает!» – сниходительно подумал Шурасик и тотчас раскаялся в своей снисходительности.

В комнате Бульонова что-то загрохотало. Немного левее головы Шурасика в двери возникло отверстие размером в кулак. Шурасик трусливо присел и ретировался.

– Нет, вы видели? Тёмный маг разучивает светлое заклинание Искрис фронтис, паля по казённой мебели, и где? В закрытом помещении! – пробормотал он.

На пересечении коридоров Шурасик едва не столкнулся с Лизой Зализиной, которая, помахивая зонтиком, назойливо прогуливалась у комнаты Ваньки Валялкина. Не заметив Шурасика, Зализина повернулась к двери и громко, явно не в первый уже раз, произнесла:

– Ты не мужчина, Валялкин! Ты мизер, размазня, пустое место! И не смей заговаривать дверь! Я хочу с тобой объясниться!

– Лизон, я спать хочу! Я уже двести раз тебе говорил: отстань! – жалобно откликнулся Ванька.

– Ты говоришь так потому, что не уверен в себе! Гроттерша задушит тебя своей серостью! У неё не жизнь, а сплошные неприятности! Открой мне дверь, я требую! Я не дам тебе погибнуть, я спасу тебя даже помимо твоей воли!

– Это ты так думаешь.

– Ты боишься меня, и я знаю почему! Ты духовный банкрот, опустошённая личность! Ты не хочешь слушать меня, потому что я голос твоей совести! Открой, скотина! – завывала Зализина.

– Лизон, сделай одолжение: выпей валерьянки и иди спать! – хладнокровно отвечал Валялкин.

Но Зализина не желала пить валерьянку. Она желала буянить, стучать в дверь ручкой зонтика и спасать Ваньку от пошлого быта. Шурасик, которому она мешала пройти, вынужден был кашлянуть. Зализина оглянулась, замахнулась зонтиком и зашипела как кошка:

– Подслушиваешь? У тебя что, своей жизни нет?

– Есть, Зализина. Всё у меня есть. Именно поэтому я и хочу пройти, – сказал Шурасик, по привычке к научному наблюдению констатируя, что туалетная вода «Маленький мачо» оставила Зализину совершенно равнодушной.

* * *

Тёмными путаными лестницами, следуя причудливым всплескам факелов, Шурасик выбрался из Тибидохса. Пельменник сидел у подъёмного моста на деревянной чурке, ковыряя пальцем в зубах.

Заметив, что кто-то идёт, циклоп потянулся было к секире, прислонённой к перилам, но поленился её брать и ограничился тем, что, как шлагбаумом, загородил проход ногой.

– Ночью не положено! Личный приказ Сарданапала! – сказал он голосом, в котором так и звенело служебное рвение.

Шурасик молча сунул ему копчёный окорок, которым заблаговременно запасся сразу после ужина.

– Ага! Дача взятки должностному лицу! Ссылка в копи к гномам до трёх лет! Сейчас вызову дежурный караул! – воодушевился циклоп.

– Смотри, окорок заберу! – раздражённо сказал Шурасик.

Пельменник перестал буравить его единственным глазом и взял окорок.

– Совсем народ шутки перестал понимать!.. Слышь, ты там скажи ребятам, чтоб в другой раз пива приносили. А то на сушняк ничего не лезет, – зевнул он и убрал ногу.

Шурасик вышел в парк, примыкавший к пруду. Пруд стабильно пованивал тиной. Шумел камыш. Деревья гнулись. Ночка тёмная была. Короче, пейзаж. А пейзажи в приличных книжках принято или пропускать, или списывать у Тургенева, зная, что их всё равно пропустят. В тине что-то странно булькало – то ли водяной гонял лягушек, то ли резвились русалки, которым днепровские омуты с их чёрными дырами-телепортами принесли утопшего водолаза. «Папа, папа, наши сети притащили мертвеца!» В лицо Шурасику подул ветер и коварно шепнул: «Май, ветер, любовь!»

– Я проинформирован, – буркнул Шурасик.

Вдоль тёмной, шевелящейся от ветра травы неторопливо текли куда-то поручик Ржевский и Недолеченная Дама.

– Нет, нет, нет и нет! Отстань! – отбрыкивался поручик.

– Ну не хочешь новый мундир – не надо! Носи хотя бы эполеты! – настаивала Дама.

– Нет!

– Ну, пупсик! Не упрямься!

– Сказано тебе: от-вянь!

– Хорошо. Не хочешь выглядеть достойно – будь всеобщим посмешищем. Тогда хотя бы не носи в спине эти пошлые ножики! Что за нелепый способ самоутверждаться? Ты уже взрослый мужчина! Образумься, Вольдемар! Не заставляй меня краснеть!

Чаша терпения поручика Ржевского, и без того крохотная, как водочная рюмка, окончательно переполнилась.

– А-а-а-а! Не называй меня Вольдемаром! Я тебя придушу! – завопил Ржевский и, кинувшись к жене, попытался вцепиться пальцами в её призрачное горло. Разумеется, это ровным счётом ни к чему не привело.

Недолеченная Дама отнеслась к выходке поручика с полнейшим равнодушием. Она лишь покосилась на Шурасика и холодно сказала мужу:

– Стыдись, Вольдемар! Здесь посторонние! Оставь излишки своей внутренней культуры для узкого семейного круга!

Поручик обернулся, подплыл по воздуху к Шурасику и заговорщицки зашептал ему на ухо:

– Слышь, Шурасик, не в службу, а в дружбу! Век тебе ночью являться не буду!.. Дрыгни мою супругу, а?

– Чего?

– Ну, как ты не понимаешь? Запусти в неё дрыгусом! А то она третьи сутки меня пилит! Пользуется тем, что её даже придушить нельзя, летает и на мозги капает! Ещё немного, и я просто испарюсь! Тибидохс осиротеет без моего шарма!

– Да ну… Неохота мне сейчас магию применять. Ещё Поклёп засечёт в саду искры и выскочит разбираться, – отказался Шурасик.

– Шурасик, пожалуйста! Никогда тебя больше не попрошу! Прям до зарезу нужно! – Ржевский перестал шептать и тревожно взглянул на жену.

– …туда, где никто не будет видеть позора, которым обременила меня жестокая судьба! Туда, где я смогу заточить себя в коконе одиночества и буду до конца вечности оплакивать выбор провидения, связавшего меня с ничтожеством! – закончила стенать Недолеченная Дама и вновь решительно направилась к супругу.

– Гад ты всё-таки, Шурасик! Эгоистина проклятая! Никакой мужской солидарности! – прохрипел поручик.

Недолеченная Дама простёрла к нему свои призрачные руки.

– А теперь, Вольдемар, мы с тобой объяснимся окончательно и бесповоротно. Или ты немедленно берёшься за ум, или… Немедленно отплыви от этого пахнущего скунсами лопухоида! Что за привычка вмешивать в наши де…

Дрыгус-брыгус!– крикнул Шурасик, выпуская красную искру из перстня.

Недолеченную Даму затянуло в магическую воронку. Ржевский ухитрился улепетнуть и, улюлюкая, скрылся в камышах. Из камышей донёсся визг русалок. Неугомонный поручик принялся за прежние фокусы.

Шурасик направился к фонтану, расположенному в заброшенной части Тибидохского парка. Фонтан, некогда построенный магом, позднее отказавшимся от магических дарований и закончившим жизнь простым смертным, соответствовал строгим канонам Востока. Никакого изображения человека, никаких украшений и орнаментов, кроме растительных. Вода медленно, по капле в минуту, перетекала по семи причудливым бронзовым чашам-раковинам, пока не оказывалась внизу, в тихом бассейне с лилиями и кувшинками.

У забытого фонтана любили оплакивать свою щедрую на события судьбу призраки острова Буяна. Изредка из примыкавшей рощи, не отделённой от парка даже забором, сюда забредали корявые молчаливые лешаки и стояли, поскрипывая, глядя на воду. Пару лет назад здесь часто можно было встретить Великую Зуби. Зуби сидела на краю фонтана с книжкой в руках. Глаза её то скользили по страницам, то останавливались на неподвижной воде бассейна, в которой купалось отражение лилий. Позднее дубоватый Готфрид Бульонский поубавил внутреннюю тягу Зуби к элегическому романтизму.

Ученики здесь бывали редко. Лишь раза три сюда приходила Лиза Зализина, рыдала строго по полчаса и целеустремлённо отправлялась преследовать Ваньку Валялкина для решительного объяснения. Причём за каждым «решительным объяснением» с завидным постоянством следовали «самое решительное», «самое-самое решительное», «окончательное», «наиокончательнейшее», «последнее», «на этот раз действительно последнее» и так далее в духе дурной бесконечности.

Таня едва сдерживалась, чтобы не утопить Зализину в Тибидохском рву, отправив с ней приветственную телеграмму собачке Муму. Сдерживало её только стойкое подозрение, что Зализина превратится в русалку и тогда слёз, соплей и нервического хохота будет раз в сто пятьдесят больше. «Сплошная милюльщина!» – говорил иногда о русалках раздражённый Баб-Ягун.

И вот теперь записка завела сюда Шурасика. Он прокрался к фонтану с застенчивым и целеустремлённым видом, как кот к детской песочнице. Ещё издали он увидел тонкую фигуру в тёмном плаще с капюшоном, и сердце у него забилось в рваном ритме, то начиная колотиться как бешеное, то совсем останавливаясь.

«Кто бы это мог быть? Явно кто-то из своих. Чужих бы Грааль Гардарика не пропустила!» – задумался Шурасик, в смятении замирая в десятке шагов от девушки в плаще. В воздухе, поблёскивая серебристыми искрами надежд, северным сиянием заискрила романтика, но увы…

Всё началось как обычно и закончилось как всегда. Большая и светлая любовь отменилась по техническим причинам. Собака академика Павлова истекла слюной и скончалась, так и не получив от известного учёного заветного куска ветчины.

– О, а вот идёт наше вышеизложенное и нижеуказанное! И, разумеется, опаздывает минут на семь с хвостиком, – приветствовала Шурасика девушка и… откинула с головы капюшон.

– Гробыня! – радостно и одновременно разочарованно воскликнул Шурасик.

С одной стороны, встречаться с великолепной Гробыней мечтала добрая треть старшеклассников Тибидохса. С другой… с другой – Шурасик был слишком умён, чтобы заблуждаться. Едва ли у Гробыни существовали на его счёт серьёзные планы. Скорее всего, Склеповой просто-напросто что-то было от него нужно.

И, как всякий неопытный, боящийся показаться смешным юноша, Шурасик прибег к низкоурожайному методу упреждающего хамства. Сделать больно первым, чтобы не сделали больно тебе.

– Ну и?.. Зачем ты меня сюда пригласила, Склепова? – строго спросил он.

– И это всё? Умиляюсь я таким свиданиям! Мало того, что девушка первой проявляет инициативу, ей ещё и грубят! Конец света! Голову на грудь и то уронить некому! – возмутилась Гробыня, ничуть не сконфуженная такой бесцеремонностью.

Тибидохский ботаник вконец запутался и приуныл.

– Гробыня, чего тебе надо, а? Без дураков, а? – жалобно спросил он.

– Ничего мне не надо, а! Что мне может быть надо, а? – передразнила Склепова. – Вот ты скажи, а: почему меня вечно принимают за хамку, карьеристку и гадину? Это меня бесит! Разве я такая? Я мягкая в душе, как ангорский котёнок! Меня только погладь, я растаю!.. Но-но, не по коленке!

– Я нечаянно, просто зацепил… – испуганно сказал Шурасик и быстро отодвинулся на безопасное расстояние.

– Да знаю, что нечаянно. Это-то и грустно, что нечаянно… – лениво произнесла Склепова. – Ладно, Шурочка, не бледней! Отбой воздушной тревоги! Я тебя не съем! Нынче мы с Пипой на диете. Отпиливаем от своего ужина по две калории в день! У меня к тебе есть разговор. Су-урьёзный, прям жуть!.. Ну что стоишь, как подставка для забора? Не маячь перед очами! Сядь на пенёк, пожуй творожок!

Шурасик осторожно опустился рядом и стал терпеливо ждать серьёзного разговора. Гробыня молчала и грызла ноготь. Шурасику становилось всё тревожнее.

– Ну и?.. – нетерпеливо спросил он через некоторое время, так ничего и не дождавшись.

– Чего «ну и»?

– О чём ты хотела поговорить? Говори!

– А ты меня не понукай! Дай беспомощной девушке собраться с мыслями! – возмутилась Склепова.

Они помолчали ещё с минуту. Гробыня закончила грызть ноготь и стала щелчками сбивать с края фонтана прошлогодние листья.

– Ну и? – снова спросил Шурасик.

– Если ты ещё раз скажешь «ну и?», я тебя убью! – ласково, но очень серьёзно предупредила Гробыня.

– Ну и как ты меня убьёшь?

– Задушу! Или сглажу. Или вначале сглажу, потом задушу, затем оживлю, а потом ещё раз сглажу… Примерно так, хотя возможны варианты… Отодвинься, Шурасик, я сейчас чихну! Ты чего, голову духами вымыл?

Шурасик виновато почесал щёку. Он был в смятении. «Туалетная вода дрянь!» – подумал он.

– Склепова, а Склепова! Зачем ты вообще устроила это свидание? Ты же знаешь, я зануда, – спросил он жалобно.

Гробыня зевнула.

– Да вы все, мужики, зануды, куда ни кинь… Думаешь, Гломов не зануда? Зациклился на спорте: бокс, жим, становая тяга. «А он меня… А я его!..» Прям тошнит!.. Зато мириться с Гунечкой просто. Обидишь маленького, а потом бицепс ему пальцем потрогаешь, скажешь «ого-го», он вмиг растает, как Снегурочка на отдыхе в Турции… А Жикин? Самый большой зануда. Ему пока семь раз не скажешь, что он классно выглядит, не успокоится. А скажешь, Жорик мигом утешится, захихикает и, высоко подкидывая коленки, учешет на следующее свидание. Ты, Шурасик, ещё терпимый вариант. Можно хотя бы не прислушиваться, что ты говоришь.

– Почему?

– Ну как почему? Ты треплешься всегда в режиме монолога и ответных реплик не требуешь.

– Спасибо. Буду знать, – сухо поблагодарил Шурасик. – А теперь или говори, что тебе надо, или я уйду.

Склепова зевнула и потрогала пальцем нижнюю бронзовую чашу фонтана, с которой как раз сорвалась тяжёлая капля. Отражение луны в плоском бассейне дрогнуло.

– Ну и чего ты такой кислый? Просто между нами? Я девочка рассеянная. Я и своих секретов не помню, что уж о твоих говорить, – сказала она мягким и мирным голосом.

Шурасик быстро взглянул на неё. Ему давно надо было выговориться. Со Склеповой же он почему-то не смущался. Они были разные, как рыба и птица. А рыба и птица относятся к секретам друг друга вполне благожелательно. Хотя бы потому, что их не запоминают.

– Поднимаюсь я вчера в хозкомнату… – начал Шурасик. – Нужен был самостиральный таз, чтобы самому с носками не возиться… Захожу, а навстречу мне, из комнаты, незнакомый человек. Лицо всё в буграх, на побитую дворнягу похож. Я отодвинулся, пропускаю его, и он, смотрю, отодвинулся. Я ни с места – и он ни с места. Я ж вижу… такой два часа стоять будет, но первый не пройдёт. Я ему ручкой, и он мне ручкой… «Ах ты, думаю, кисляй!» Шагаю к дверям, и он мне в ту же секунду навстречу… Веришь?

– Я знаю эту комнату. Там зеркало дурацкое… Ну отодвинул бы! – посоветовала Склепова.

Шурасик подался вперёд.

– Ты знаешь про зеркало? Но неужели я и правда… на собаку побитую? А, ну и чёрт с ним!..

Склепова покровительственно похлопала его по плечу.

– Да ладно тебе, Шурасик! Бывают моменты, когда сталкиваешься с собой как с посторонним, с незнакомым. Эти-то минуты самые честные и есть… Думаешь, я сама себе сильно нравлюсь? Да ничего подобного! Один глаз у меня больше другого, лицо асимметричное. Ты разве не замечал никогда? Волосы не блеск. Нижние зубы кривовато растут, наползают друг на дружку… Надо было пластинку носить, но мы же девочки гордые!

– Ты серьёзно? – почти с мистическим испугом спросил Шурасик.

– Думаешь, я стреляюсь из-за этой ерунды? Ничуть, я ношу свою внешность так, что все считают меня красавицей. Так-то вот… А Грызианка Припятская, думаешь, красавица? Выставь её на конкурс красоты с обезьянами – выше третьего места ей сроду не дадут! И что же? У Грызианки есть шарм, а шарм больше красоты!.. Очнись, Шурасик!

Гробыня брызнула в Шурасика застоявшейся водой из фонтана. Он коснулся языком капель. Ощутил вкус тины и ряски. Гробыня продолжала:

– Или Гроттерша, между нами будет сказано. Что она, красавица? Ну волосы у неё хорошие, не спорю. Зубы ничего, но не блеск. Ноги тоже, положим, не отваливаются, хотя, на мой вкус, джинсы могли быть и попрямее. Вот и все её плюсы. Теперь минусы. Одевается как бомжиха. Нос – чистый интернационал. Ногти на пальцах грызёт. Но при всём при том Пуппера завалила, как мамонта. Не хило, да? А всё почему? Потому что Таньке плевать, что о ней думают другие. Она абсолютно естественна. Вот и все дела…

Склепова вздохнула, посмотрела на сизые ночные тучи и деловито сказала:

– Ладно, Шурасик, ближе к телу. Дальнейшая философия только после опускания монетки в гадательный аппарат…

Шурасик рассеянно взглянул на неё. Он всё ещё осмыслял слова Гробыни, пытаясь препарировать всё сейчас услышанное с точки зрения логики. Он ощутил вдруг, что Склепова намного мудрее его в человеческих отношениях и глаз у неё куда как зорче. «Моя стихия книги. Мёртвые опосредованные знания. В бытовых вещах я разве что на ступеньку опережаю банального дауна», – с грустью подумал Шурасик.

– А? – переспросил он, заметив, что Склепова выжидательно уставилась на него.

– …и Б сидели на трубе! Говорю, всё, что я несла, – это так, речевые упражнения. Типа сам себе логопед. А теперь слухай сюды, тёть Шура, и не урони слуховой аппарат! Сегодня я узнала кое-что странное, вконец запуталась и решила получить халявную консультацию умняшки.

– Мою? – уточнил Шурасик.

– Ясный перец! Других умняшек в нашей кондовой психушке не наблюдается… Сегодня у меня сорвалось днём свидание, и я заскочила в читалку полистать «Сплетни и бредни». Обожаю истории чужого успеха. Была дура-дурой, сопли на кулак мотала, глазки в кучку, языком пол подметала, а потом – хлоп! – и в дамках!.. Может, думаю, и мне за Шейха Спирю замуж выскочить? Личный ковёр-самолёт, нефть и чемоданы бриллиантов. Вот только тошнот Спиря страшный, и зубы у него, как у лошади… В общем, листала я журнальчики, мне надоело, и я решила побродить между стеллажами. Зашла вначале в свободный доступ, а потом отправилась к запретным полкам…

– Неужели Абдулла разрешил? – ревниво спросил Шурасик. Он был убеждён, что право бродить, где вздумается, кроме преподавателей, имеет только он один.

– Разрешил? – подняла брови Гробыня. – Проснись и пой, лапа! По пятницам у Абдуллы литературная тусовка. Он дюжинами вызывает умерших поэтов, чтобы было кому завывать рифмованные проклятия. Поэты отплёвываются, но на тусняк заявляются с завидным постоянством.

– Думаешь, я не знаю про тусовки! Однажды я даже зачитывал там свою курсовую. Им всем ужасно понравилось. Абдулла сказал, что даже понял некоторые слова, – с гордостью проговорил Шурасик.

– Хм… В общем, я забрела в закрытый доступ и стала искать книжечки про вирусную любовную магию. Вот бы, думаю, весь мир в меня влюбился! А тут – фук! – слышу голос. Угадай чей? Поклёпа! Ты сам знаешь, Шурасик, я девушка скромная, мне Гроттерша с Пипой и так все нервы испортили, и лишних истерик на голову не надо. Я нырнула за стеллаж и затаилась. Вначале только Поклёп говорил, потом кто-то стал ему отвечать. Я слышу, что это Безглазый Ужас! Остановились от меня – рукой дотянуться. Я затаилась, почти не дышу, только шепчу про себя заклинание временной невидимости, чтоб не засекли…

– И о чём они говорили? – нетерпеливо спросил Шурасик.

Гробыня извлекла зудильник и стала быстро водить пальцем по поцарапанному дну, вычерчивая руны.

– А вот… Я же хитрая девочка!.. Я всё записала! Как говорят лопухоиды, самый дешёвый подслушивающий аппарат лучше самой хорошей памяти!..

На дне миски в сетке царапин появились стеллажи с книгами. Долгое время Шурасик, кроме книг, ничего не различал, и, поняв это, Склепова ткнула длинным ногтем в угол экрана.

– А ты чего ждал? Широкоформатного кино? Я зудильник смогла только боком просунуть.

Шурасик увидел Поклёпа и Безглазого Ужаса. Ужас парил в полуметре от пола в заляпанной кровью рубахе, мертвенно-неподвижный и отрешённый. Лишь пустые глазницы пылали сосредоточенной яростью.

– Иногда я бываю крайне умной. Со звёздами гениальности, сияющими на небосклоне яркой судьбы. Всё, слюшай, дорогой! – уточнила Склепова и усилила звук.

– Недавно что приплыли водяные. Крышку нашли на океанском дне далеко от острова, – услышал Шурасик голос Поклёпа.

– Это ещё только первый знак, – отвечал Ужас.

– Вероятно, стражам и Мефодию Буслаеву на это и наплевать, но только не нам… Наш магический мир зависим от такого рода событий!.. Пока я не говорил об этом даже Сарданапалу, но скрывать дольше невозможно, – продолжал Поклёп.

– Но это лишь крышка…

– Крышка? Ничего себе крышка! Мраморная плита весом в пять тонн! Её отбросило в океан и раскололо на три или четыре части! Все защитные руны повреждены или уничтожены! Наша магия больше не контролирует ЕГО! – взвизгнул Поклёп.

Безглазый Ужас ухмыльнулся.

– Ваша магия и раньше не слишком с ним справлялась. Что для НЕГО ваша дюжина рун? Всё равно что опутать спящего слона ниткой и говорить, что он связан. Когда же нитка лопнет, кричать: «Караул! Волшебство бессильно!» Возможно, слон просто случайно шевельнулся во сне.

– Он шевельнулся, но он может и проснуться! Надеюсь, ты не забыл, что случилось с магической школой в Скаредо? – напомнил Поклёп.

Глазницы Ужаса полыхнули холодным огнём.

– Можешь не рассказывать мне про Скаредо, маг. Я прожил в этой школе не меньше века, и всё происходившее в её худшие часы и дни происходило на моих глазах… Когда школа в Скаредо опустела и там не осталось никого, кроме нас, призраков, и горстки трепещущей от ужаса нежити, мне пришлось перебираться в Тибидохс. Я не бежал с корабля, я не крыса. Просто корабля не стало. Признаться, после Скаредо, с его ренессансным великолепием, Тибидохс первое время казался мне совсем убогим и провинциальным.

– Тогда не тебе объяснять, что может произойти. Тибидохс – вторая по удалённости магическая школа от ТОГО места. Первой была школа в Скаредо… – сказал Поклёп.

Безглазый Ужас пожал плечами, погружаясь в бездны апатии. До полнолуния, когда он был склонен звенеть цепями и растекаться мыслями по кирпичной стене, оставалось ещё добрых две недели.

– Что ж, всё может быть… В любом случае, разбитая крышка – это лишь первый знак. Вскоре должен быть ещё один… И вот тогда сомнений, что ОН пробудился, действительно не останется. Пока бы я советовал разогнать всех учеников по домам и разъехаться самим, – философски заметил он.

Завуч всполошился.

– Разогнать учеников? Ни в коем случае! Если на Лысой Горе о чём-то пронюхают, нашу школу просто закроют. И никогда потом уже не откроют. Я этих перестраховщиков знаю. Им только дай что-то закрыть или запретить.

– Что да, то да. Да только Лысая Гора это ещё полбеды. Вторые полбеды – Магщество, которое имеет на нас зубик размером с великовозрастного циклопа, – согласился призрак.

– Именно поэтому я и хочу, чтобы ты… – Поклёп оглянулся, наклонился к призрачному уху Ужаса и что-то быстро зашептал. – Только чтоб ни одна живая душа… – предупредил завуч.

Безглазый Ужас усмехнулся.

– Ты циник, Поклёп! Кто же говорит о живой душе в присутствии призрака?.. И вообще то, о чём ты просишь, рискованно.

– Не для тебя. Второй раз умереть нельзя!

– Смотря что считать смертью. Если потерю тела, то мне терять нечего. Однако если меня втянет внутрь, то Тартар распылит мою сущность, – возразил Ужас.

– В прошлый раз же тебя не втянуло?

– Мне хватило ума не заглядывать туда, хотя я и ощущал сильное притяжение. Это как воронка или речной омут. Чаще он втягивает во сне… Во всяком случае тех, в Скаредо, он втянул ночью, под утро… Хорошо, Поклёп, я сделаю это, и будь что будет! – Безглазый Ужас вскинул руки и безо всякого усилия, как штопор, ввинтился в пол.

Склепова смахнула с зудильника остатки изображения и небрежно спрятала его в свой увешанный фенечками рюкзак.

– Кина больше не будет! Подбирайте ваш мусор и марш из зала! – заявила она.

– Как конец? А что, больше на твоём зудильнике ничего не записано? – с сожалением спросил Шурасик.

– Там много чего записано, но ты ещё маленький, чтобы это смотреть, – с вызовом сказала Склепова.

Шурасик тревожно покосился на Гробыню.

– Ты всё слышал? А теперь скажи мне, что там такого произошло в школе в Скаредо, что наш миленький Клёпа забыл про Милюлю и трясётся как осиновый лист? Просвети меня, тёмную, пока моё любопытство не слопало меня без гарнира, – продолжала Склепова.

Шурасик наморщил лоб, сгребая в кучку все скопившиеся в голове сведения по данному вопросу.

– Эмю-эээ… Скаредо была одной из крупнейших магических школ Средневековья. В сущности, она имела статус академии. Среди её выпускников было множество талантливых магов, одарённых философов, художников и известных авантюристов. А потом школа в Скаредо вдруг перестала существовать. Меня это, признаться, поразило, но я счёл, что школу закрыли. Ну там за преподавание некромагии, чёрную алхимию или магию вуду…

– Или она просто исчезла! Ты слышал, что сказал Безглазый Ужас?

– Я бы не слишком доверял его словам. На его месте я бы бережнее относился к своим мозгам. Удары головой о стену плохо влияют на общую логику суждений… Хотя, конечно, он призрак и многое может себе позволить, – резонно заметил Шурасик.

– А Поклёп? Он тоже, по-твоему, псих?

– Вот уж не знаю. Псих не псих, а назвать Поклёпа нормальным язык не поворачивается. Но маг он неплохой. Что да, то да. Особенно хорош его леденящий взгляд. Пока я так и не придумал, как его блокировать, хотя…

– Короче! Ты попытаешься что-нибудь узнать о школе в Скаредо? – перебила его Гробыня.

– Само собой. Мне не хотелось бы, чтобы с нашим старым Тибидохсом что-нибудь приключилось. Особенно когда я ещё не получил на руки диплом о среднем магическом образовании… – заявил Шурасик.

Гробыня протянула руку и ободряюще провела по щеке Шурасика длинным ногтем.

– Ты у меня просто умничка! Когда что-нибудь узнаешь, немедленно принеси мне это на крылышках любви. Пока, Шурасик! Не скучай! И вот ещё, вдогон нашему разговору, советик один… Желаешь?

– Ага… давай… – подумав, сказал Шурасик.

– Ты, Шурасик, по жизни хмурая интеллектуальная особь, эдакая бука, и с этим ничего уже не поделаешь. Не пытайся прикинуться, что ты не бука, не пытайся замаскироваться! Тебе же хуже будет. Напротив, усиливай свои недостатки! Закажи себе безобразные очки в тяжёлой оправе! Говори ещё непонятнее, смотри на людей диким взором, уходи посреди разговора, роняй чашки, выливай на клавиатуру чай и роняй яичницу, если будешь жить среди лопухоидов. Это и будет твоим шармом. Лады?

– Лады, – кивнул Шурасик. Слова Склеповой больно резанули его.

Вскоре парк опустел. Лишь бледная, точно подвергнувшаяся атаке вампира, луна малокровно купалась в мраморном фонтане. Гоярын волновался в ангаре, временами издавая угрожающий рёв. Он взмахивал хвостом, хлестал им по гудящему железу ангара и снова ревел.

Порой рёв его менял окраску, наполняясь непонятной, жуткой тоской, древней как мир и неумолимой как угасание. Что-то тревожило дракона. Тревожило уже давно.

Глава 2
НОВОЕ КАК НИКОМУ НЕ НУЖНОЕ СТАРОЕ

Ночь, которую Шурасик провёл у фонтана, Таня Гроттер просидела за письменным столом. Перед ней лежала открытая тетрадь. По тетради, изредка брезгливо окуная кончик в чернильницу, скользило хвостовое перо птицы Феникс, которую некогда ощипал сам Гэ-Пэ. Перо было удобным – его не нужно держать в руке, чтобы оно писало. Достаточно отслеживать перо взглядом, изредка переводя его на чернильницу. Таня, не удержавшись, изменила своим правилам и приняла подарок, подумав, что теперь у неё будет три хороших пера: одно – Финиста – Ясного сокола, другое – Ванькиной жар-птицы и третье – Гурочкиного Феникса.

Повинуясь взгляду, перо размашисто писало:

«Мне случается посреди ночи проснуться с одной, совершенно определённой мыслью. Мысль эта просветляет и озаряет меня. Будущее представляется понятным, определённым. Кажется, ухватишься за эту мысль – и воспаришь, оторвёшься от житейской грязи, взлетишь, и так ясно становится тогда, так радостно!.. Что это, ангел-хранитель? Существует ли он у магов? Но наступает утро, и куда-куда всё подевалось?..

Открытие сегодняшнего дня. Оказывается, как есть люди без башни, так есть люди прямо-таки с танковой башней. Конечно, я и раньше это подозревала, но вообще-то всё довольно неожиданно. Танковая башня у моего – хотя он, конечно, свой собственный!!! – Ваньки Валялкина. Этот осёл… – Таня виновато моргнула, и перо, спохватившись, ловко исправило «с» на «ч», а «л» на «н», – очень упрямый человек не желает идти в магспирантуру после окончания Тибидохса, хотя и имеет все шансы туда попасть. Этот доктор Айболит собирается заняться ветеринарной магией и лечить зверей, причём прямо сейчас, немедленно, не учась в магспирантуре. Он говорит, что у Тарараха вообще нет никакого образования, кроме академии жизни, как сам Тарарах её называет.

„Замечательно, – говорю я Ваньке, – но вообще-то Тарарах не учился не потому, что не хотел, а потому, что в каменном веке с вузами вообще был напряг… Поступать же в высшее магическое заведение в пятьдесят тысяч лет не стал бы даже Ломоносов! Лечить зверей можно и после магспирантуры, только на другом уровне!“ Но Ванька всё равно упирается. Зачем, мол, ему мёртвые теоретические знания, когда страдают кикиморы и оборотни в брянских лесах, а в сибирской тайге недавно был ранен разрывной пулей предпоследний в лопухоидном мире магический вепрь, и Тарарах с Зуби вылетали в ночь его лечить! Он, конечно, прав, тысячу раз прав, но всё равно, если я получу образование, а он нет, то будет ли нам вообще о чём говорить в дальнейшем? Не случится ли так, что я вынуждена буду подстраиваться под Валялкина, выискивая несложные темы для беседы, которые он ещё сумеет поддерживать. В общем, всё плохо как-то…

Я всё чаще вспоминаю Гробыню, которая говорит: „Расслабься и не решай за других! Если кто-то нас достоин, он сам разберётся, что и как. А если нет – то тапки в зубы и шагом марш“. Ах, Ванька, Ванька, как же ты не понимаешь, что я тебя люблю! Только не будь таким упрямым!

У меня есть ощущение, что человека, который начинает мыслить, кто-то ведёт. Случайно подслушанный разговор, книга, упавшая с полки и открывшаяся на нужном месте, попавшийся на глаза рисунок. Нами словно руководит кто-то бесконечно мудрый. Может быть, мой отец Леопольд Гроттер, которого я видела лишь однажды, на матче? Уж точно не дед, который порой принимается скрипеть в моём перстне».

Таня отвернулась, и перо, потеряв контакт с её взглядом, упало на бумагу, оставив маленькую кляксу. Таня вспомнила последнее письмо Пуппера – то самое, к которому прилагалось перо. Письмо было довольно неприятное.

«My dear Таня! – писал в тот раз Гурий. – Я считай свой долг информировать тебя, что ты биль важный страниц в моей жизни и остаться навсегда большой памятник в мой соул.

Теперь я встречаться с английский фотомодель русский происхождений Джейн Петушкофф. Она есть очень красивый и умный девушка с некоторый счёт в банке и находиться сердце в сердце с моими тётями. Мы с Джейн встречаться три раза в недель – понедельник, суреда и фрайдей с двадцать вечера до двадцать один ноль-ноль, когда совпадать наш график. Мы иметь приятный разговор за чашечкой чай, и один раз даже ходить вместе в кино. Я не поняль, про что оно биль, потому что усталь после тренировка и уснуль на плече у Джейн, но Джейн говорить, что кино биль про меня и меня там играль лопухоид в круглый очки, которых нет в моей коллекции.

В прошлый фрайдей Джейн кричать и обижаться на меня, потому что я всё время говорить ей про тебя, my dear Таня. Я говорить ей, что больше не обожать и не скучать по тебя, и ты есть только один страниц моей юность, но говорить это два часа подряд, и Джейн очень раздражалься, что она терять время своей личный жизнь. Она звонить по зудильник мой тёть Настурций и брать у неё консультаций. Это всё биль большой истерия! Вечером тётя Настурций, самая добрая тётя, и их магвокат встречалься со мной, проводиль серьёзный разговор и окончательно убедиль меня, что надо любить Джейн Петушкофф, который есть для меня прекрасный партий во всей смысл.

Прощай, Таня! Я посылать тебе перо птицы Феникс, чтобы ты изредка вспоминать обо мне. Директор моей школ Даун Фон Лабрадор (у него такой фамилий, потому что он немец) упаль в обморок, когда увидел, что я ощипал его любимый Феникс.

Когда-то твой Гурий Пуппер».

Таня перечитала письмо трижды. Она испытывала противоречивые чувства. С одной стороны, ей радостно было за Пуппера, что он наконец нашёл себе кого-то, а с другой – ужасно хотелось сглазить эту идиотку Джейн Петушкофф.

«Лимита английская! Вылезла фиг знает откуда, всех локтями растолкала, а теперь по зудильнику тёткам жалуется, мол, Гурий с ней обо мне разговаривает, дрянь такая! А о чём с тобой, дебилкой, разговаривать, как не обо мне?» – раздражённо, грубо думала Таня, и тотчас ей становилось неловко, что она лезет в чужую жизнь и осмеливается плохо думать о людях, о которых ничего не знает.

«Нет, конечно, Пуппер мне не нужен, но почему этот дурак Ванька не хочет в магспирантуру? Он что, не понимает, что тогда он будет вынужден покинуть Тибидохс и мы с ним не увидимся целых три года!» – злилась она.

Конечно, знай Таня, что Пуппер уже после того прощального письма прислал ей букет роз и записку, возможно, ей стало бы легче. Однако Жикин, понятное дело, не собирался являться с повинной.

– Гроттерша, а Гроттерша! Чего ты там строчишь? Опять интриги плетёшь? – сонно спросила с кровати Пипа.

За последний год дочь Дурневых порядочно вытянулась, приобрела кое-какие магические знания, но по-прежнему влезала в брюки, только прибегнув к пятому измерению.

– Завидно? – спросила Таня.

Пипа зевнула, продемонстрировав пасть таких размеров, в которой легко затерялся бы случайно влетевший воробей.

– Не-а, не сильно завидно. Я завтра с Семь-Пень-Дыром встречаюсь. Хотим на Лысую Гору смотаться. Там, говорят, в одном месте отличных фаршированных змей подают.

– Чего это Пень так расщедрился? Нашёл горшок с зелёными мозолями? Ты же вроде с Жикиным встречалась? – удивилась Таня.

– С Жикиным-то? Очень мне нужен твой Жикин… Я у него как поезд, сто двадцатый дополнительный. Сиди у моря и жди погоды. Лучше уж с Дыром… Он хотя бы не бабник.

Таня пожала плечами.

– Зато Семь-Пень-Дыр жмот. У Гробыни спроси. Он тебе кофе купит, а потом будет три года пилить и проценты высчитывать.

Пипа хмыкнула.

– Шут с ним, с Дыром, если на то пошло. Скучный он… Вообрази, кто мне вчера сказал, что я хорошо выгляжу? Бульонов!

– Генка?

– Ага! Мялся полчаса, а потом как выпалил, отскочил и смылся куда-то… Вообще-то он ничего, только уж больно застенчивый. Хотя и папуля мой, говорят, застенчивый был… И вообще, Гроттерша, я сейчас буду спать и видеть сладкие сны, а ты слушай зудильник! Если моя мама позвонит – свистни. Она любит иногда по ночам звонить. Не соображает, что тут время другое.

– Тётя Нинель? Я с ней не разговариваю!

– Ещё б тебя кто-то просил с ней разговаривать! Моя мамуля – жена повелителя В.А.М.П.И.Р., а ты кто такая? Говорят тебе: меня позови! А разговаривать с мамулей буду я! Мне тут кое-какие вещички понадобились! – сказала Пипа и уткнулась головой в подушку.

– О нет, ещё! – пробормотала Таня, покосившись на бастион чемоданов, окружавших кровать Пипы.

Тёте Нинели придётся нанимать дюжину грузовых купидончиков, которые прилетят в Тибидохс не в духе, едва живые от усталости, и примутся разгневанно пищать, швыряя в окно чемоданы.

Под утро, когда Таня закончила писать, вернулась Гробыня. Склепова так устала, что даже не стала язвить, а только буркнула: «Все кыш! Если кто меня спросит: я умерла!» – и, не раздеваясь, бросилась на кровать.

Решив последовать хорошему примеру, Таня тоже легла и сразу уснула. Ей приснилась самая добрая тётя, которая, нацепив на упиравшегося Гурочку Пуппера ошейник с поводком, бесцеремонно волокла его к Джейн Петушкофф. Джейн, в Танином сне слившаяся со сказочной людоедкой, сидела за столом с красной скатертью и, плотоядно облизываясь, ожидала, пока к ней подведут несчастного Гурия. В руках у мадемуазель Петушкофф были нож и вилка. Таня кинулась было к Гурию на помощь, но неведомая сила отбросила её в сторону. Она лежала на земле и беспомощно смотрела, как Джейн, ловко орудуя ножом, уплетает Пуппера без масла и без хлеба.

Таня вскочила и, чтобы не видеть этого ужаса, кинулась в лес. Деревья хаотично бежали ей навстречу. Внезапно впереди, на тропинке, она заметила Ваньку, который удалялся быстрым шагом. «Ванька! Погоди! Не бросай меня!» – закричала Таня. Она мчалась следом, спотыкалась, но никак не могла догнать его. Напротив, как это бывает в снах, её относило куда-то назад. «Пожалуйста, не уходи!» – крикнула Таня снова, поняв, что он сейчас исчезнет. Валялкин обернулся. «Три года! Сказано тебе: три года!» – произнёс он сурово и, шагнув в сторону с тропинки, исчез. Земля втянула его как трясина. Таня закричала.

– Эй! Что с тобой такое? Просыпайся давай! – кто-то потряс Таню за плечо.

Она открыла глаза и увидела блестящую хромированную трубу пылесоса, на которой плясало солнце. Окно было распахнуто. Над ней склонился Баб-Ягун.

Таня рывком села на кровати. Сон и реальность никак не хотели поделить её сознание. Лоб и ладони были мокрые от пота. Пипы и Гробыни в комнате уже не было.

– Чего ты кричала, мамочка моя бабуся? Кошмары? – спросил Ягун.

– Захотелось, – огрызнулась Таня.

Умный Ягун правильно понял её состояние и не стал больше приставать. За это она его и ценила.

– Ясно… – сказал он. – Ты на тренировку-то идёшь? Соловей велел сегодня пораньше явиться. У него что-то важное… А в полдень Медузия с Зуби новичков привезут. Ну, первокурсников будущих. Интересно будет взглянуть. Так что давай!..

– А завтрак?

– Завтрак ты уже проспала. Но догадливый Ягун прихватил пару бутербродов, так что с голоду ты временно не умрёшь. Пошли!

Таня провела рукой по лицу. Ей почудилось, что она стирает липкую паутину скверного сна. Выдвинула из-под кровати футляр с контрабасом и щёлкнула замком. Смычок послушно прыгнул к ней в ладонь.

– Пойдём развеемся! От скверных мыслей нет ничего лучше драконбола, – сказала она.

* * *

Соловей О.Разбойник сидел на раскладном стуле посреди поля и, вытянув больную ногу, наблюдал, как джинны-драконюхи прогуливают сыновей Гоярына. Ртутный и Искристый росли быстро, как на дрожжах. Ртутный вымахал почти со своего папочку, хотя ему не хватало пока его мощи. Это был костистый, неуклюжий, ещё не оформившийся и не вошедший в силу дракон-подросток с длинной шеей и огромными кожистыми крыльями. Он хлопал ими, разбегался и раз за разом упорно пытался взлететь, поднимая с поля тучи песка, однако джинны держали крепко. Они натягивали цепи в разные стороны, осаживая дракона. Куда больше Ртутного они боялись Искристого, чьё молодое пламя обладало кинжальной точностью и невероятным жаром. Именно по этой причине на пасти у Искристого был пламягасительный намордник.

– Дайте полетать! Малыши засиделись! – крикнул Соловей джиннам.

Переглянувшись, драконюхи натянули цепи. Один джинн ловко запрыгнул к Искристому на шею и отстегнул ошейник. С той же ловкостью он перескочил на шею к Ртутному и тоже отстегнул. Ошейники упали. Джинны, спасаясь, бросили цепи и метнулись в разные стороны. Ртутный несколько раз впустую щёлкнул зубами, пытаясь поймать их, а более сообразительный Искристый не стал терять время и взлетел.

Ртутный, поняв, что его ничто не держит, помчался за братом. Соловей О.Разбойник с интересом наблюдал за драконами, оценивая силу и скорость, с которой они кувыркались в воздухе, обмениваясь сильными ударами крыльев.

– Недурно. Лет через двадцать можно будет выставлять на матчи. А ещё лет через пятьдесят войдут в полную силу, – негромко сказал тренер, ни к кому не обращаясь.

Ртутный, так и не догнав стремительного брата, заревел низко и грозно. Гоярын немедленно откликнулся из ангара, мгновенно окутавшегося тёмным дымом. Джинны-драконюхи беспокойно заметались и засвистели, успокаивая Ртутного, чтобы он не искушал больше Гоярына. К счастью, Ртутный уже вновь погнался за Искристым.

Соловей покачал головой. Он давно заметил, что с Гоярыном происходит что-то странное. Дракон постоянно пребывал в ярости, хлестал хвостом по ангару, пытаясь сокрушить его, и отказывался узнавать даже самого тренера.

Не желая рисковать командой, которая могла пострадать от Гоярына, Соловей на тренировках заменил его Искристым. Кроме того, он уже дважды обращался за советом к Тарараху.

– Даже не знаю, что такое на него нашло! Просто в голову ничего не лезет, – озабоченно сознавался Тарарах. – На сглаз не похоже, на магическое бешенство тоже… Они порой после спячки не с той лапы встают, да только вроде как Гоярын в этом году нормально из спячки вышел. Белки глаз хорошие, чешуя вроде тоже ничего… Внешне ничего необычного. Может, чует чего, а? Драконы ж, они многое наперёд чуют, да только сказать не могут.

Через полчаса, когда молодые драконы немного устали и их полёт стал менее стремительным и хаотичным, на поле стали постепенно собираться игроки взрослой команды. Так теперь называли старую команду Тибидохса, чтобы отличать её от юношеской. Юношеская команда была составлена из самых перспективных, с точки зрения Соловья, учеников младших курсов Тибидохса, которые со временем должны были сменить пятикурсников.

Первым, поигрывая летающей шваброй, как денди тросточкой, на поле появился блистательнейший Жора Жикин, окружённый дюжиной поклонниц, в основном второго и третьего курсов. Девицы постарше обычно разочаровывались в нём, переболев Жорой, как ветрянкой или краснухой. Малолетки же толкались и шипели друг на друга, однако делали это тихо, чтобы не раздражать Жору.

Едва смуглый красавец Жикин поворачивался к ним, вся его свита разом улыбалась. Жора переводил взгляд на ясное небо и утверждал, что собирается дождь. Сообразительные девицы кидались спасать кумира с неумело наколдованными зонтиками. Кроме того, они считали, что Жикин лучший игрок команды Тибидохса. Собираясь вечером в чьей-нибудь комнате, они часами разглядывали его оживающие фотографии. На фотографиях, когда-то делавшихся для рекламного проспекта, который Лысая Гора грозилась проплатить, но так и не проплатила, Жикин красовался на швабре. Его правая рука с пламягасительным мячом была геройски занесена над головой. В каком-то метре от Жоры распахнул жуткую пасть дракон бабаев.

«Не правда ли, он просто милашка? Не какой-нибудь Пуппер или Ягун! Рядом с нашим Жорочкой они просто уроды!» – утверждала девица лет двенадцати.

«А почему тогда вся слава достаётся им и Гроттерше?» – спрашивала другая, более трезвомыслящая поклонница.

«Потому что наш Жорочка скромный. Он, конечно, забрасывает не слишком много мячей, а всё потому, что предпочитает благородно отдать пас и уступить свою славу другому. Но вообще-то своим присутствием на поле он создаёт атмосферу. Понимаете, атмосферу!.. Треть зрительниц приходит исключительно ради нашего Жорочки, хотя никогда в этом не сознается!»

Обнаружив, что из взрослой команды он случайно пришёл первым, Жикин стушевался и попытался не попасться на глаза Соловью, но с такой толпой сопровождения это было сложно.

– О, Жорик! Почти что вовремя! Наше вам с хвостиком! Ну-ка подойди! – приветствовал его Соловей.

Жикин трусливо приблизился. Девицы тащились за ним.

– Ну что скажешь? Я вижу в твоих глазах рвение тренироваться до потери пульса, не так ли? – лукаво продолжал Соловей.

Жорик сглотнул и незаметно попытался спрятаться за швабру. К сожалению, это оказалось технически невозможным. Пышущий здоровьем Жикин мало походил на дистрофика. Сообразив это, он вздохнул и оставил швабру в покое.

– Э-э… Ну да. Я готов, – сказал он, тревожно косясь на Искристого и Ртутного.

– Чудесно! – продолжал Соловей. – Я не сомневался в твоей решимости! Будь любезен, сделай двадцать мгновенных перевертонов! После перевертонов сразу переходи на виражи…

Жикин побледнел. Перевертоны и виражи были именно теми манёврами, которые он ненавидел больше всего на свете.

– Жорочка будет делать перевертоны! Вот это да! Можно мы посмотрим? – воодушевились девицы.

Жикин резко повернулся и посмотрел на них с раздражением, мягко переходящим в озверение.

– Нельзя! Сказано вам «нельзя!» Подождите меня в парке! – отчётливо сказал он.

– Ну почему? Мы так хотим! Умоляем, ради нас! – нетерпеливо закричали девицы, бросаясь к Соловью. Они были уверены, что это он, Соловей, не позволяет им любоваться лётными подвигами их кумира.

О.Разбойник прищурился и намеренно выдержал паузу, ощущая, как Жикин обливается потом.

– Вообще-то не положено, но… хм… шут с вами, только сидите тихо! И не забывайте считать перевертоны!

– Ах, спасибо, спасибо, добренький дядя Соловейчик! Вы нас и не заметите! Вы такая лапочка! Можно вас поцеловать? – воодушевились девицы и стали гроздьями повисать у Соловья на шее.

– Э! Позвольте вас перебить!.. Я не согласен! – вежливо сказал Жикин.

Девицы продолжали шуметь и целовать Соловья.

– Позвольте вас перебить! – повторил Жикин на тон выше.

Теперь в его голосе определённо слышалось, что с куда большим удовольствием он перебил бы назойливых тараторок из крупнокалиберного пулемёта.

Девицы, не слушая, кинулись на трибуны, собираясь оттуда, как с насеста, любоваться Жорой. Расстроенный Жикин обречённо полез на швабру, собираясь разбиться вдребезги, однако был спасён от позора появлением Кати Лотковой и Демьяна Горьянова. Заметив, что внимание Соловья переключилось на них, Жикин торопливо взлетел и стал выписывать на швабре безобидные восьмёрки, не имеющие ничего общего с мгновенным перевертоном, но зато вполне безопасные для формы его носа. Поклонницы, мало понимающие в магическом пилотаже, были довольны и этим.

– Ах, какие перевертоны! Гроттерша делает их иначе, а всё потому, что не умеет! Нам сам Жорочка сказал! – восклицали они.

Катя Лоткова несла за ручку пылесос «Грязюкс», на ободе которого покачивалось множество амулетов и талисманов. За Лотковой угрюмо шествовал Демьян Горьянов. Вид у него был такой кислый, что трава, на которую он ступал, желтела, а песок покрывался плесенью.

– Лоткова, а Лоткова! Дай я твой пылесос понесу! – бубнил Горьянов.

– Ты его сглазишь! Свой неси! – упрямилась Катя.

– Не сглажу! Дай!

– Слушай, Демьян, остынь! Ты и не захочешь сглазить, а сглазишь! И вообще, ты улыбаться когда-нибудь пробовал?

Горьянов вздохнул.

– А то! Пробовал. Пятнадцатого числа прошлого месяца.

– Серьёзно? Что это на тебя нашло?

– Сам не знаю. Что-то шло-шло и меня нашло. Вышел я в парк, посмотрел на небо и подумал: какое фиговое небо! И солнце тупое, мутное! Потом я посмотрел на траву и подумал: какая идиотская трава!.. И тут меня осенило: наверняка в этот дурацкий день кто-нибудь где-нибудь помрёт! И тут мне стало смешно, хорошо, и я улыбнулся. Даже не просто улыбнулся. Я ржал, как безумный, целых полчаса!

Катя остановилась.

– Постой! Когда это было? Это не тогда вода в пруду завоняла, пошёл чёрный дождь и чайки на побережье сдохли?

Горьянов обиженно заморгал.

– Если ты всё знаешь, Лоткова, зачем спрашиваешь? Так дашь свой пылесос нести или нет?

– Ты угадал. «Или нет», – сказала Катя.

Почти сразу за Лотковой и Демьяном прибыл Семь-Пень-Дыр. Он был рассеян и пребывал в размышлениях по поводу финансовых комбинаций.

«Как бы мне ухитриться получать долг с процентами раньше, чем я даю деньги? То есть, скажем, вы хотите занять у меня четыре зелёные мозоли. Отлично! Вы отдаёте мне сегодня четыре плюс две мозоли сверху. Итого шесть. А уже завтра… ну в крайнем случае послезавтра я даю вам те четыре, которые вы хотели занять… Или, скажем, другая схема, более рабочая… Из четырёх мозолей, которые вы просите в долг, я сразу вычитаю две мозоли своих процентов. Итого: две даю на руки и ещё четыре – долг», – плотоядно размышлял Семь-Пень-Дыр.

– Эй, банковский деятель, кончай мечтать! Мечталка поломается от перегрузки! – крикнул ему кто-то.

Семь-Пень-Дыр сердито обернулся. В десятке метров за ним шёл Баб-Ягун, тащивший, кроме своего пылесоса, ещё и контрабас Тани.

– А ты не подзеркаливай, папочка своей бабуси! О чём хочу, о том мечтаю! – огрызнулся Семь-Пень-Дыр.

– Ну мечтай! Мечты вообще самое светлое, что есть у человека, а ты их опошляешь, – сказал Ягун.

Таня приотстала, заинтересовавшись поведением Искристого, который выдыхал пламя короткими струями, похожими на огненные плевки. Такая система обстрела гораздо эффективнее, чем быстро угасающий «огненный вал», на который дракон в несколько секунд тратил всё дыхание и вынужден был широко распахивать пасть для очередного вдоха. В режиме «огненных плевков» обстрел – хотя менее интенсивный – вёлся постоянно, пасть же дракона оставалась закрытой и недосягаемой для мяча. Искристый определённо делал успехи и вообще, как боевой дракон, был гораздо опаснее своего сильного, но глуповатого братца Ртутного.

– Ишь, как странно раскладывается колода! К Искристому отошёл весь ум Гоярына, а к Ртутному его мощь! Нет чтобы к одному и всё вместе! Такой бы славный дракон получился, хоть против сборной Вечности его выставляй! – вслух подумал Соловей О.Разбойник, который, как и Таня, внимательно наблюдал за молодыми драконами.

Рита Шито-Крыто и здесь оказалась в своём репертуаре. Поленившись идти пешком, она материализовалась в воздухе перед носом у оцепеневшего от такой наглости Ртутного. Пока глуповатый дракон соображал, проглотить ли ему Риту целиком или частично, Шито-Крыто ловко спикировала на своей гитаре с прицепом и спрыгнула на песок рядом с Соловьём О.Разбойником.

– Моё почтение тренерскому составу! – сказала она.

Соловей неодобрительно зыркнул на неё своим единственным глазом.

– Ритка, попомни мои слова! Привычка к телепортации никого ещё не доводила до добра! Когда-нибудь, телепортировав, ты обнаружишь, что вокруг тебя сплошная скала или океанские глубины…

– Что я, не знаю, где океан? – возразила Ритка.

– Хорошо, даже не океан. Достаточно случайно материализоваться в том месте, где пролетает птица. Ты не первый маг, сгинувший подобным образом!

– Я очень осторожна! Со мной такого не случится! – сказала Рита.

– Надо же какое совпадение! Три четверти обитателей Потустороннего Мира, попавших туда раньше срока, были очень осторожны! Крайне осторожны! – едко произнёс Соловей.

Волоча за хвост тяжеленное чучело крокодила, на поле появилась маленькая, но сосредоточенная Маша Феклищева – единственная девчонка, которая, подходя по возрасту юношеской сборной, играла во взрослой. Соловей связывал с ней большие надежды, хотя вслух высказывал это только Тарараху. С Машей же, следуя своему правилу не перехваливать, был суров и придирался к ней больше, чем к остальным.

– Молодец Феклищева! Роста ноль, руки слабые, очки как лупы, зато отваги вагон и драконов чувствует как родных! Ещё бы ей ощущение полёта, как у Таньки, – цены б девахе не было! – говорил он питекантропу.

– Так ты потому её на этого норовистого крокодила посадил? Её ж на нём и не видно! – ухмылялся Тарарах.

– То-то и оно, что поэтому. Пускай помучается. Научится с крокодилом управляться – потом на пылесосе ей вообще делать нечего будет, – кивал Соловей.

Последней на тренировку пришла Лиза Зализина, державшая под мышкой часы с кукушкой.

– Здравствуй, Танечка! Здравствуй, Танюсечка! Как ты спала ночью? Мягкая ли была подушечка? А одеяльце? Шторки Чёрные тебя не душили? – спросила она приторным голосом.

– Зализина, не устраивай истерику! – буркнула Таня.

– Какая истерика? Ты что, бредишь?.. Я просто сказала: здравствуй, солнышко! Здравствуй, золотце! Здравствуй, кисочка! Как тебе Ванечка Валялкин? Совсем ты его заела, дрянь такая, или только собираешься?

В тоне Зализиной появилось нечто маниакальное. Взгляд её буравил Таню с такой ненавистью, что у Гроттер кишки по часовой стрелке закручивались.

– Лиза, сделай мне большое человеческое одолжение! Отойди от Гроттер шагов на десять! – велел Соловей О.Разбойник.

Лиза неохотно подчинилась, на прощание одарив Таню ещё одним красноречивым взглядом.

– Странное дело, как сильно эти девчонки ухитряются друг друга ненавидеть! Прям песок от ненависти плавится! Вот я, например, Горьянова тоже терпеть не могу, но чтобы так, как Зализина Таньку! Я прост как табуретка! Подрался – помирился, вот и весь разговор! На такую ненависть у меня и батареек бы не хватило! – сказал Жикину, который давно уже опустился на поле, Баб-Ягун.

– О дочери Евы! Коварство имя вам! Я бы скорее согласился родиться в следующей жизни гремучей змеёй, чем девчонкой! – понимающе проговорил Жора и закатил глаза.

– Змеёй, говоришь? И не надейся! Змеёй буду я. А ты, Жика, в следующей жизни родишься горным бараном! Или, точнее, козлом! Винторогим! – сказала Рита Шито-Крыто, внезапно возникая рядом и таинственно наклоняясь к Жикину.

– Ты что, подслушивала? Почему козлом? – не включился Жора.

– Они такие же самовлюблённые болваны! – сказала Шито-Крыто и удалилась в своей непредсказуемой манере.

Жикин проводил её задумчивым взглядом.

– Блин, злопамятность какая! Ну не хотел я тогда на свидание опаздывать. Случайно так вышло! – буркнул он.

* * *

Тренировка была просто чудовищно сложной. Соловей принадлежал к той породе беспокойных тренеров, которые пребывают в состоянии вечного эксперимента так же, как иные лопухоиды находятся в состоянии непрерывного гриппа. Он разбил команду на тактические пары и заставил выполнять сложные фигуры, отдавая пас в высшей, непредсказуемой для противника точке траектории. Сначала ни у кого ничего не получалось. Даже у Тани мяч летел совсем не туда, когда она бросала его в той самой высшей, замирающей точке. Встречный ветер не пускал из груди дыхание, от скорости трибуны смазывались, а поле внизу казалось не крупнее ладони. К тому же нередко мяч приходилось отсылать в положении, когда во время мёртвой петли небо и земля коварно менялись местами и соскальзывающие колени едва держались за контрабас.

Сердитому Демьяну Горьянову, которого Соловей по туманным для Тани причинам назначил ей в напарники, всякий раз приходилось гнаться за ускользнувшим мячом непонятно куда.

– Гроттер, ты вообще в состоянии хоть куда-нибудь попасть? Тебе очки выписать? Ты не стесняйся, скажи! – вопил Горьянов.

Под конец Таня сообразила, что делает ошибку, пытаясь бросить мяч. В высшей точке траектории мяч следовало просто ронять, придавая ему направление и добавляя заклинание заговорённого паса.

Труллис-запуллис! – шепнула она и, проверяя своё предположение, совсем без силы пустила пламягасительный мяч в направлении Горьянова.

Попала она или нет, она не видела. Таня только осознала, что мяч куда-то просвистел, а в следующую секунду ей уже пришлось выходить из виража. Когда небо с землёй вновь послушно встали на свои места, Таня обнаружила, что Горьянова в воздухе нет. Удивлённая, она снизилась. Демьян, зелёный от злости, медленно покачивался на платке-парашюте, а из песка надгробным памятником торчала труба его пылесоса.

– Ну как тебе пас? – подлетая, спросила Таня у Горьянова.

Демьян молча отвернулся, а вскоре, откопав пылесос, попросил Соловья больше не ставить его в пару с этой психованной.

– А с кем тебя поставить? Хочешь с Феклищевой? – с издёвкой предложил Соловей.

– Только не с Машкой! У неё крокодил какой-то неадекватный. Я ему не нравлюсь! Лучше уж с Лотковой! – с мечтательным блеском в глазах сказал Горьянов.

– Ага. Чтоб у неё русалочья чешуя в пылесосе протухла! Горьянов, держись от Катьки подальше, если не хочешь, чтобы твоя фамилия стала говорящей! – заявил Баб-Ягун.

– Ой, как страшно! У меня коленки от страха стучат! – сказал Горьянов, однако к идее работать в паре с Лотковой больше не возвращался.

Завершилась тренировка небольшой игрой – старая команда Тибидохса сражалась против новой. Играли по упрощённым правилам. Каждый мяч засчитывали по одному очку, а магия мячей была сильно ослаблена из опасения повредить молодым драконам. Чтобы хоть как-то уравновесить силы, Соловей отдал старой команде бестолкового Ртутного, глотавшего мячи просто от жадности, воротами же юношеской сделал сообразительного Искристого.

Примерно через час матч завершился со счётом три : два в пользу более опытной команды. Мячи в пасть Искристому забросили Семь-Пень-Дыр, Таня и Жора Жикин. Жикин, в кои-то веки сам забивший, гордился этим до чрезвычайности – так, что забыл развернуть швабру и едва не впечатался в магическую защиту поля. Кое-как усидев, он бросил быстрый взгляд на трибуны, проверяя, не просмотрели ли его поклонницы столь блистательный момент. Поклонницы, в очередной раз убедившиеся в величии своего кумира, прыгали и вертелись на скамейках, точно покусанные оводами. Некоторые на радостях обнимались. Другие хохотали. Одна рыдала в голос. Правда, вскоре выяснилось, что причина слёз была иной. Проглотивший мяч Искристый напомнил впечатлительной девушке её сиамского котика, который точно так же четыре года назад подавился хвостом от селёдки.

Из двух мячей, заброшенных юношеской сборной, лишь один был красивым. Его провёл одиннадцатилетний Боря Горлопуз, стремительным рывком обыгравший защиту. Второй мяч голодный Ртутный проглотил по недоразумению вместе с Лизой Зализиной, игравшей в его же команде. Что касается самой Лизы, то она в этот момент изрыгала проклятия «родненькой Танечке» и смотрела в другую сторону.

Матч закончился. Все спустились и, сложив магические инструменты, обступили тренера. Они ожидали, что, как это обычно бывает, начнётся разбор. Однако Соловей даже не стал ругать тех, кто сегодня играл из рук вон плохо. Вместо этого он с загадочным видом молчал, наблюдая за джиннами, которые загоняли в ангары сыновей Гоярына.

– Не расходитесь! У меня для вас сообщение, самое идиотское сообщение из всех, которые мне приходилось в последнее время делать! – ворчливо сказал Соловей, когда ворота ангаров наконец захлопнулись за Ртутным и Искристым.

Баб-Ягун толкнул Таню локтем.

– Через двадцать семь дней назначен матч-реванш с невидимками, к которому мы готовы точно так же, как курица готова к трансатлантическому перелёту. Это раз. И два. Как бы ни закончился матч, через две недели после него Таня Гроттер и Баб-Ягун отправляются в Магфорд, – сердито продолжал тренер.

– С какой это радости? Почему они, а не я? – ревниво спросил Семь-Пень-Дыр.

Соловей с хладнокровием пропустил его вопрос мимо ушей.

– Целый месяц Таня и Ягун будут жить и тренироваться вместе с командой Магфорда, а затем в её составе примут участие в матче со сборной мира. Все решения принимались на Лысой Горе, в спорткомитете. Вчера туда вызывали Сарданапала. Его и меня поставили перед фактом.

– Но ведь сборная мира она уже… того… в Потустороннем мире? – суеверно спросила неопытная Маша Феклищева.

Сборная мира того? Это сборная вечности того!.. Улавливаешь разницу? А сборная мира она не того, а очень даже сего! – захохотал Семь-Пень-Дыр.

– Спасибо, что объяснил, старичок! С меня проценты с копеечки, и можешь оставить себе всю сдачу! – отвечала ему языкастая Маша.

Таня поспешно соображала. В первую секунду, когда она услышала своё имя, ей почудилось, что она сорвалась с контрабаса во время мгновенного перевертона и теперь падает неизвестно куда, без всякой надежды нашарить платок-парашют или произнести Чебурыхнус парашютис форте.

– Матч с невидимками? Так, значит, к нам приезжает… – услышала она свой замирающий голос.

– Да, кисонька, да, радость моя бриллиантовая, Пупперчик твой приезжает! Ванечка будет просто счастлив! На седьмом небе! Мало ты его мучила, пигалица, мало жизнь ему заедала… Добьёшь человека, а сама к Пупперу учешешь! Скатертью дорожка! Сквозняк тебе в хвост! Ути-пути! – с ненавистью прошипела Лиза Зализина.

Зализина была вся в слизи. От неё неважно пахло плохопереваренным драконьим кормом, так как её только что извлекли из желудка у Искристого.

– Зализина, думай что хочешь. Только встань вон там, чтоб ветер в другую сторону дул, а то меня стошнит! – брезгливо попросила Таня.

Лиза вскипела и определённо вцепилась бы ей в волосы, если бы между ними не вырос Баб-Ягун.

– Лизка, остынь! Я Таньку хорошо знаю. Она мирный человек, но её бронепоезд стоит на запасном пути. Ещё десять фраз, и тебя придётся оттирать тряпочкой от магического барьера. И вообще чего-то я недопонимаю. С какой радости невидимки согласились на реванш? А потом ещё, чтобы и нас к себе приглашать? Мы, конечно, классно играем, но можно было найти кого получше!

Соловей ухмыльнулся.

– Насчёт кого получше, ты мудро подметил. Приглашают не только вас. Ещё кое-кого из оборотней, полярных духов, бабаев. Естественно, лучших, у кого есть шанс усилить команду Магфорда настолько, чтобы она не спасовала перед сборной мира. И, Ягун, это тебя касается – в основной состав Магфорда берут только Гроттер. Ты, Ягун, будешь в запасе. Не исключено, что поле тебе придётся созерцать издали или в голубых мечтах.

– Лучше просто в мечтах, – поспешно уточнил Ягун. – А как же самая добрая тётя? Как же она допустила, чтобы Таньку пригласили в Магфорд к Гурику?

Тренер пожал плечами.

– Вот уж не знаю! Думаю, всё решили в Магществе, не спросив её мнения. Да и тренер Магфорда не захотел упускать Таньку. Всё-таки в драконболе она… хм… чуток соображает… – Тут Соловей на мгновение озадачился, чтобы даже случайно не изменить своим правилам и не похвалить Таню.

* * *

С тренировки Таня возвращалась в большой задумчивости. Она шла в зыбком тумане своих надежд и опасений, а мимо медленно проплывали берёзы и беседки Тибидохского парка. Поэтому, когда перед ней выросли каменные башни подъёмного моста Тибидохса, Таня остановилась в замешательстве. Она попросту не помнила, как дошла сюда.

Здесь же, у рва, толпились другие игроки взрослой сборной Тибидохса, добравшиеся до моста раньше. Вначале Таня не поняла, чего они ждут и почему не заходят в Тибидохс, а потом сообразила: мост был поднят. Среди драконболистов Таня заметила Пипу, Гуню Гломова и Гробыню, которые возвращались из парка и были остановлены подъёмным мостом.

Баб-Ягун, благородно тащивший её контрабас и потому приотставший, нагнал основную группу.

– Мамочка моя бабуся! Интересно, какой… э-э… без комментариев… гений додумался поднять мост? – поинтересовался он.

– Может, Пельменник? – предположил Горьянов.

– Сокровище моё! Запомни один раз и до склероза! Пельменник максимум до чего может додуматься самостоятельно, это не ковырять секирой в носу, да и то потому, что секира казённое имущество, которое надо беречь. Всё остальное он делает исключительно по приказу кого-нибудь из преподов. Взятки же берёт по воле желудка, – отвечал Ягун.

Высоко в небе загрохотал гром. Что-то плеснуло и разбежалось белыми кругами. Точно камень бросили в небесную синь.

Грааль Гардарика сработала! – сказала Гробыня.

Никто не ответил. Это и так было очевидно. Все стояли и смотрели вверх. Вскоре, снижаясь по спирали, над озером появилась длинная деревянная скамья. С одного её края сидела Медузия, с другого – Великая Зуби. Между ними мелькали детские головы. Дети сидели, вцепившись в скамейку, и со смесью страха и любопытства озирались по сторонам.

Первыми их заметила Лиза Зализина.

– Это что за мелочь? Детский сад, что ли, гробанули? – презрительно поинтересовалась она.

– Лапочка, а ты подумать не пробовала? Иногда, знаешь ли, помогает! Это первокурсники! Недавние лопухоиды, у которых наши преподы обнаружили способности к магии. Им сейчас десять-одиннадцать лет, я полагаю, – откликнулась Гробыня.

Она извлекла откуда-то бинокль и направила его на первокурсников.

– Двадцать… двадцать один… – считала она. – Странно, что новичков так рано привезли. Обычно их в конце августа доставляют. А тут – раз, и весной. Тупо как-то! Прежний первый курс ещё не до конца отучился!

– В лопухоидном мире становится всё больше магии. Тревожно много магии. Ещё немного, и скрывать это станет невозможно. Соответственно, изымать одарённых детей и доставлять их в магические школы приходится чаще, чем прежде. Моя бабуся дня три назад сказала, что на Лысой Горе всерьёз обсуждают, не следует ли увеличить число российских волшебных школ, или разумнее будет достроить Тибидохс, – знающе проговорил Баб-Ягун.

– Ну и откуда у лопухоидов переизбыток магии? Магия не может взяться ниоткуда. Ничто не возникает из ничего. У магии должен быть источник, – с подозрением спросил Горьянов.

– Демьян, умоляю, отвернись, или у меня завтрак в желудке прокиснет… – поморщился Ягун. – Я не знаю, откуда взялась лишняя магия. Бабуся об этом не очень-то распространяется. Только мельком сказала, что это может быть связано со стражами света и тьмы… и с Мефодием, что ли, каким-то.

– Мефодием Буслаевым, – сказала Таня.

– Ты что, его знаешь? – удивился Ягун.

– Не-а… Сарданапал что-то когда-то упоминал, а дальше пошли непонятки. И Сарданапал молчок, и этот парень Буслаев ни гугу. Однако мне всё равно тревожно. Есть ощущение: что-то где-то происходит, но вот что и где? Тут моя интуиция молчит, – пожав плечами, сказала Таня.

Скамья опустилась на небольшую площадку с той стороны подъёмного моста и зависла в воздухе в полуметре от земли. Вначале спрыгнула Зуби, за ней Медузия, а за ними горохом посыпались дети.

– Ни фига себе лебеди! Воробьи какие-то! – сказал Семь-Пень-Дыр.

Гуня Гломов хмыкнул, точно кашлянул в бочку.

– Ага! Какие-то они совсем дохлые! Мелкое пошло поколение!.. Хотя вон тот парнишка с красной рожицей ничего, крупненький! Смотрите, пытается Ржевскому кулаком в нос врезать! Прям так, с ходу, за здорово живёшь! Призраку, понятное дело, ничего, но парень-то как старается!..

– Будущий Гуня! – хихикнул Жикин, но хихикнул осторожно, с необходимой долей такта, чтобы не разозлить Гломова, а, напротив, польстить ему. Однако он просчитался.

Гуня с неумолимой неторопливостью танковой башни повернулся к Жикину. Тот на всякий случай втянул голову в плечи.

– Ну я не я – это время покажет. А задатки да, есть, – важно согласился Гломов и отвернулся с такой же неторопливостью.

Зубодериха с другой стороны рва что-то скомандовала, и дети послушно стали строиться парами.

– А знаете, что самое грустное? – вдруг сказала Рита Шито-Крыто.

В голосе у неё прозвучала такая искренняя печаль, что все невольно повернулись к ней.

– Самое грустное, что этих малявок набрали на наши места! Они займут наши комнаты в Тибидохсе, когда мы отсюда уйдём. Они – это мы. Только уже другие… – продолжала Рита.

– Без паники, Шито-Крыто! Никуда мы отсюда не сваливаем, пока что! Ещё есть три года магспирантуры! – заявил Баб-Ягун.

– Не у всех. Конкурс высокий! И мест гораздо меньше, чем нас… – с опаской процедил Семь-Пень-Дыр.

Гробыня мило улыбнулась. Верхняя губа у неё сегодня была ядовито-сиреневой, а нижняя – чёрной с блёстками. Гробыня продолжала свои эксперименты с экстремальной косметикой.

– Всё в этом мире поправимо, Дыр. Существуют отличные медленные яды. Ты ещё не раздумал поступать? Приходи сегодня ко мне! Чайку попьём! – пригласила она нежно.

Пень тревожно засопел.

– А я приглашена на чай? Я приду со своей заваркой! – встряла Шито-Крыто.

Среди старшекурсников Тибидохса она считалась лучшей по ядам и противоядиям. Да и в сглазах была неплоха. Недаром у Великой Зуби она была любимой ученицей. Разумеется, Гробыне не улыбалась перспектива состязаться с Риткой.

– Ты в пролёте, Шито-Крыто! Все яды только для моего любимого Дыра! – сказала она с беспокойством.

Ритка хотела ответить, но внезапно была отвлечена чем-то, происходящим по ту сторону рва.

– Опс! А это ещё что за акселератихи? Если это первокурсники, то я африканская принцесса! – напряглась вдруг Шито-Крыто.

– Какие акселератихи? – щурясь, спросила Лиза Зализина.

– Да вон те две! С ними ещё парень! Им уже лет по шестнадцать, не меньше! Куда ты смотришь, Лизон? Тебя что, надо взять за уши и навести на цель, как перископ?

– Не, я уже вижу. Но там Ванечки нет, – рассеянно сказала Зализина.

Ритка посмотрела на неё с состраданием.

– Умничка! Суть ты уловила: Валялкина там нет. Остальное детали, – заметила она.

* * *

Грааль Гардарика ещё раз сработала. Невидимый купол, скрывавший магический остров, раздвинулся. Рядом с мостом опустились три ступы. Их антикварный вид немедленно дал Ягуну повод пошутить, что кто-то гробанул магическую свалку в котловане вулкана на Мёртвом острове.

Из ступ выбрались две девушки – одна скуластая, с высоким лбом и двумя косами разных цветов – синей и зелёной. Другая – небольшая, гибкая и подвижная. Высокая девушка ещё была в ступе, а маленькая уже разговаривала с Великой Зуби. Волосы у неё были огненного цвета, который то и дело менялся от тускло-рыжего до золотистого. «Двухнедельный магический окрас. Ранее срока смывается только слезами лешего или родниковой водой с молодой крапивой», – профессионально определила Склепова.

Из третьей ступы выпрыгнул парень лет семнадцати, длинноволосый, смуглый и большеротый. Двигался он очень уверенно и одновременно расслабленно. Рюкзак с его вещами, прилетевший на Буян самостоятельно, не шелохнувшись, висел в воздухе чуть выше плеча хозяина. Это говорило о высоком уровне владения магией. У первокурсников, недавно научившихся заговаривать предметы на полёт, они обычно болтались в воздухе, падая, едва от них отводили взгляд. Этот же рюкзак висел как вкопанный, хотя парень даже не оглядывался на него. Под мышкой у новичка была большая папка, которую обычно носят художники. В руке он держал длинную бамбуковую трость.

– И чего они сюда припёрлись? Особенно эта мелкая расфуфырилась! Прям: мам, купи попугая! Не могу смотреть на это уродство! – заявила Гробыня, продолжавшая критически изучать девушек.

Таня с сомнением посмотрела на Склепову. На её взгляд, сама Гробыня была одета в сто раз более броско. Чего стоил один вырез на животе, демонстрирующий небольшую серебряную висюльку в форме черепа, которая закрывала Гробыне пупок. Серьгой Склепова обзавелась на Лысой Горе, а потом осознанно доводила Поклёпа до белого каления. Завуч объявил пирсингу и татуировкам войну и боролся с ними до тех пор, пока его собственная Милюля не проколола хвост в четырёх местах и не стала, будто этого было мало, носить кожаный ошейник с серебряными шипами. Получив в спину такой удар, Поклёп мигом присмирел и отстал от Склеповой.

– А вот парень новый ничего! И плечики на месте, и осанка приятная. На сто пудов знает, что мы на него смотрим, а не напрягается, естественно себя ведёт. Другой бы уже или зажался, или грудь бы выпятил. Ходил бы, как качки по пляжу, над которыми народ ржёт. Всё-таки люди, когда на них глазеют, ведут себя как последние болваны… А вот зачем ему, интересно, трость? И эта папка? Он что, художник? – продолжала Склепова.

Если Гробыне не понравились девицы, зато понравился парень, то с Гуней Гломовым всё произошло строго наоборот. Девицы не вызвали у него особого отторжения, а вот парень пробудил в Гуне хищные инстинкты. Ни слова не говоря, Гломов внимательно посмотрел на свой кулак, ухмыльнулся и бочком подошёл к мостику, с нетерпением дожидаясь, пока он опустится.

Тем временем новички уже о чём-то разговаривали с Великой Зуби. О чём они беседовали, можно было только догадываться, потому что слова через ров не долетали. Потом Зуби закивала и сделала ладонью жест, который делают гомосапиенсы, когда извиняются и просят немного подождать.

– Опс! – сказала Ритка Шито-Крыто, все всегда замечавшая первой. – Смотрите, кто там поблизости крутится! Верка Попугаева! Ну теперь я за русскую разведку спокойна! Верка всё разнюхает! Вплоть до того, был ли хомячок у троюродного племянника евойного дедушки и любили ли их мамы вареный лук.

Наскоро пересчитав, Великая Зуби и Медузия увели озирающихся детей в Тибидохс. Малышня жалась и с тревогой поглядывала на одетого в шкуру циклопа Пельменника, который, нетвёрдо сидя на камне со вчерашнего перепоя, обрубал себе секирой кривые жёлтые ногти. Таня отлично понимала, что сейчас чувствуют новички. Она ещё не забыла, что испытала пять лет назад, когда из семи пересекающихся радуг, как из морской пены, соткался зелёный остров, на котором лежала каменная черепаха с огромными башнями.

Шестнадцатилетние девушки и парень с бамбуковой тростью пока оставались с той стороны моста у своих ступ.

– Эй, Пельменник, опускай мост! – нетерпеливо крикнул Баб-Ягун.

– Не положено, чтоб мелкий народ не затоптали. Приказ такой, – меланхолично отвечал циклоп.

– Так малышня уже ушла, – отвечал Ягун.

Пельменник повертел головой, убедился, что Ягун прав, и, отложив секиру, опустил мост. Первым на другую сторону ринулся Гуня, за ним все остальные.

– Пароль! Без пароля шпиёнам не положено! – потребовал Пельменник, по привычке преграждая им дорогу.

– Дохлая русалка! – сказал Гломов.

– Нет, не «русалка». Другая какая-то фигня! – сказал Пельменник, на физиономии которого явно прочитывалось, что он сам не помнит ни пароля, ни отзыва. – Ладно, проходь! Но чтоб в последний раз! – буркнул он, отходя в сторону.

Ритка Шито-Крыто сразу устремилась к Попугаевой и за рукав оттянула её в сторону.

– Ну, рассказывай! Только не говори, что ничего не знаешь! Я видела, как ты рядом с Меди крутилась!

– Может, я про пчёлок спрашивала? Или про экзамены? – едко предположила Верка.

– Попугаева, ты меня знаешь! И я тебя знаю! Не буди во мне кобру!

Верка вздохнула и сдалась.

– Ладно. Их зовут Лена Свеколт и Жанна Аббатикова. Свеколт – та, что повыше, с разными косами.

– А парень?

– Глеб Бейбарсов. Симпатичный, правда?

– Хм… Ничего… Откуда они такие великовозрастные взялись? Магия, что ль, только сейчас пробудилась?

– Не-а, не потому… Они несколько лет были на воспитании у какой-то ведьмы, – небрежно уронила Попугаева.

– Как так?

– Да так. Где-то на Алтае жила тёмная ведьма. Чудовищно сильная тёмная ведьма. Из этих – старой закалки: ступы, травы, коты. Уединённо жила. О ней не знали ни в Магществе, ни на Лысой Горе. Она всех презирала и не шла ни с кем из своих на контакт. Даже на шабаши не летала.

– Полный бред! Магию нельзя скрыть. Даже если её не проявлять – можно засечь, – заявила Ритка.

– Тебе виднее, Шито-Крыто. Если всё бред, я могу дальше не бредить, – насмешливо сказала Попугаева.

– Нет уж, бредь дальше.

– Вот спасибо!.. Так вот, эта тёмная ведьма серьёзно занималась вуду и некромагией.

– Некромагия запрещена. И вуду тоже.

– Думаешь, бедная наивная старушка об этом не знала?.. Да она такие штуки там у себя мутила, что Чумиха отдыхает. Несколько лет назад ведьма ощутила, что скоро умрёт. По-настоящему сильным ведьмам это известно заранее. Но тёмные ведьмы не могут умереть просто так, не передав никому своего дара.

– Ага, знаю. Иначе их агония будет длиться целые столетия и даже в Потустороннем Мире они не обретут покоя, – кивнула Ритка.

– А так как дар у неё был огромный, такой, какого один человек не вместит, она нашла учеников. Им было тогда лет по десять-одиннадцать. У них были не то чтобы магические способности, а так… задатки. В Тибидохс их бы точно не взяли. Но старуха ухитрилась их развить и передала им свой дар до капли. Всем троим. А недели две назад ведьма умерла…

Верка Попугаева внезапно прервалась и вскинула голову. Её нос беспокойно задвигался. Она явно унюхала что-то интересное. Проследив её взгляд, Ритка обнаружила, что в воздухе давно пахнет дракой.

Гломов бесцеремонно подвалил к Глебу Бейбарсову и, ткнув каменным пальцем ему в грудь, спросил:

– Ты чё тут, блин, стоишь, а?

– Не мог бы ты объяснить, почему тебя так волнует положение моего биологического тела в пространстве? – подчёркнуто вежливо отвечал Бейбарсов.

Он смотрел на огромного Гуню без страха, насмешливо щурясь. Глаза у новенького были тёмные, без блеска. В зрачках ничего не отражалось. Очень странные глаза. Гуне они совсем не понравились. И ответ на конкретный вопрос тоже. Вежливость, с точки зрения Гломова, была верным признаком слабости. И вообще Бейбарсов Гломову ну о-о-о-очень не показался.

– Колбасы переел? А чего тогда колбасишься? Ты мне тут под Шурасика не канай! Чего это у тебя? Комиксы, что ль, рисуешь? Дай позырить! – продолжал Гуня, протягивая руку к папке, которую Глеб продолжал держать под мышкой.

– Это не комиксы, это мои рисунки. Я их редко кому показываю. Я попросил бы их не трогать, – сказал Бейбарсов, отводя Гунину руку от своей папки.

– Да? Не трогать? Может, ты меня голым нарисовал, а теперь трясёшься, что я тебя вычислил? – с издёвкой спросил Гуня.

– Маловероятно. Меня не интересуют заборная живопись и заборные типажи, – в своей спокойной манере отвечал новенький.

Некоторое время Гломов переваривал ответ, пока наконец до него не доехало, что его поставили на место.

– Ну всё! Сейчас кто-то получит по харизме! Через минуту ты поймёшь, что ты никто и зовут тебя никак! – с предвкушением развязки сказал Гломов.

Стадия предварительных переговоров, которую Гуня терпеть не мог, подошла к своему логическому завершению. Теперь можно было с чистой совестью приступать к мордобою.

Гломов повернулся, отошёл на полшага назад, будто собрался уходить – это был его обычный приём, чтобы заставить противника расслабиться и потерять бдительность, – и, пробурчав Гломус вломус, выкинул каменный кулак точно в подбородок новичку. В девяноста девяти случаях из ста этим ударом всё заканчивалось. Соперник Гуни оставался на земле неподвижным телом, Гломов же, пнув его пару раз для порядка, удалялся.

Однако теперь был, видимо, тот самый сотый случай. То исключение, ради которого написаны все правила. Глеб красиво и непринуждённо ушёл от тяжёлого кулака Гломова и легко, без усилия, ударил его по руке бамбуковой тростью, что-то буркнув себе под нос. Гуня не придал этому значения, тем более что даже не почувствовал боли. Он отдёрнул руку и занёс её для нового сокрушительного удара… Вернее, собирался занести, потому что в следующий момент понял: что-то вцепилось ему в горло. Сжало его так, что из горла вырвался хрип.

Гломов зарычал и попытался стряхнуть это нечто, не сразу поняв, что это была его собственная рука, с сосредоточенной ненавистью сдавливавшая ему горло. Однако теперь рука подчинялась не Гуне, а повторяла движения Бейбарсова, который, не подходя к Гломову, сдавливал длинными пальцами смуглой руки воздух. Гуня отрывал руку от своей шеи, помогая себе подбородком и левой рукой, которая пока ещё повиновалась. Будь на месте Бейбарсова пять, даже десять человек, неукротимый в своей ярости Гломов расшвырял бы их всех, однако теперь он сражался с самим собой.

– Некромагия! Стиль мёртвой марионетки! Коснувшись тростью руки, парень внушил руке Гломова, что она мертва и теперь управляет ею, как мёртвой. Если не отменить заклинание, скоро рука начнёт деревенеть, как у трупа, – пробормотал Семь-Пень-Дыр.

Наконец Бейбарсов опустил свою руку, и Гунина рука повторила её движение, повиснув вдоль туловища. Зарычав, Гломов ринулся на врага, надеясь сшибить его с ног и запинать. Силы в нём хватило бы, чтобы уничтожить этого усмехающегося парня и без правой руки. Но трость Глеба Бейбарсова вновь была в воздухе, чертя вспыхивающие огненные руны.

Сердце Гломова дрогнуло, сбилось с ритма и стало замедляться. Проскочив мимо Бейбарсова, он тяжело упал на колени и понял, что не может встать. Неодолимая сила клонила его к земле.

– Десять ударов до полной остановки сердца… Девять… – спокойно считал Глеб.

– Нееет! Нееет! – хрипел Гломов, чувствуя, что сердце подчиняется этому жуткому голосу.

– Тогда повторяй за мной: «Я никто, и зовут меня никак!» Этого ты, кажется, хотел? – негромко и очень мрачно сказал Бейбарсов. – Ну?!

– Да пошёл ты! – просипел Гуня.

– Шесть ударов до полной остановки сердца…

Гломов схватился левой рукой за грудь, пытаясь уберечь своё замирающее сердце… Большое сильное сердце останавливалось, он не ощущал уже его ударов. Глаза медленно застилал туман.

– Три удара до полной остановки… Повторяй: «Я никто», – упрямо настаивал Бейбарсов.

Гуня тяжело упал щекой на землю. Теперь его не держали даже колени.

– Меня зовут Гуня Гломов! Г-гуня Гло…мов! – прохрипел он.

Баб-Ягун петухом налетел откуда-то сбоку и трубой своего пылесоса выбил из рук у новичка его бамбуковую трость.

– Некромагия, тьма её побери! А ну хватит! Отпусти Глома, или тебе придётся драться со мной! А вы, остальные, что, заснули? – крикнул Баб-Ягун.

Хотя Гуня никогда не был его другом, Ягун не собирался допустить, чтобы того прикончили у него на глазах. И другие старшекурсники, Ягун чувствовал это, готовы ринуться ему на подмогу. Семь-Пень-Дыр совсем неплох в драке, да и Пельменник, как свой, Тибидохский, не станет стоять и смотреть, как из его друзей делают мертвяков. К тому же рядом Танька с ошеломляюще ярким Искрисом фронтисом, Гробыня с заковыристыми запуками и Шито-Крыто, недурно знающая тёмную магию. Они тоже не останутся в стороне в случае решающей схватки. «Эх, жаль, Шурасика нет и малютки Клоппика!» – мелькнуло в мыслях у Ягуна.

Лишившись трости, Глеб Бейбарсов не стал поднимать её. Он отступил на шаг назад и, чуть согнув пальцы, выставил вперёд руки в оборонительной стойке практикующего тёмного мага. Сомнений не оставалось – Глеб мог сражаться и без трости и едва ли многим хуже.

Папка с рисунками выскользнула у Глеба из-под руки, упала на землю и открылась. Ягун, машинально заглянувший внутрь, заметил там портрет углём. Кажется, портрет девушки. Прежде чем Ягун разглядел ещё что-то, Бейбарсов спохватился и захлопнул крышку папки ногой.

Лена Свеколт и Жанна Аббатикова встали с Бейбарсовым спина к спине, образовав правильный треугольник. Телепат Ягун ощутил, как усилилось тёмное магическое поле. Эти трое составляли единое целое. Шесть рук с полусогнутыми пальцами, отрешённый взгляд. Тёмный боевой сгусток магии. Дар мёртвой тёмной ведьмы вновь собрался воедино из трёх раздробленных составляющих.

Старшекурсники Тибидохса угрожающе столпились вокруг. Кто-то помогал встать кашляющему Гуне. Кто-то готов был ринуться вперёд.

– Остановитесь! Мы не желаем ссоры. Вашему приятелю Глеб не сделал бы ничего дурного. Он запустил бы его сердце вновь. Он это умеет. Мы все умеем, – негромко сказала скуластая девушка, та самая, с косами разных цветов. Так в Тибидохсе впервые услышали голос Лены Свеколт.

– Ничего себе шуточки, родненькие мои! Довести человека до клинической смерти, а потом вновь запустить сердце! – с негодованием сказала Зализина.

Она стащила с ноги туфлю с высоким каблуком-шпилькой и собиралась заговорить её для прицельного метания. Причём заговорить так, чтобы, срикошетив от воспитанников ведьмы, туфля отлетела непременно в лоб Гроттерше.

– Глеб не любит, когда его оскорбляют, и ещё он ненавидит, когда кто-то смотрит его картины. Это для него слишком личное, он даже нас неохотно подпускает, когда рисует… – примирительно добавила Жанна Аббатикова.

Бейбарсов чуть поморщился. Должно быть, предпочёл бы вообще обойтись без посторонних комментариев, что для него личное, а что неличное.

– Мы хотим мира и покоя. Решайте сами, нужны ли вам друзья или враги! Хотите войну – будет война! Хотите мир – будет мир! – сказал он и слегка шевельнул согнутыми пальцами.

Голубоватая искра, родившаяся на мизинце, скользнула поочерёдно по всем пальцам левой руки и перескочила на правую. Все тибидохцы поражённо следили за ней взглядами, хорошо понимая, что это означает.

У Тани перехватило дыхание. Мальчишка, у которого не было даже перстня, а висел на шее лишь амулет, делал невозможное. Играл магической искрой, как солнечным зайчиком. И искра не гасла, хотя кому-кому, а Тане было известно, сколько чародейных сил требует всего лишь миг её горения.

Глеб почувствовал её взгляд и улыбнулся. Улыбнулся без угрозы, открыто и доброжелательно. Таня ощутила тревогу. Взгляд тёмных, не отражавших свет глаз очень её беспокоил. Тем временем Бейбарсов слегка дунул и послал к ней искру, которая мягко скользнула по воздуху и растаяла в десятке сантиметров от её лица. На землю у Таниных ног упала… чёрная роза.

– Опаньки! Тут ромашки раздают, а я не у дел? Эй, новенький, а как же наша большая и светлая любовь? – подбоченилась Склепова.

Жанна Аббатикова засмеялась и опустила руки.

– Давай я тебе подарю! – предложила она.

Гробыню это не вдохновило.

– Не-а, не катит. Дороги не цветы, дороги китайские вазы. Лучше узнай у своего приятеля, какие духи он предпочитает и как относится к мини-юбкам и татуировкам? Если так же, как Поклёп, то он в пролёте.

Ягун расслабился. Он успел ужом скользнуть в сознание Бейбарсова и обнаружить, что никаких коварных намерений там нет. Только лёгкая снисходительность некромага, уверенного в своих силах, и ещё нечто трудноопределимое. «Он заинтересован… кем-то или чем-то. Кто-то ему о чём-то напомнил. И ему почему-то важно это нарисовать…» – попытался сориентироваться Ягун, но его уже бесцеремонно вытолкнули мысленным блоком. Сознание Глеба захлопнулось, как сейф. Теперь его не взломали бы и пять телепатов.

– Хорошо. Мир. Только впредь учтите, что у нас принято выяснять отношения без этих некроштучек. В крайнем случае, можно кого-нибудь втихомолку сглазить или по-домашнему запустить запуком, но уж точно не убивать. И вообще вам повезло, что малютка Клоппик где-то шляется… Он не Гуня, у него свои примочки, – сказал Ягун.

– Хорошо, учтём, – без тени юмора сказала Лена Свеколт.

В ней было что-то глобально серьёзное. Даже разноцветные косы говорили скорее о стремлении казаться легкомысленной, чем об истинном легкомыслии. Видимо, Лена Свеколт, как и Шурасик, тяготилась своим умом, страдала от своей непохожести на других. Хотела быть такой же, как все, но увы… Её «самость» проглядывала отовсюду, была в каждом её жесте. Такая девушка, даже если и захочет сделать в весёлую минуту шалость, проделает это непременно неуклюже, как порой, сконфузившись от сознания пустоты этого занятия, толстый отличник скатывает снежок и, норовя попасть в столб, разобьёт стекло газетного киоска, стоящего, быть может, где-то совсем в стороне. Это почувствовал даже поверхностный, стремительный и не столько умный, сколько остроумный Ягун.

– Какой ещё мир? А если эти негодяи остановят завтра сердце у моего Ванечки? Оно у него такое ранимое! А всё из-за этой идиотки Гроттерши, этой мерзкой вампирши! – закричала Зализина, обвиняюще показывая туфлей на Гроттер.

Глеб Бейбарсов взглянул на Таню с любопытством. Тане стало неловко.

– Зализина, надень свой валенок на каблуке! Тебе простужаться вредно, ты звереешь. Когда у тебя в прошлый раз был насморк, мы дежурили ночью по очереди, чтобы ты никого не убила, – пробурчала она.

На стене над воротами появился Поклёп. Краснолицый, взволнованный, с плешью, пылающей самоварным жаром, он был смешон, но засмеяться хватило бы ума только у потенциального самоубийцы.

– Где? А ну признавайтесь! – заорал он.

– Кто где? – спросила Гробыня тем мягким и вкрадчивым голосом, которым она всегда разговаривала с начальством и идиотами.

– Мертвецы! Кого убили? Говорите, я всё равно узнаю! – потребовал завуч.

– Никого не убили. Все живы, все здоровы, все хорошо себя чувствуют, – терпеливо сказала Склепова. – Мы просто разговариваем. Помогаем новеньким влиться в коллектив.

Поклёп Поклёпыч недоверчиво хмыкнул.

– Да? А почему Недолеченная Дама летает радостная и орёт, что в Тибидохсе новые трупы? Ну попадись она мне! Новенькие, наверх!.. Вам укажут ваши комнаты!.. А все прочие марш, марш! Что, заняться нечем? Сейчас живо у меня отправитесь в подвал собирать волосатых пауков и травить гнилыми слизнями нежить!

Площадка у ворот быстро опустела. Шито-Крыто и Верка Попугаева остались у моста одни. Пельменника можно было не считать. Он дремал на солнцепёке, изредка ударяясь носом о свисавшую цепь подъёмного моста.

– Вот так дела! – сказала Попугаева. – Видела, что наши красавцы учудили? Чуть Гуню не грохнули! Признаться, я с самого начала знала, чем всё кончится!

– Откуда?

– От верблюда! Ты не слышала до конца всей истории! Когда тёмная ведьма умерла, почти сразу после её смерти исчезла защита вуду, которая прежде мешала телепатам Магщества накрыть всю эту лавочку. А тут – бац! – засекли. Они засуетились и послали группу боевых магов.

– На российскую территорию? А как же Лысая Гора? Разрешила, что ли, лезть в наши дела?

– Ты же знаешь это Продрыглое Магщество! Оно совсем охамело… В общем, теперь самое прикольное. Эти психи примчались на мётлах и стали орать на ломаном русском: «Все лейзать! Перстни сынять! Хэндз за башка!» Наши отпрыски всполошилась – они сроду других магов не видели, да и старуха им все годы вдалбливала, что вокруг одни враги и никому доверять нельзя… Короче, они сглазили пятерых боевых магов, да так, что тех еле откачали! Вот им и «хэндз за башка!».

– Это же профессионалы! Они должны были быть готовы!

– Держи карман шире. Привыкли небось к Искрисам фронтисам и стандартным проклятиям! Где уж им против некромагии да ещё в сочетании с вуду!.. Ведьма-то свой дар знала, как передать! Магщество взбесилось, заявило, что оно не хочет терять людей и вышлет дюжину драконов, чтобы выжечь этих ребят вместе с их дремучим лесом и всем Алтаем… Но тут уже наши, с Лысой Горы, вмешались и послали туда Зуби с Медузией… Те спокойненько полетели, без напряга, без воплей, без понтов. Пообщались по душам. И вот… вполне нормальные оказались ребята. Вменяемые. Отвезли их в ближайший город, приодели, дали в себя прийти, глухомань из-за ушей отряхнуть, и вот теперь они тут… Прошу любить и жаловать! – тараторила Попугаева.

– Зачем их в Тибидохс? Как я понимаю, обучать магии их уже не нужно, – спросила Шито-Крыто.

– Куда их ещё? Не в Дубодам же. Дар просто так не отнимешь, даже если это дар некромага.

Глава 3
ЭХО НЕСКАЗАННЫХ СЛОВ

За обедом Сарданапал с Поклёпом по какой-то причине отсутствовали. Их пустые места за столом оставляли ощущение тревожных неуютных дыр. Однако все быстро перестали обращать на это внимание, когда два циклопа, ответственно пыхтя, внесли в Зал Двух Стихий длинный дубовый стол для будущих первокурсников.

Вслед за циклопами, опекаемые Великой Зуби, появились новички. Ребята неуверенно жались друг к другу. Всё им было в диковинку: и пылающие огнём жар-птицы, и хмурые, заросшие рыжим волосом, одетые в шкуры великаны-циклопы; и Конёк-Горбунок, потешно выпрашивающий блины; и шипящие змеи; и медведь на цепи, очередной питомец Тарараха, которого питекантропу приходилось всюду водить с собой. Оставаясь один, медведь всё разносил. Про медведя было известно, что это заколдованный принц какой-то очень мелкой европейской державы. Однако расколдовывать его ни у кого, кроме питекантропа, энтузиазма не было, особенно когда стало известно, что для полного освобождения от чар надо тринадцать тысяч раз напоить медведя слезами единорога с ложечки.

Новички сели за стол, завороженно наблюдая, как на взметнувшейся белой скатерти-самобранке появляются тарелки.

– Котлетная им досталась! А нам кашная! Всё лучшее детям, блин! – с завистью прокомментировал Демьян Горьянов и посмотрел на стоявшую перед ним тарелку с манной кашей взглядом, от которого капитулировала бы гитлеровская Германия. Каша позеленела и покрылась плесенью.

Решив подшутить над новичками, Кузя Тузиков нашептал что-то на их скатерть, и котлеты стали таранить малышей. Они взлетали с тарелки и с разгону разбивались об их лбы. Некоторое время это сходило Кузе с рук, пока он не додумался мысленно направить котлету в маленькую белокурую девочку, которая робко жалась где-то с краю стола. Спустя мгновение Кузю сорвало со скамейки, раз двадцать пропеллером прокрутило в воздухе и швырнуло на одного из циклопов. Когда Кузя вновь поднялся, его штормило и качало. Оба его глаза внимательно разглядывали переносицу.

Белокурая девочка робко улыбнулась и стала ещё скромнее.

– Нарвался! Интуитивная тёмная ведьма с навыком врождённой маскировки! О таких вещах предупреждают! – пробормотал Кузя. Он так испугался, что забыл своё имя. То ли Пузя Кузиков, то ли Гузя Дузиков… Что-то в этом духе.

Лена Свеколт, Жанна Аббатикова и Глеб Бейбарсов расположились за одним столом. От тибидохской скатерти они отказались и попросили её убрать. Свеколт достала старую, изъеденную молью цыганскую шаль и расстелила её на столе. На шали появились вяленое мясо, несколько луковиц, лаваш и большое блюдо с изюмом. Однако всех поразило не это, а три посеребрённые чаши в форме черепов. Хотя логика подсказывала, что это и есть черепа, покрытые серебром.

Баб-Ягун толкнул Валялкина локтем.

– Ничего себе сервировка для алтайской глуши… Оба-на! А что они там в чаши наливают из бутылки! Пусть меня сглазят, если это не то, о чём я подумал! Ну дела!..

К столу новичков подошёл Тарарах и доброжелательно, но твёрдо навис над ним.

– У нас красное вино не пьют! Не положено, ребятки! Дурной пример и всё такое! – сказал питекантроп, поочерёдно опрокидывая все три чаши себе в глотку.

Молодые некромаги с удивлением наблюдали за ним.

– Это я вроде как вылил. Но чтоб больше ни-ни! – пояснил Тарарах и удалился, вытерев губы.

Глеб Бейбарсов пожал плечами, переглянулся со своими и, вежливо спросив разрешения, телепортировал с соседнего стола кувшин с квасом.

– Ничего, привыкнут помаленьку! – сказал Ягун и помахал рукой дальнему столику.

Глеб тоже приветливо помахал в ответ. Однако Таня почувствовала, что он приветствует не только Ягуна, а возможно, даже совсем не Ягуна. Она отвернулась, делая вид, что берёт пончик, и заметила, что Ванька тоже радостно машет Глебу. «Чайник! Разве он не понимает… Вот чайник!» – с раздражением подумала Таня. Ей захотелось толкнуть Ваньку под столом ногой, но он бы всё равно ничего не понял.

После обеда Таня и Ванька отправились к Тарараху. Питекантроп шёл впереди и за цепь, как цыган, вёл за собой заколдованного принца.

– Ну-ну, дружище! Не упрямься! Дело такое! – басил он.

Медведь ревел и гремел цепями, а по дороге сделал безуспешную и в целом спонтанную попытку сожрать Недолеченную Даму. Нападение приятно взбудоражило Даму на целый вечер и дало ей неисчерпаемую тему для рассказов.

«Ах! Этот кошмарный Тарарах натравил на меня медведя! Из ревности, разумеется. Он влюбился в меня ещё при жизни, но я твёрдо сказала: „Нет! Ты меня не стоишь! Не тебе достанусь я!“ И вот он затаился и отомстил! Не будь я, к счастью, мертва, мне пришёл бы конец. Я пережила страшную минуту, когда гигантские клыки впивались в мою беззащитную плоть! Вольдемар, как ты смеешь спать! Разве ты никого не хочешь вызвать на дуэль?» – щебетала она.

Ржевского не надо было долго убеждать. Он немедленно проснулся, раздобыл где-то призрачный, но очень громкий «маузер» и, с завываниями летая по коридорам Тибидохса, наделал столько шума, что вышел Поклёп в туфлях на босу ногу и запустил в него дрыгусом.

Но это случилось уже ночью. Теперь же Таня ощущала себя неуютно и искоса поглядывала на Ваньку. Она ничего пока не рассказала ему о матче с невидимками и о последующем своём отъезде в Магфорд. Ванька тоже явно был не в своей тарелке. Он отвечал односложно и смотрел в сторону. Опасался, что Таня вновь начнёт разговор о поступлении в магспирантуру. Каждому было что скрывать от другого. Скрытность убивала искренность. И обоим захотелось вдруг увидеть Тарараха. В его присутствии они избегали главной опасности – опасности остаться вдвоём.

Вскоре они были у питекантропа в его холостяцкой берлоге.

– Я хочу зайти сегодня к Гоярыну. Сто лет у него не был, – сказал Ванька.

Тарараху эта идея не показалась блестящей.

– Магздрав не рекомендует, – заметил он.

– Почему?

– Потому что пепел не срастается. И полстакана зелёнки внутрь тоже не помогут, хоть ты утопи в зелёнке муравейного царька. Гоярын никого не узнаёт, – сказал Тарарах.

– Даже тебя? – не поверил Ванька.

Ему было известно: Гоярын охотно пускал к себе в ангар только Соловья, Таньку, его и Тарараха. Остальных он в лучшем случае терпел.

– Ну меня он всё же узнал, но едва-едва. Ещё бы минута, и он бы сделал из меня шашлык по-пещерному.

– Что это на Гоярына нашло? Может, ртутью опоили? Или наговор какой из хмыриного следа? Иногда бывает, что перед матчем драконов портят, – озабоченно сказал Ванька.

Тарарах пошевелил губами, точно прожёвывая эту мысль и пробуя её на вкус. Попробовал и остался недоволен.

– Бывает-то бывает… Да не порча это, не-а… Тут другой какой-то случай!

Тарарах запер медведя в клетке и минут двадцать бился с ним, заставляя выпить ложку слёз единорога. Зверь рычал, питекантроп тоже то рычал, то вопил, то упрашивал. Наконец порядком измятый Тарарах вышел из вольера и с победоносным видом сделал черенком ложки зарубку на стене.

– Уф! Ещё двенадцать тысяч семьсот тридцать ложек, и он станет человеком! – с гордостью сообщил питекантроп.

– Двенадцать тысяч семьсот ложек – это нехило. Единорогам придётся порыдать как следует, – Валялкин задумчиво взглянул на медведя, который грыз жёлтыми зубами прутья.

Таня оценила упорство Тарараха, однако результат вызвал у неё сомнения.

– А стоит ли? Сколько я знала заколдованных принцев – все они были полный отстой. По-моему, как медведь он гораздо приятнее. И вообще, что хорошего в том, чтобы быть человеком?

Тарарах подбросил в костёр пару поленьев потолще и опустился на солому рядом с огнём.

– Что-то мне не нравится, Танька, как ты рассуждаешь. Человеком быть плохо? Не хило сказано! Не иначе, как тебя что-то грызёт. Да только есть одна штука – запомни её до седьмого маразма! Что бы тебя ни грызло и как бы скверно всё ни казалось, это ещё не повод, чтобы не помогать другим и не любить людей.

– Я люблю людей. Просто некоторые меня здорово достают своим ослиным упрямством, – сказала Таня, выразительно посмотрев на Валялкина.

Ванька отвернулся и отошёл к медвежьей клетке. Тане стало совестно. «Зачем я это брякнула? Ну зачем? Придумайте причину!» – подумала она уныло.

Тарарах вытянул к костру босые ступни и поскрёб короткими пальцами затылок. Что-то явно его заботило. Таня давно знала привычки Тарараха: питекантроп соображал медленно, но верно и прочно. Объём же сведений, накопленных в его черепной коробке за минувшие тысячелетия, был просто колоссальным.

Внезапно, почти без перехода, Тарарах подскочил и хлопнул себя по лбу.

– Как же я забыл, дурья башка! С Гоярыном такое уже случалось раз! Все признаки! И беспокойство, и рёв, и не узнавал никого! И тоже мы с Соловьём головы ломали!

– Когда это было, Тарарах? – спросил Ванька.

– Да уж давненько… Аккурат в год, как школа в Скаредо опустела. А теперь простите, ребятишки, но я вас выпроваживаю. Мне к Сарданапалу надо заглянуть, сказать ему кой-чего! – проговорил Тарарах.

– А что там было, в Скаредо? Или это тайна? – жадно спросил Ванька.

– Не то чтобы тайна… а… ну просто не говорят об этом, и всё… Да и чего тут расскажешь? Никто ничего толком не знает. Была магическая школа, а потом раз – и нет её. Вот и вся история, – уклончиво ответил питекантроп.

Он бесцеремонно выпроводил их за дверь и решительно закосолапил к лестнице атлантов.

– Разве кабинет Сарданапала в той стороне? Что-то Тарарах темнит. Не нравится мне это, – пробурчал Ванька.

Таня ощутила дразнящую дрожь опасности. И не только дрожь. Точно тающая ледяная мышь скользнула по её позвоночнику. Это ощущение было особым. Его ни с чем нельзя было спутать.

– Скаредо… – повторила Таня, смутно припоминая, что видела сегодня за обедом у Склеповой книгу о магических школах. Это было странно, потому что прежде Гробыня не читала ничего, кроме журнальчиков, пособий по изменению внешности и самоучителей по охмурению.

– Ванька, ты давно был в библиотеке? – спросила она.

– Был давно, но дорогу примерно помню, – прищурившись, сказал Валялкин.

Он уже сообразил, что ему сегодня придётся идти в библиотеку к Абдулле и скользить между полок, отыскивая малейшие упоминания о Скаредо. Из троих друзей – Тани, Ваньки и Ягуна – именно Ванька был самым удачливым в поисках. Он безошибочно отыскивал в море словесной руды – свитках, потёртых фолиантах, пыльных подшивках магзет, многотомных собраниях без переплётов – крупицы информации, которые бывали нужны в той или иной ситуации.

– А вот такой ты мне нравишься, – одобрила Таня.

– Даже если я не буду поступать в магспирантуру? – уточнил Ванька.

– Дело твоё. Всё равно я скоро лечу в Магфорд! – с вызовом сказала Таня, решив, что подходящее время настало. Дольше скрывать бессмысленно. Или она скажет это сейчас Ваньке сама, или вечером со злорадной улыбочкой ему доложит это Зализина.

Ванька подался вперёд. Он попытался скрыть огорчение, однако это у него получилось не лучше, чем у человека с шилом в ноге вышло бы сохранить такое в тайне.

Таня поняла, какой сильный козырь у неё в руках. Хочешь бросить учиться в Тибидохсе – прекрасно. Карты в руки! А она останется в Магфорде, и шлите письма с купидонами. Ваше здоровье, господин Валялкин! Кушайте кашку-с и не обляпайтесь!

Но она ошиблась.

– Летишь в Магфорд? Думаешь, я буду тебя умолять? Каждый попадает туда, куда стремится. Тебе нужен этот манерный пижон Пуппер, а мне мои звери. Значит, нам не по пути, – справившись с собой, сказал Ванька.

Он спокойно посмотрел на Таню, повернулся и ушёл.

«Ну вот, – убито подумала она. – Стоило уйти Тарараху, и мы моментально поссорились».

Таня уже жалела, что затеяла этот разговор. Однако было уже поздно что-либо изменить.

* * *

Вернувшись к себе, Таня застала Пипу и Гробыню в комнате. Пипа деловито, как крот, рылась в чемоданах, отыскивая маечку пятьдесят второго размера, которая смотрелась бы как сорок четвёртый. Задача была непростая, однако Пипа не отчаивалась.

Гробыня с кисточкой и тенями для глаз прогуливалась вокруг Пажа, польщённого таким вниманием.

– У меня второй день насморк странный и горло дерёт. Боюсь я, что вирусную любовь подхватила. Не иначе как Жикин расстарался. Он в последние дни часто рядом с Шурасиком тусовался. А Жорик – он коварный, гад. У него всякий поступок с двойным дном. Он если кошку гладит, значит, ему надо ладонь вытереть, – пожаловалась Гробыня.

– А что это за вирусная любовь? – невнимательно спросила Пипа.

– Ужасная мерзость. Хуже гриппа. Есть такое гадское заклинание из списка ста запрещённых, – пояснила Склепова.

– А как оно работает?

– Что за дилетантский вопрос, Пипенция? Как любой вирус. Кто-то произносит заклинание. Ты три дня чихаешь, как при обычном гриппе. Потом выходишь из комнаты и влюбляешься в первого встречного, хоть в Сарданапала, хоть в малютку Клоппика. Главное, подгадать момент… Ну и понятное дело, вирусная любовь жутко заразная. Чихнёшь на кого-то, он ещё на кого-то, и всё – эпидемия. Все влюбляются во всех: лопухоиды, маги, нежить, гномы, даже вампиры из Трансильвании… Пчхи! Что, Пипа, испугалась? Надейся теперь, что у меня обычный грипп, – заявила Гробыня.

– Это неизлечимо?

– Ну почему? Проходит дней за семь, если лечить, и за неделю без лечения. Правда, магического иммунитета хватает примерно на год. Потом запросто можно подцепить ту же бяку снова.

Гробыня отступила немного назад и задумчиво повертела в руках кисточку. Она только что закончила накладывать Пажу синеватые тени на глазницы.

– Вот теперь ты у меня хорошенький! Просто вылитая миледи Винтер! Ещё чуть-чуть нарумяним скулы, и будет в самый раз, – сказала она.

Скелет Дырь Тонианно щёлкнул зубами и заскрипел высохшими конечностями. Гробыня знала, чем его дразнить. На счастье Пажа, Гробыне вскоре надоело это развлечение. Она увидела Таню.

– Ты чего такая кислая, Гроттерша? С Валялкиным поругалась? – спросила Гробыня. Она была наблюдательна, как шпион. Ухитрялась рассмотреть развязанный шнурок, даже если человек проходил от неё за сто метров.

– Не-а. С ним невозможно поругаться. Он моментально уходит после первой же пары фраз, – сказала Таня. Она была не прочь немного поворчать на Ваньку.

– Значит, до летающих стульев и пикирующей посуды дело у вас не доходит? Фи, как тоскливо и пресно! Этот чудик ничего не понимает в личной жизни. Танька да Ванька… Голубочки! – зевнула Склепова.

– Вот она, маечка! – радостно взревела Пипа, размахивая над головой чем-то вроде белого флага. – Вот она, моя сладкая! Пусть кто-то ещё вякнет, что моя фигура далека от идеала! Это убогий идеал далёк от моей фигуры!

Майка была презанятная. Спереди крупно выделялся цветной рисунок: двое мужчин жали друг другу руки. Один был плечистый полнокровный работяга, а другой подозрительно тощий, с зеленоватым отливом кожи, франт с выступавшими глазными зубами.

Под рисунком весело прыгали буквы:

Фонд вампиро-российской дружбы им. Германа Дурнева

Первое донорское отделение

Вторая надпись, помещавшаяся на спинной части майки в районе предполагаемых лопаток, деловито сообщала:

1 стакан крови = 2 стакана портвейна + шашлык

Спецпредложение действует только до 30 мая.

Пипа быстро надела майку, повертелась перед зеркалом и осталась довольна.

– Ах, как я хороша! И кому я такая достанусь? Разве что Гэ-Пэ возьмётся за ум и наплюёт на свою тощую Джейн Петушкофф. Папуля наводил про неё справки, она типичная аферистка.

– А Бульонов? – спросила Таня.

– Хм… И Бульонов, в сущности, ничего. Вон уже под два метра вымахал – Пупперу его и на ходулях не догнать. Только разве на метле, – сказала она мечтательно.

– Прикольная майка! А что там написано-то? – спросила Склепова.

– А, папуля мой чего-то мудрит! Донорские пункты открыл и продаёт кровь в Трансильванию. Вампиры ему чуть ли не памятники ставят. Обпились кровушки, аж икают. Малютка Скуратофф и тот перед папулей заискивает.

Тане стало скучно с Гробыней и Пипенцией. Её вновь стали одолевать мысли о Ваньке, Магфорде, Пуппере и матче с невидимками. Она вышла из комнаты и без особой цели отправилась бродить до Тибидохсу. Мелькали и путались коридоры. Лукаво прыгали лестницы. Чьи-то круглые неопределимые лица выплывали из стен. Она и не заметила, как оказалась в тибидохских подвалах где-то вблизи Жутких Ворот.

Сырость и спёртый воздух привели Таню в чувство. Она хотела вернуться, но внезапно услышала бубнящий хриплый голос. Из-за поворота стены, покрытой беловатым налётом, похожим на слипшуюся паутину, выплыл Безглазый Ужас.

Он гремел кандалами и угрюмо влёкся вдоль пола. От его рубахи отрывались кровавые капли. Падая на плиты, они исчезали. Безглазый Ужас плыл прямо на Таню. Она прижалась спиной к стене, чтобы не столкнуться с ним в узком проходе и не ощутить липкого холода, который бывает, когда сквозь тебя проходит призрак.

– Розовый дым! Я видел розовый дым, порождение Тартара и древней магии! Он клубится там, внутри! Он медленно поднимается! Не пройдёт и месяца, как Тибидохс опустеет. Мёртвый, заброшенный Тибидохс… Совсем мёртвый… Картины, латы, трубка сторожа, книги в библиотеке, скатерти-самобранки, пылесосы… Ничего не тронуто, вещи на месте, только людей нет. Пустота и ужас! Так было в Скаредо, так случится и здесь.

Глава 4
ВАМПИР­КОТОРЫЙ­НЕ­ЛЮБИЛ­КРОВЬ

Дядя Герман, бывший директор фирмы «Носки секонд-хенд», бывший депутат и нынешний владыка Трансильвании, грозно смотрел на таксу Полтора Километра, вцепившуюся жёлтыми зубами в его тапку. Он испытывал смутное желание выбросить собаку в окно, однако, припомнив, на каком этаже живёт, очень засомневался в способности таксы к полёту.

– Эй ты, псина! Считаю до тысячи, и твоя песенка спета! Девятьсот девяносто восемь, девятьсот девяносто девять!.. Девятьсот девяносто девять на верёвочке!.. – грозно сказал он.

Ощутив нехорошие флюиды, Полтора Километра отпустила тапку, зарычала и предусмотрительно забилась под диван. Дядя Герман пнул диван обслюнявленной тапкой и отправился на кухню.

«Ежели б мне, положим, удалось заложить американцам Мировой океан – вот была бы сделка века! Только как убедить их, что он мой? Не-а, лучше буду и дальше русскую кровушку качать. На русскую кровушку спрос стабильный», – размышлял он, проходя длинным коридором. Однако размышлялось ему как-то вяло, лениво.

На душе у дяди Германа было скверно. Он уже пятую неделю позиционно воевал с тётей Нинель. Причиной войны была неприязнь тёти Нинель к имени Алёна и французским булкам. За что она ненавидела французские булки, было загадкой. Алёной же звали новую секретаршу дяди Германа. Ей было двадцать лет, и она ухитрялась делать ошибки даже в фамилии «Дурнев», причём всякий раз на новом месте. За что дядя Герман держал её на работе, тёте Нинель было совершенно непонятно. И одновременно очень понятно.

– Она славная девушка! Учится заочно, содержит сорокалетнюю мать, одна воспитывает кошку. Ей надо дать шанс! Вчера я лично объяснил ей, как принимать электронную почту. Она крайне быстро разобралась, на какую кнопку нажимать, – с гордостью отвечал дядя Герман.

– Какая доброта! А за что ты уволил на прошлой неделе двух тёток из рекламного отдела? Потому что они были замужние и не воспитывали кошек?

– Они сидели в Интернете в рабочее время! Кроме того, они завели себе сетевые дневники и писали там про меня гадости! Якобы я бесчувственная сволочь и на кадыке у меня волосы! Про сволочь – ладно, отнесём это на счёт здоровой критики, но кадык у меня совершенно нормальный! – с обидой говорил Дурнев.

– А твоя дура Алёна в Интернете не сидит? – колко спрашивала тётя Нинель.

– Нет, вообрази, не сидит.

– Да-а? Не научилась ещё? И где же она сидит? У тебя на коленях?

– Ты меня оскорбляешь, Нинель! Лучше позвони по зудильнику Пипе. Узнай у неё, сможет ли она прилететь на летние каникулы, – отвлекая жену, говорил дядя Герман.

Тётя Нинель звонила Пенелопе, долго болтала с ней, однако всё равно не успокаивалась. Она даже пошла сегодня советоваться к опытной Айседорке Котлеткиной.

– Знаешь, что мой вампирюка выдумал? Взял себе новую секретаршу! Ноги длинные, головка крохотная! Прям разрывной пулей не попадёшь! В голове, кроме дырочек для волос, ничего! Я, когда её на вечеринке увидела, думала, девица рестораном ошиблась. Ан нет!

Случай был ясный, однако Айседорка не увидела трагедии.

– Да брось ты думать о всякой ерунде! Это комплекс такой мужской – у кого нет секретарши, мечтает обзавестись секретаршей. У кого есть секретарша – мечтает её уволить и взять новую. Лучше поехали в «Дамские пальчики». Там отличные пирожные и триста два вида чая! А главное, там официант есть – Эдя Хаврон. Такой очаровательный хам, прямо местная достопримечательность. С гантелями занимается, анекдотов кучу знает!

– Ну поехали смотреть твоего Хаврона! – согласилась тётя Нинель, и они укатили на двухдверном «мерсе» Айседорки, пугая кошек и путая педальки из двух возможных.

Так как было утро субботы, дядя Герман не поехал на службу и, оставшись один, прогуливался по квартире, не отвечая на непрерывные звонки своих сотовых. Сотовых у Дурнева было три. Они размещались в разных чехлах его пояса, как пистолеты у супермена. Звонок каждого Дурнев настроил на свою мелодию. Один номер, зарегистрированный на подставное лицо, был главный. По нему звонили три-четыре основных деловых партнёра дяди Германа и тётя Нинель. Дурнев обычно снимал его в любое время суток. Недаром звонок играл мелодию из кинофильма «Крёстный отец».

Второй сотовый Дурнев мысленно определял как деловой телефон для всякой шушеры. Его он давал чаще всего. По нему трезвонили его замы, компаньоны средней значимости, журналисты и просто сторонние люди, которым что-то надо было от всемогущего господина Дурнева. Этот телефон дядя Герман снимал выборочно и по настроению и всякий раз, снимая, долго и недовольно разглядывал определитель номера. Эта трубка играла «Прощание славянки».

Третий сотовый предназначался для личных звонков. Его номера не было даже у тёти Нинели. По этому телефону Герману Дурневу звонили крайне редко. Чаще он сам по нему звонил. Третья трубка вообще ничего не играла, а только страстно вибрировала.

В данный момент Дурневу было вообще не до сотовой связи. Он отправился в кабинет, заперся там и, отключив телефоны, достал из стола длинный, ещё не прочитанный свиток, который час назад доставили ему летучие мыши. Розовощёкие купидоны, как известно, в Трансильванию не летали, находя привычки тамошних жителей небезопасными для своего полнокровия.

На свитке, скреплённом сургучной печатью, значилось:

«Господину Дурневу,

почётному председателю В.А.М.П.И.Р.,

хранителю регалий,

президенту фонда вампиро-российской дружбы имени его самого,

благодетелю Трансильвании,

наследнику графа Дракулы.

Москва, Рублёвское шоссе, д. *, кв. **

Лично в руки»

Дядя Герман небрежно обломил печать, сорвал нить и развернул свиток. Он был совершенно чистым. Пожав плечами, Дурнев хотел прицельно метнуть его в мусорную корзину, но вовремя вспомнил, что магические свитки подозрительны и никогда не покажут ничего, не удостоверив личность получателя. Волшебного перстня у дяди Германа не было, а обручальное кольцо на эту роль явно не подходило. Зато у Дурнева была шпага его пращура, которой он коснулся свитка.

В тот же миг на свитке проступили подозрительно бурые буквы, заставившие брезгливого дядю Германа сильно задуматься: а были ли они написаны чернилами?

«Герман, друже!

Мне крайне необходимо увидеться с тобой сегодня вечером. Никакой бумаге нельзя доверить то, что я считаю своим долгом сообщить тебе. Буду благодарен, если наш разговор состоится наедине без присутствия твоей почтенной супруги и всесторонне обожаемого мной милейшего Халявия. Если они случайно окажутся поблизости, нам с тобой придётся их отравить для сохранения конфиденциальности нашей дружеской беседы. Разумеется, стоимость яда будет указана в графе «Прочие расходы» и целиком ляжет на бюджет администрации Трансильвании.

Преданный (хе-хе) Вами,

Малюта Скуратофф,

Верховный судья.

Трансильвания, Долина Малокровия».

Председатель фонда вампиро-российской дружбы исторг прочувствованный вздох. Верховный судья Трансильвании продолжал мыслить средневековыми категориями. Прикончить человека было для него так же естественно, как понюхать цветок. Причём порой то и другое он делал одновременно.

В дверь кабинета Дурнева кто-то деликатно поскрёбся. Дядя Герман решил, что это такса, однако это оказался всесторонне обожаемый Малютой Халявий. Он был томен, грустен и хотел рассола. Голова у него была обвязана мокрым полотенцем. После ночного превращения в волка с носа у него ещё не сошла серебристая шерсть. С ушей она уже облезла, хотя они и оставались немного вытянутой формы.

– На, прочитай! – сказал ему Дурнев.

– Ты перегрелся, братик! У нас чужие письма читать опасно. В лучшем случае я ничего не увижу. В худшем – некому будет увидеть. Уж ты сам мне прочитай! – отказался Халявий.

Председатель В.А.М.П.И.Р. пожал плечами и прочитал ему письмо вслух.

– Свинья! – убеждённо сказал Халявий. – Отравить меня хочет! Посягнуть на меня – хуже, чем отнять конфету у ребёнка. Не верь ему, Герман! Он наверняка задумал какую-то гадость!

Дурнев поморщился.

– Это само собой, что гадость. Вопрос только: гадость против меня или гадость, когда я в доле? Важный такой бизнес-нюанс! Надеюсь, ты понимаешь разницу?

– Я всё понимаю, однако могу только сочувственно завыть… У-у-у! Трчк-трчк! Я машинка для наклеивания этикеток!.. Отбой, Германчик, не надо бить меня по макушке! Я надеялся тебя расшевелить. А то ты такой кисленький, такой бледненький.

Решив воспринять хамство Халявия с юмором, Дурнев принуждённо растянул губы.

– А вот улыбаться не надо! Мне становится страшно. Твоя улыбка напоминает оскал гиены, которая заболела бешенством и сбежала из бродячего цирка, перекусав сторожей, – попросил Халявий.

– Хватит! – рявкнул дядя Герман. – Я тебе сейчас устрою цирк! Так ты уйдёшь сегодня вечером из дома или будешь путаться у меня под ногами?

– Разумеется, Германчик! Пятьсот баксов на манекенщиц и ключи от машины с мигалкой! Обещаю – ты не увидишь меня до утра, – радостно закивал Халявий.

– Ты не умеешь водить машину, осёл!

– Здрасьте, дуся! Так мы ж в Москве! Тут водят все, кому не лень! А те, кому лень, ездят на метро, – заявил Халявий. – Так дашь ключи или не дашь?

– На, подавись! – Дурнев нетерпеливо выдернул из кармана бумажник.

Халявий быстро схватил деньги, поймал ключи и радостно сказал:

– Уже подавился! Заметь, я даже кредитку не прошу! И вот ещё, Германчик! Не забудь надеть регалии. Пока у тебя на голове корона, а в руках шпага, Малюта тебе ничегошеньки не сможет сделать. Никакой пошлой бяки. Ты будешь хозяином положения, лапа!.. Я бы и твою жену с собой взял, да только не могу! Она мне всех манекенщиц распугает!

– Брысь, кому сказал! Ты ещё здесь? – топнул ногой Дурнев.

– Будь осторожен, братик, и помни, что я сказал! В наш век тухлых клерков и магфиозных купидонов никому нельзя доверять! Пока!

Халявий подпрыгнул, помахал ручкой и улепетнул, не дожидаясь вечера. Председатель В.А.М.П.И.Р. остался наедине со своей добротой. И тотчас холодной каменной глыбой на него навалился гуманизм и взял за горло жёсткими татуированными пальцами…

* * *

Вечером, часов около семи, Дурнев надел корону, натянул ботфорты своего пращура и в ожидании Малюты стал прохаживаться по комнате, от скуки пронзая шпагой графа Дракулы шторы и диван. Мудрая такса Полтора Километра, не желая сгореть в огне его воинственного пыла, утащилась в комнату Пипы и замаскировалась среди мягких игрушек.

– Ну попадись мне этот Скуратофф! Я отучу его писать хамские письма! – бубнил президент фонда вампиро-российской дружбы.

Однако сначала пред его грозные очи явилась тётя Нинель, только что распрощавшаяся с Айседоркой. Тётя Нинель опасливо посмотрела на своего супруга, облачённого в сбрую короля вампиров. За энное количество лет семейной жизни она научилась ловить его закидоны на подлёте.

– Что это за брутальные фокусы, Герман? Немедленно вытащи шпагу из спинки кресла! И впредь, прежде чем портить старую мебель, купи новую! – сурово сказала она.

Дядя Герман упёрся в кресло ногой и с усилием выдернул из спинки шпагу графа.

– Нинель, тебе придётся уйти! Сегодня вечером я жду гостя! – заявил он.

Тётя Нинель зло прищурилась.

– Секретаршу свою ждёшь? Бедная тупая девочка мечтает найти на клавиатуре «пробел», и больше некому ей показать?..

– Нинель, что ты городишь?

– Не дождёшься! Я предупредила охранников внизу, они будут палить во всё, отдалённо на неё похожее! Лучше перестрелять десять лишних девиц, чем пропустить одну такую дрянь!.. И вообще, Германчик, мы с Айседоркой тоже подумываем взять себе секретаря! Красавец-мужчина, а как шампанское открывает! Лишних десять бутылок купишь, только чтоб полюбоваться!

Дядя Герман с тревогой звякнул шпорами. Он смутно сознавал, что жена его дразнит, но всё равно попался на крючок.

– Какой ещё красавец-мужчина? – спросил он мрачно.

– Зовут Эдуард! Атлет, умница, интеллектуал! Пивные пробки собирает, кроссворды разгадывает! А ещё, это тебе понравится, одиноко воспитывает племянника с каким-то дурацким именем! То ли Миколий, то ли Магаданий! У этого Магадания есть мать, но она круглая дура, как ты! Вечно в кого-то влюбляется!

Обруч на лбу у дяди Германа внезапно стал холодным и сузился, предупреждающе сжав виски. Дурнев мгновенно перестал слушать жену и огляделся. Всё было как будто спокойно, однако повелителя вампиров не покидала тревога.

– Нинель! Иди к Айседорке! Мой гость из Трансильвании где-то близко! Когда всё закончится, я тебе позвоню! – властно приказал он.

Что-то в его голосе заставило тётю Нинель поверить. Как всякая полнокровная женщина, она имела все основания опасаться гостей из Трансильвании. Она кивнула и, не задавая вопросов, выскользнула из квартиры. Дурнев поставил пронзённое кресло посреди комнаты и важно опустился на него, как на трон. Корона графа Дракулы продолжала сдавливать ему виски.

Ждать пришлось недолго. Почти сразу у окна на ворсистом ковре появился очерченный огненный круг. Из круга, брезгливо перешагнув его маленькой изящной ногой, выступил Малюта Скуратофф. За его спиной, зыркая по сторонам маленькими медвежьими глазками, топтался трупохранитель Бум.

– Моё почтение господину Дурневу! Я вижу, господин председатель при полном параде! А я, признаться, надеялся на тихую неофициальную встречу двух старых друзей! – сказал Скуратофф, с беспокойством покосившись на шпагу дяди Германа и его ботфорты.

– На мой взгляд, уже трёх! – уточнил Дурнев, кивнув на Бума.

– О, не стоит воспринимать Бума как отдельную личность! Везде, где я, там и он! Он моя тень!.. – уклончиво сказал Скуратофф.

Трупохранитель гоготнул.

– Ничего себе тень! – воскликнул Дурнев. – Итак, что же нужно от меня Малюте Скуратоффу и его тени? Насколько я понимаю, наша договорённость о поставках крови в Трансильванию в силе?

– Разумеется. Речь пойдёт о другом… Бум! Проверь всё! Только прежде начертишь руну тайны! – распорядился Малюта.

Трупохранитель косолапо направился к стене, вытащил кинжал и размашисто начертил знак, похожий на спутанную нить или раздавленного жука. Дурневу почудилось, что он оглох. В комнате разом исчезли все звуки, которые прежде казались такими естественными, что он не замечал их. Шум машин на шоссе, повизгивание перепуганной таксы, бормотание телевизора в столовой… Теперь же страшная тишина зажала председателю В.А.М.П.И.Р. уши холодными могильными ладонями. Дядя Герман пугливо щёлкнул пальцами, услышал звук щелчка и немного успокоился.

Бум обошёл квартиру и, вернувшись, сообщил, что всё чисто. Лицо у трупохранителя было довольное. Он отыскал где-то журнал «Скверный мальчик», припрятанный Халявием, и с большим интересом разглядывал картинки с манекенщицами.

– Ишь, тошшие какие! Прям дружбан мой Рубенс стреляется! – рассуждал он. – А эта вон, в шубке, как хитро смотрит! Небось у неё отрицательный резус! Я такие вещи сразу просекаю!.. А ты что, брюнеточка, ножки показываешь? Не в ножках счастье, а в гемоглобине!.. А у той, рыженькой, шейка ничего! На такую шейку помимо ужина и смотреть грешно!

Не доверяя Буму, Малюта Скуратофф ещё раз проверил правильность начертания руны тайны и остался доволен.

– Теперь нам не помешают! Ни маги, ни лопухоиды, ни стражи света. Никто из тех, кто находится вне этой комнаты, не услышит ни звука! Если же кто-то сунется, Бум с удовольствием прокусит ему горло, – удовлетворённо сказал Скуратофф.

Трупохранитель зарделся и скромно выдвинул глазные зубы. Дурнев брезгливо скривился.

– Прошу прощения, господин председатель! – насмешливо произнёс Малюта. – Я забыл, что вы пьёте только кровь помидоров!.. Странные причуды для предводителя вампиров! Но кто я, в конце концов, такой, чтобы лезть в чужие дела, да ещё и забесплатно? Ближе к делу, соратник!

Скуратофф извлёк из воздуха широкий, мелко исписанный лист пергамента.

– Извольте подписать! Лучше всего капелькой крови!.. Бум, отойди на шаг назад, закрой глаза и зажми ноздри!.. И не смей смотреть, как господин председатель будет протыкать себе пальчик!

Трупохранитель неохотно подчинился.

– Он, знаете ли, иногда неадекватен. Особенно когда денька два просидит на консервированной крови, – заговорщицки склонившись к Дурневу, пояснил Малюта. – Ну, ставьте же скорее подпись, председатель!

– Что это? – с подозрением спросил дядя Герман, пряча руку за спину и не давая пергаменту прыгнуть в неё.

Этому несложному правилу его научила Пипа. В мире полно неотвязных пергаментов, от которых, коснувшись их единожды, невозможно потом отделаться. Да и собственная работа дяди Германа в органах власти научила его стойко бояться конвертов и чемоданчиков, особенно от людей скользких или малознакомых.

– Это проектец о подготовке переселения, – не удивившись, пояснил Малюта. – Трансильвания маленькая, уже засвеченная лопухоидам страна. Нам всё сложнее хранить наши тайны. Я думаю, что вампирам не помешал бы остров Буян. Ровный климат, океан, лес, скалы, отличная естественная и магическая маскировка… Мечта пирата и вурдалака! Только надо успеть занять его раньше, чем это сделают другие. Ты не представляешь, Герман, сколько на этом свете шустрых пробивных нахалов. Даже мой Бум порой бывает в ужасе! Он ведь очень тонко чувствует нюансы, миляга Бум, несмотря на внешнюю тупость!

Бум замычал и, как горный орёл взмыв на высоты своего интеллекта, стал ковырять пальцем в ухе.

– А Тибидохс? Он как же? – непонимающе спросил Дурнев.

Малюта замигал глазами, как разбуженная сова.

– Какой такой Тибидохс? – удивился он.

– Школа Тибидохс. Маги не пустят на остров вампиров. Они дадут вам такого пинка, что обратный перелёт до Трансильвании будет беспосадочным, – сказал дядя Герман.

Малюта пошевелил пальцами. Его красный носик ехидно заблестел. Розовые, без ресниц веки показались дяде Герману совсем облезлыми.

– Тибидохс Тибидохсом, а тут главное – подгадать момент… Может статься, что пинок нам дать будет некому! – сказал он таинственно.

В его словах Дурневу почудилась вполне определённая угроза.

– А конкретнее? Как это некому? – спросил он, начиная нервничать.

– Точнее ничего не могу сказать. Тайна! – лукаво мигая, сказал Малюта.

– От меня тайна? – рассердился Дурнев. – Я ваш глава!

Скуратофф с сожалением замигал мутными черепашьими глазками.

– С превеликой бы радостью сказал, да никак не могу! Покуда вы помидорчиками питаетесь и кровушки живой не хлебнули – нет к вам полного доверия! Извиняйте!.. Так подпишете документец? Мы бы покуда готовились, чтобы затем разом нагрянуть, пока Магщество не пронюхало. Только б зацепиться – потом нас просто не погонишь, нет, шалишь! В такую силу войдём, что ого-го! Кольями осиновыми в зубах будем ковырять, а серебряные пули те и вовсе горохом станут!

Решив воспользоваться преимуществами, которые давали ему корона и сапоги графа, Дурнев щёлкнул каблуками, звякнул шпорами и сурово взглянул Малюте в глаза. Однако Скуратофф, давно ожидавший этого, лукаво заёрзал, отвернулся, и весь заряд дракуловой магии соскользнул с его рыхлой ауры.

– Так подпишете? Всего капелька крови! Ну что вам стоит? И без неё обошлись бы, но регалии-то у вас! Да сами посмотрите! Граф Дракула принял решение! Если откажете вы, регалии попросту выберут себе нового хозяина! – не то упрашивал, не то угрожал Скуратофф.

Дядя Герман тревожно покосился на свои ботфорты. Правый нетерпеливо подпрыгивал, явно торопясь завоёвывать Тибидохс и поочерёдно мыться в Тихом и Атлантическом океанах. Левый же был пока в замешательстве, но и ему хотелось кого-то давить. Корона Дракулы потяжелела и клонила голову дяди Германа к земле. Судить о её побуждениях было сложно. Зато шпага графа уже определилась. Она вполне определённо тянулась к окну, мечтая лететь и крошить кого попало.

Дурнев вздохнул. Похоже, решение уже принято без него. История магического мира свершается на глазах. У него есть два выхода – встать на пути паровоза и быть безжалостно сметённым или занять место рядом с машинистом. Логика трусливого смысла – а именно этот смысл иногда почему-то называют «здравым» – подсказывала второй, более дальновидный вариант.

– В Тибидохсе моя Пипа! Вы думаете, что, пока она там, я позволю, чтобы на школу обрушилась орда вампиров? – колеблясь, сказал Дурнев.

Малюта похлопал его по плечу.

– Ваша дочь не пострадает! Слово вампира! Бум лично прикончит первого, кто коснётся зубками её шейки! Хотя на вашем месте я бы забрал девчонку из школы. Причём сильно бы не тянул! В Тибидохсе сейчас невесть что творится! – шёпотом посоветовал он.

Дурнев вытер со лба пот.

– И изменить ничего нельзя? – спросил он.

– Нет.

– Когда же всё начнётся?

– Гораздо скорее, чем кто-либо может предположить, Тибидохс опустеет!.. А теперь капельку крови! Бум, глаза в сторону! Нос зажми!.. Иголочкой в пальчик, мой хороший, вот так!.. И коснитесь пергамента!.. Прям как у стражей тьмы, да только у нас по-простому всё, по-родственному, да и эйдос ваш нам без надобности! Мы всё больше по кровушке, по ней, родимой, – убеждающе мурлыкал Малюта.

Когда всё кончилось, Скуратофф свернул пергамент, поспешно попрощался и стал собираться, кивнув Буму. Трупохранитель, просительно взглянув на дядю Германа, захватил с собой журнальчик с моделями. Оба шагнули в золотящийся круг. Комната опустела.

Глава 5
ТАК ГОВОРИЛ ТЕОФЕДУЛИЙ

Второй день Шурасик ощущал себя безнадёжно влюблённым. Началось всё позавчера, когда он столкнулся с Леной Свеколт в библиотеке. Был вечер. Читальный зал почти опустел. Джинн Абдулла чутко дремал над ящиком с карточками должников. Бородавки, как одинокие айсберги, плавали по его плоской физиономии и всё никак не могли найти нос. Где-то на полках вздыхал Гуго Хитрый.

Шурасик увидел Лену Свеколт, когда она появилась из отдела книг по тёмной магии, и тут же ощутил укол в сердце. Он стал тревожно озираться, уверенный, что за стеллажами притаился скверный маленький купидон, только что спустивший тетиву лука. Однако купидона не было. Шурасику стало ещё тревожнее. Это означало, что чувство было естественного, а не магического происхождения.

«Кажется, это новенькая! В Зале Двух Стихий она где-то мелькала. Странно, что я её не рассмотрел», – подумал Шурасик.

О новичках он мало что знал. Помнил только, Ягун говорил: они будут учиться отдельно, как Бульонов и Пипа, пока преподаватели не проэкзаменуют их по основным дисциплинам и не определят общий уровень магического соответствия.

К груди Лена прижимала огромный том. Он был в кожаном переплёте со стёршейся позолотой на корешке. Шурасик оцепенел. Он узнал «Скорпионью книгу» – проклятую книгу по некромагии. Книга, существовавшая в единственном экземпляре, была написана в восьмом веке Птоломеем II Огненным, милейшим тёмным магом, который, кроме всего прочего, убил восемь двоюродных братьев и был заживо съеден гарпиями. «Скорпионья книга», достойная своего создателя, уже тринадцать столетий развлекалась тем, что отправляла на тот свет неосторожных читателей.

На третьей её странице обнаруживалась чёрная дыра, тринадцатая страница была проклята; тот же, кто, миновав третью и тринадцатую, дошёл бы до тридцать первой, умер бы от укуса змеи, не успей заранее принять противоядие. До сто девяностой и двести двадцатой страниц мало кто доживал, но дожившие бывали неприятно удивлены своеобразной фантазией Птоломея II, ухитрившегося поселить там пару мрачных существ из Тартара. Самый же малоприятный сюрприз поджидал читателя в конце. Слово «конец», написанное жирным шрифтом, следовало воспринимать буквально. Обычно он наступал после длительной агонии.

Кроме того, ни одну из страниц «Скорпионьей книги» нельзя было перечитать повторно менее чем через шестьдесят недель после первого прочтения.

Лена Свеколт прошла мимо Шурасика, положила «Скорпионью книгу» на соседний стол и решительно собралась открыть её.

– Не вздумай! – заорал Шурасик, срываясь с места.

Лена подняла голову и удивлённо посмотрела на него. У неё был высокий лоб и небольшая родинка на щеке. Одна из кос торчала под неожиданным, почти прямым углом. Вчера зелёная, сегодня коса была уже оранжевой. Магия не искала лёгких путей.

– Почему не надо? – спросила она.

Её голос ласкал слух Шурасику точно так же, как его любимая гитарная музыка.

– Это «Скорпионья книга».

– Ну и что?

– Как «ну и что»? У себя в избушке вы привыкли ко всяким безобидным брошюркам. Самоучители по общей магии, сонники за восемнадцатый век и прочая магулатура! Для этой же книги убить тебя так же естественно, как тебе съесть морковку, – снисходительно пояснил Шурасик.

Лена Свеколт быстро подняла взгляд на Шурасика, а потом снова уткнулась в обложку. На короткий миг Шурасику пригрезилось, что его сознание залило ярким светом. Он удивился, но списал всё на джинна Абдуллу, который как раз зашевелился у себя за конторкой. Джинн порой баловался телепатией.

– И что ты посоветуешь? – спросила Свеколт мягко.

– Тебе нужно начать с чего-нибудь простенького и шаг за шагом продвигаться вперёд. Если хочешь… э-э… я сам буду с тобой заниматься. Мы начнём с элементарных заклинаний, с Дрыгуса-брыгуса, с Пундус храпундус… А годика через два, возможно, доберёмся до «Скорпионьей книги». А сейчас зачем ты её взяла? М-м-м… Дай-ка угадаю!

Шурасик пожевал губами. Он снисходительно относился к изделию из ребра Адама, которое в небесном каталоге значилось как «женщина».

– Ты… э-э… хотела посмотреть иллюстрации? Думала, что там морские рыбы или цветы? Угадал? – понимающе подмигнул он и, довольный своей проницательностью, похлопал её по руке. – Так вот… Вынужден тебя разочаровать: цветочков здесь нет. Только висельники и мертвяки, – сказал он.

– Висельники неприятные… С ними если раз заговоришь, потом уже не отвяжешься, – задумчиво согласилась Лена и потянулась к «Скорпионьей книге».

Шурасик торопливо отодвинул её.

– Нет, нет и нет! Я тебе запрещаю. Категорически. Мне не хотелось бы, чтобы с тобой что случилось… А то потом кровь с потолка смывать и всё такое, – заявил Шурасик. Последнюю фразу он добавил просто по инерции, чтобы не показаться слишком заботливым. Девушки любят отрицательных типов, вот Шурасик изо всех сил и старался быть отрицательным.

Лена забарабанила пальцами по столу. Шурасик казался ей забавным. Особенно Лену умиляли его оттопыренные пурпурные уши.

– Конечно, я могла бы почитать и позже… – с сомнением, точно убеждая себя, сказала Свеколт.

Это лентяю безделье даётся легко. Трудоголику же долго приходится уговаривать себя, прежде чем он позволит себе отдохнуть. Сознание Шурасика вновь залило солнечным светом.

Шурасик удивлялся сам себе. Он был поражён, что не комплексует. Он вечно комплексовал, когда общался с девушками, особенно с теми, что ему нравились. В такие минуты бедолаге казалось, что в десну ему сделали замораживающий укол. Язык шевелился еле-еле. Сами собой возникали слова-паразиты. Шурасик мямлил, терялся, начинал машинально грубить, нелепо шутил и сам себе был неприятен, осознавая, что производит скверное впечатление.

Однако сейчас всё было иначе. Шурасик летел по штормящим водам жизни на парусах вдохновения. Он ощущал себя истинным благодетелем и, бурля как водопад, окатывал Лену брызгами своего многознания. Не замолкая ни на минуту, он выдал полугодовой запас тёмных и светлых заклинаний, снисходительно объяснил принципы действия магического кольца и великодушно обещал свою помощь, если будут проблемы с красными искрами.

Из-под полок донеслись шуршащие звуки. Кто-то что-то с жадностью грыз, чавкая и сплёвывая.

– Думаешь, крысы? А вот и нет. Хмыри. Крысы так не воняют и носом не шмыгают, – сказал Шурасик.

– А откуда тут хмыри?

– Как откуда? Пролезают снизу, из подвалов у Жутких Ворот! Нашарят в магии брешь и шасть! Ты ведь боишься, да?

Лена пожала плечами. Шурасик оценил, что для человека, впервые столкнувшегося с хмырями, она держится достойно.

– Жди меня здесь! Будет страшно – залезешь с ногами на стол! Я отнесу на место твою книгу, чтобы Абдулла не взбух, а потом перенесу тебя на руках! – распорядился Шурасик.

Он взял «Скорпионью книгу» и, ориентируясь в библиотеке с лёгкостью, с которой леший находит дорогу в буреломе, вернул её на полку. Шурасик уже возвращался, когда что-то заставило его обернуться. Между «Таблицами отсроченных проклятий» и то и дело исчезавшими «Рекомендациями для практикующего мага-невидимки» сидел склизкий хмырь с недоразвитым рогом и ковырял в треугольных зубах обломком кости.

Шурасик узнал Агуха.

– Эй ты! Что ты здесь делаешь? – крикнул он с негодованием.

Хмырь, глумясь, вывалил синеватый с прожилками язык и метко швырнул в Шурасика костью. Влажная кость, слишком крупная для того, чтобы быть собачьей, и слишком мелкая, чтобы быть говяжьей, царапнула отличника по щеке.

Мотис-ботис-обормотис! – крикнул Шурасик, выпуская искру. Что ни говори, а заклинания против нежити Медузия умела вдолбить так, что они врезались в подкорку.

Искра устремилась к хмырю. В глазах Агуха мелькнул страх.

– Ничччего! Скоро вы все тут ссссдоххххнете! Тут всё будет пусссссто! – прошипел он, поспешно ныряя в щель в паркете.

Шурасик покачал головой. К угрозам нежити он относился с полнейшим равнодушием. Нежить всегда угрожает. Разве что сам факт присутствия хмыря в библиотеке его удивил. Мало того, что Медузия и Поклёп не так давно заговорили все ходы в подвале, тут, в личной вотчине джинна Абдуллы, действовали его собственные заклятия. Нет, определённо с магическим полем что-то творилось.

Когда Шурасик вновь появился в читалке, Лена Свеколт, болтая ногами, сидела на краю стола.

– Ну что, разогнал хмырей? – поинтересовалась она.

– Нет! Они тут где-то бродят! – соврал Шурасик, хотя знал, что Мотис-ботис-обормотис действует никак не меньше часа.

Рискуя нажить себе грыжу, он поднял Лену Свеколт, вынес её из читального зала и вновь опустил на пол лишь у Лестницы Атлантов. Что бы там ни говорили поэты, а любимая девушка весит столько же, сколько мешок с капустой соответствующего объёма. Разве что мешки с капустой несут обычно с меньшим воодушевлением.

– Ну вот! Теперь ты можешь не бояться! На днях, если хочешь, я обучу тебя заклинаниям против нежити, – сказал он, пытаясь скрыть одышку.

Шурасик ощущал себя героем. И даже привычные мысли, что он некрасив и никому не нужен, не посещали его в этот момент.

«Всё-таки она жуткая трусиха, как все девчонки! Ничего, со мной ей будет надёжно!» – решил он, мечтая, что завтра вновь увидит её в библиотеке. Мыслями уже пребывая в этом светлом завтра, он невнимательно попрощался с удивлённой Свеколт и умчался писать на санскрите письмо магфордскому профессору, который давно уже стал поверенным его тайн.

* * *

Первый отличник Тибидохса не подозревал, что вечером в комнате, которую занимали вдвоём Лена Свеколт и Жанна Аббатикова, произошёл примечательный разговор.

– Знаешь, я познакомилась с одним парнем. Зовут Шурасик.

– И как он тебе? – спросила Жанна.

– Милый. Только смешной… Защищал меня сегодня от «Скорпионьей книги», – сказала Лена, задумчиво поглаживая перламутровую крышку шкатулки, в которой она хранила амулеты.

Защищал от «Скорпионьей книги»? Тебя? – с особой интонацией спросила Аббатикова.

– Ну… Это же всё-таки книга по тёмной магии… – нерешительно отвечала Лена.

Жанна Аббатикова захохотала.

– Ну не ври хотя бы мне, Свеколт! Бабка заговаривала нас на огонь и кровь! Разве тот, кто учился рунам по «Книге мертвецов», может ещё чего-то бояться? Вспомни, как мы читали в забитом гробу, под землёй, освещая строчки лучиной, огонёк которой пробивался в глазницы черепа! А прочие наши книжонки! Каждая заглавная буква хотела отобрать наш эйдос, а каждая точка – тело!.. Чем вообще можно напугать того, кто четыре года спокойно спал в пустом склепе, кишевшем змеями? В склепе, куда каждый час мог вернуться его хозяин? И разве не ты пила отравленную воду, держа при этом тарантула в губах? И не тебя ли заставляли биться в одиночку с двенадцатью упырями?

– Может быть, я просто растерялась? Там в библиотеке были ещё хмыри! – с досадой отвечала Свеколт.

– Я падаю в обморок! Хмыри!.. Мама моя дорогая! А в наших лесах их, конечно, не было! И не ты ли отправляла хмырей за дровами, когда самой ходить было в лом. И не ты ли целовала их в склизкие рыльца!

– АББАТИКОВА! Я тебя убью!

– Хмыри в библиотеке! Я в шоке! Конечно, это страшнее, чем в полночь разговаривать с мертвецами на языческом кладбище, когда их руки проходят сквозь рыхлую землю и тянутся к тебе. И нужно поочерёдно коснуться каждой разложившейся руки, чтобы забрать у мертвеца его силу.

– Аббатикова, запомни кое-что. Некромагия и вуду запрещены. Старуха учила нас опасным вещам. Здесь нам придётся осваивать всё заново, с чистого листа. И казаться лучше, чем мы есть. Наверное, это главное в жизни: казаться лучше и поступать лучше, чем ты есть, погребая всё худшее внутри себя и не позволяя ему вырваться наружу, – серьёзно сказала Лена, вспоминая пунцовые уши и смешные белёсые брови Шурасика.

Жанна перестала смеяться, подошла к подруге и стала расчёсывать её старинным черепаховым гребнем.

– Не сердись! Думаешь, я не понимаю? Мы слишком долго прожили в глуши с выжившей из ума старухой, которая учила нас отвратительным вещам. Но хотим мы того или нет – сейчас всё это в нас. И её магия, и способность убивать взглядом. А этот парень, он как раз то, что тебе нужно, потому что, говоря по правде, вы с ним оба кошмарные зануды! Таких людей провидение создаёт исключительно друг для друга! – проворковала она.

– Ты считаешь?

– А то… Задумайся над тем, как ты жила до сих пор. Вкалывала день и ночь. Училась. Впитывала новые знания как губка. Даже нашу тронутую ведьму стало под конец утомлять отвечать на твои вопросы. Жила всё время ради будущего. Всё завтра, завтра – «завтраки» сплошные. Изредка тебе это надоедало и ты начинала бузить! Эдакая внебрачная дочь стрекозы и муравья!.. Помнишь, как мы с тобой и Глебом прыгали ночью по надгробьям, а из леса, с моноклем в глазу, вышел призрак заблудившегося немецкого офицера и грустно спросил, как дойти до Франкфурта, чтобы успеть на книжную ярмарку?.. Тебе пора расслабиться, Ленка!

В шкафу что-то обрушилось. Кто-то вполголоса выругался. Свеколт и Аббатикова переглянулись. В следующий миг Ленка вытянула в направлении шкафа висевший у неё на шее амулет-вуду. Амулет представлял собой маленькую человеческую фигурку из красного дерева, в которую были врезаны три рубина – один крупный, там, где сердце, и два мелких на месте глаз.

Аббатикова, подскочив к шкафу, дёрнула дверцу. В тот же миг Свеколт сделала быстрое движение амулетом к себе и чуть вверх. Движение напоминало рыболовную подсечку. Вещи водопадом хлынули наружу. Сверху, с повисшими у него на ухе женскими шортами, горделиво восседал Жикин. Даже в этот идиотский момент он ухитрился сохранять уместное и приятное выражение лица.

– Прошу прощения, что побеспокоил двух отличных девчонок! Разрешите представиться: Егор Жикин, пятый курс! Рад приветствовать вас на… это что ещё такое… гостеприимной земле Буяна! – снимая с головы носок, сказал он приятным баритоном.

– Как ты оказался у нас в шкафу? Подслушивал? – поинтересовалась Аббатикова.

– Ничего подобного! Небольшая магическая накладка! Меня телепортировала сюда моя бейсболка.

– Как это?

– Заклинание Аморфус телепорцио! Магия адресной телепортации, которая позволяет оказаться там, где в данный момент находится принадлежащая тебе вещь. В этом случае бейсболка! Результат очевиден… Я считал, что моя бейсболка в одном месте, а она оказалась в другом. Мне ещё повезло, что тут нет вашего демонического приятеля с тростью! – пояснил Жикин.

Аббатикова усмехнулась. В нелепых объяснениях всегда гораздо больше правды, чем в самых естественных.

– Глеб рисует… Он почти всегда рисует. А что твоя бейсболка делала в нашем шкафу? – спросила она.

– О, это старая история, которую я, разумеется, не расскажу! – таинственно заметил Жикин и тут же всё выложил: – Здесь жили две третьекурсницы, мои фанатки. Вас поселили в их комнату, а их перекинули в другую. Поклёп обожает бессмысленные перемещения. Кроме Ягуна, Гроттерши со Склеповой и Ритки Шито-Крыто, все уже по десять раз перетасовывались.

– Похоже, в твою бейсболку никто особенно не рыдал, раз её бросили в шкафу, – насмешливо заметила Жанна.

– Может, её просто повесили, чтобы она просохла, – нашёлся Жора и, высмотрев на лицах у девчонок улыбки, тут же пригласил Свеколт на свидание.

Она была значительно больше в его вкусе, чем Аббатикова. Слишком бойких девиц Жикин предпочитал избегать, поскольку в этом случае он быстро превращался из охотника в жертву.

– Значит, так, тебя я пишу на завтра на 22.00! У Лестницы Атлантов! – сказал он ей, жестом фокусника извлекая из кармана блокнот.

Свеколт удивлённо приподняла брови.

– Я тебя совсем не знаю, – проговорила она.

– Здравое замечание. Тогда переносим на 21.00. Чтобы было время узнать друг друга получше, – сказал Жикин, делая новую отметку.

– Я не приду! – произнесла Свеколт.

Жикин замотал головой.

– Поздно! В третий раз я зачёркивать не стану. А то какая-то пачкотня будет! До встречи!

И, не дожидаясь нового отказа, Жорик деятельной пчёлкой выпорхнул из комнаты. Свеколт с негодованием посмотрела на захлопнувшуюся дверь.

– Видала этого нахала? Я никуда не пойду!

– Нет, пойдёшь! – сказала Жанна. Она была уязвлена невниманием Жоры к её особе и потому особенно настойчива.

– С какой радости?

– А почему бы и нет? Тебя Шурасик на свидание пригласил?

– Допустим, нет.

– И даже не сказал, когда вы в следующий раз увидитесь?

– Аббатикова, я знаю, куда ты клонишь! Сама иди встречайся с Жикиным! – с раздражением сказала Лена, невольно вспоминая, как быстро Шурасик умчался. Откуда ей было знать, что его застенчивая творческая натура не признавала условностей?

Жанна язвительно улыбнулась. Ехидство верный спутник женской дружбы. Порой и дружбы уже нет, а ехидство всё царапается кошачьими когтями.

– Сходить вместо тебя? Да запросто! А ты замуруй себя в четырёх стенах, сиди и жди, пока твой заученный ботаник прилетит к тебе на пурпурных ушах!

* * *

Вечером Жикин, хвастая, показал Шурасику свою записную книжку.

– Видишь буквы ЛС! Угадай, что это? – спросил он.

– Личное сообщение?

– Сам ты сообщение! Лена Свеколт! Я назначил свидание новенькой.

Шурасик застыл. Ему почудилось, что кто-то выкопал у него под ногами яму без дна и нежно толкнул его в спину, и теперь он летит, летит, летит…

– Очень рад за тебя! А она согласилась? – сказал он, не слыша своего голоса.

Жикин презрительно махнул рукой.

– Ленка-то? Да едва в обморок не упала от счастья.

– В обморок?

– Натурально. Эти заучки всегда такие. Чувствуют, что не от мира сего, и приспосабливаются. У меня была одна такая, из лопухоидов. В первое свидание сказала, что любит футбол и бокс, а читать терпеть не может. Курила. Отпила пива из моей бутылки. И вообще была круче Гималаев! Через некоторое время мы поругались, и что выясняется? Что она терпеть не может футбол, потому что там потные дяди пинают мячик. Курить не курит, пить не пьёт. Зато обожает Борхеса и Достоевского.

Шурасик был точно в забытьи. Лишь много позже лицо Жикина вновь выплыло из тумана. Кажется, Жорик задавал какой-то вопрос, даже не задавал, а повторял его раз в десятый.

– Эй, Шурасик! Очнись! Так ты поможешь мне завтра с тестом?

– Доживём до завтра, – зловеще сказал Шурасик.

– Ты поклялся Разрази громусом!

– Ты будешь удивлён, но я прекрасно это помню. Я вообще прекрасно помню все слова, сказанные мной с трёхлетнего возраста включительно… И всех, кто разрушил города, которые я построил, – процедил Шурасик.

На миг Жикину показалось, что глаза у него стали колючими и неприятными. Испытав непонятную тревогу, он улизнул.

Весь вечер Шурасик упорно изобретал способы разлюбить Лену Свеколт. Он применял сложнейшие виды магии, представлял её себе с мусорным ведром на голове, жующей тухлый крысиный хвост и пытался утрировать её недостатки. Всё было напрасно. Он продолжал любить её.

* * *

Заглянув незадолго до начала теста в комнату Шурасика, Жикин обнаружил, что Шурасик сидит за столом с красными от недосыпа глазами. Услышав, что кто-то вошёл, он повернулся к двери.

– А, это ты, друг мой Жика? И что же ты хочешь мне сказать?

– Ты что, забыл! Всего пятнадцать минут осталось! – нетерпеливо крикнул Жора.

Шурасик посмотрел на него ещё проникновеннее.

– Не всего пятнадцать минут, а целых пятнадцать минут! Все важные вещи в этом мире происходят именно за четверть часа! За это время может рухнуть государство, можно встретиться и навеки влюбиться, можно расстаться, можно распрощаться с одними ценностями и обрести другие! И всё это за жалкие пятнадцать минут! Время порой бывает очень наполненным! – сказал он загадочно.

– Шурасик! Ты головой не ударяйся!

– Не перебивай, плебей! Мы страдаем, мы мечтаем о чём-то, а потом это оказывается фальшью, ерундой. И становится ясно, что усилия абсолютно не стоили жертв. И тогда в финальный момент мы бываем разочарованы. Так что, возможно, стоит, прибежав первым, остановиться у самой ленточки, не оборвав её? Эту мысль впервые высказал мой дядя Гриша, три года копивший на машину и задавивший собственную собаку в первый же день, когда он сел за руль.

– Шурасик, я тебя придушу! Медузия и Поклёп уже в аудитории! Сарданапал вот-вот внесёт тесты! Скорее! – взмолился Жикин.

Шурасик надул щёки и брезгливо потрогал их пальцем. Потом достал из ящика блокнот. Движения его стали решительными.

– Ладно, Жикин! Не буду тебя больше терзать. Семнадцать рун вероятности Кекуса Кровавого я нарисовал сегодня ночью на предпоследнем столе в среднем ряду! Нарисовал, естественно, соком иудина дерева, чтобы их нельзя было увидеть. Так что тест тебе достанется один из самых лёгких.

– А если там уже кто-то сидит? На счастливом месте? – с беспокойством спросил Жикин.

Шурасик посмотрел на него как на идиота.

– Не волнуйся! К семнадцати рунам я добавил руну тревожности. Даже Поклёп не усидит там и минуты! Ему будет казаться, что Милюля ушла к водяному или что Тибидохс в огне… Со всеми прочими случится то же самое, если, разумеется, они случайно не сотрут руну. Но это маловероятно.

– Хорошо, допустим, я туда сел. А дальше? – спросил Жикин.

Шурасик решительно выдрал из блокнотика страницу.

– Здесь записано заклинание второй сущности Ферапонта Элегиуса! Прочтёшь на месте. Все ударения на первый слог. Когда магическая формула будет произнесена, я смогу переселиться в тебя.

– А где буду в это время я? – забеспокоился Жикин.

– В моём теле! Или, оказавшись вообще без души, оно грохнется носом об парту и перестанет дышать. Это как минимум вызовет подозрения, – сказал Шурасик.

– А это обязательно? Твоё тело мне не нравится, – проговорил Жикин.

Шурасик усмехнулся.

– Хоть в чём-то мы с тобой похожи… Если не хочешь – всё отменяется. Магия Ферапонта Элегиуса иначе не действует. И имей в виду, оказавшись в моём теле, ты не вспомнишь даже своего прежнего имени. До момента обратного переселения, разумеется. Так происходит со всеми, кто произнёс это заклинание.

– А ты будешь всё помнить?

– Я да. Но, в конце концов, и тесты писать буду тоже я, – мягко заметил Шурасик.

Жикин посмотрел на часы.

– Я согласен. Делай что хочешь, – сказал он страдальчески.

Когда они вошли в аудиторию, там уже собрался весь курс, однако Сарданапала с тестами пока ещё не было. Жикин с облегчением убедился, что предпоследний стол в среднем ряду никем не занят, и многозначительно посмотрел на Шурасика.

Однако Шурасик словно забыл о его существовании. Он спокойно стоял в дверях и намётанным глазом оценивал обстановку. По аудитории неторопливо прогуливались Поклёп Поклёпыч и Медузия. Великая Зуби сидела в углу с французским романом. Она смотрела в книгу и рассеянно улыбалась. Вид у неё был идиллический. Однако Шурасик, как и многие другие, скорее предпочёл бы, чтобы в углу помещался непрерывно паливший шестиствольный пулемёт, чем одна безобидная на вид Зуби.

Оценив расстановку сил преподавателей, Шурасик занялся учениками. Вот Гломов поместился наискось от Гробыни, отделённый от неё только проходом. Если ухитриться, можно быстро передать шпору. Правда, проход простреливает своим сверлящим взором Поклёп, но всё равно Гломов преисполнен надежд. Возможно, кроме Гробыни, его ещё подстраховывает верная щука из пруда, хотя кто знает, выйдет ли из этого толк.

«Дохлое дело! Поклёп вон как ухмыляется! Небось уже произнёс стирающее заклинание Даунтиса Хромого. На шпоре, которую Гуня поднимет, не будет ни одной буквы. Гробыня только зря время потеряет», – здраво подумал опытный Шурасик, продолжая свои наблюдения.

Вот Кузя Тузиков. Сидит, обмахивается веником, а сам внаглую обложился бомбами альбомного формата. Если б всё было так просто, Кузя! Теофедулий, поверь, был не совсем дурак.

Неподалёку не то полулежит, не то полусидит – уж и слова не подберёшь – Семь-Пень-Дыр. Едва жив бедняга, зелёный как крокодил и глаза навыкате. «Небось впустил в себя одного из этих арабских духов-многознаек. Дух-то поможет, да только не за просто так. Энергии выхлебает столько, что три ночи одни дохлые верблюды будут сниться!» – сообразил Шурасик.

Что у нас дальше? Ага, знакомые все лица! Лиза Зализина. Демонстративно, с вызовом сидит на первой парте и угнетает нормальный народ своей честностью. У Лизы на лице написано полное отсутствие шпор, бомб и амулетов. И ведь далеко не блещет способностями. Типичная жертва! Будет сидеть, грызть перо и страдать, а в тест даже не заглянет. В последние пять минут, уже перед сдачей, начнёт строчить как безумная, отмечая какие попало пункты. А когда завалит тест, виновата будет, понятное дело, Гроттерша, которая не обеспечила ей необходимое моральное состояние. У Зализиной всегда Гроттерша виновата, что бы ни случилось. Землетрясение в Африке? И тут Гроттерша подсуетилась!

Вот Катя Лоткова, хорошенькая, как всегда. Талисманов и оберегов на ней больше, чем игрушек на новогодней ёлке. Видно, что человек хорошо подготовился, чтобы усилить ауру удачливости и вытащить нужный тест. Всё неплохо, да только почему-то Поклёп и Медузия не слишком обеспокоены. Не видят? Это вряд ли. Просто виду не показывают. «С чего бы это? – прикинул Шурасик. – Ага! Вон тот сирийский талисман в форме звезды и тот деревянный браслет-оберег явно не сочетаются! Забьют друг друга, сцепятся и испортят всё удачливое поле! Перемудрила Катька, явно перемудрила! Ну да Ягун что-нибудь придумает, мамочка его бабуся!»

А тут у нас кто? Ритка Шито-Крыто! Без напряга сидит, улыбается, по сторонам посматривает. Неужели «чистая»? Ну-ка, ну-ка! Интересно, с какой радости она вместо обычной чёрной водолазки надела белую? Она же белый цвет не переваривает! Явно применила что-то из индуистской магии, потому и чёрное нельзя носить. Обычными заклинаниями индуистская магия не обнаруживается, точно. Зуби, Медузия и Поклёп не сумеют ничего засечь. Вот только интересно, Шито-Крыто в курсе, что кольцо тоже надо было снять?.. Ага, в курсе, сняла!.. Ну посмотрим теперь, чем она дотронется до страницы, чтобы тест проявился. Ей теперь кольцо без обряда очищения не надеть, руку оторвёт. Не любит индуистская магия тёмных колец.

Ага, Гроттер и Валялкин демонстративно сели на разные ряды с Ягуном, но сели так, чтобы иметь его на расстоянии прямой видимости. Шурасик оценил простую мудрость этого приёма. Ягун сможет поочерёдно посылать им телепатоволны, временно объединив три сознания в одно. Даже если вопрос будет сложным, уж один-то из троих точно сможет что-нибудь вспомнить. Проходной балл как-нибудь наскребётся. Разумеется, если Зуби и Поклёп не натянули против телепатии ничего, кроме стандартных заклинаний, которые опытный Ягун как-нибудь обойдёт.

– Шурасик! Ты долго собираешься стоять столбом? Не торчи в проходе! – рявкнул Поклёп.

Он приблизился незаметно. На правой щеке у завуча был порез, заклеенный пластырем. Зрачки вращались, как два буравчика, высверливая всё живое на своём пути. От Поклёпа пахло рыбьим одеколоном «Мечта кальмара». Одеколон, по слухам, нравился Милюле, зато отпугивал всех остальных.

– Я думаю, куда мне сесть, – сказал Шурасик.

– Думать будешь потом над тестом! А сейчас сядь куда-нибудь! Живее!

Шурасик пожал плечами и сел в третий ряд, у окна, оказавшись перед Демьяном Горьяновым. Неудивительно, что этот стол и ещё один перед ним были свободны. Демьян мог сглазить кого угодно, особенно в момент стресса. В результате на каждой контрольной вокруг него всегда образовывалась «мёртвая зона» – по одному-два пустых стола с каждой стороны. На большем расстоянии сглаз начинал рассеиваться. Однако Шурасику по ряду причин было уже всё равно, куда садиться.

– Шурасик! Ты в своём уме? Думаешь, что делаешь? – шепнула ему сострадательная Катя Лоткова.

– Сегодня это не мой принцип. И вообще, Лоткова, сняла бы ты деревянный оберег! – загадочно отвечал Шурасик.

Катя с удивлением посмотрела на него.

– Он хороший! – сказала она.

– Сера тоже была хороша, пока её случайно не положили в одной комнате с селитрой. А тут постучали в дверь, и вошёл сосед с мешком угля и факелом. Именно так был изобретён порох, – заметил Шурасик.

В аудиторию румяным колобком вкатился запыхавшийся Сарданапал. Ученики посмотрели на него и выпали в осадок. Медузия и Поклёп переглянулись. Великая Зуби уронила книгу, из которой выпало четыре амулета вуду, кусок воска размером с кулак и набор цыганских игл.

Академик был в облегающих гусарских рейтузах, кожаных сандалиях и в толстовке. Усы он скрепил парадным зажимом. На голове немного криво сидел парик, с которого сыпалась пудра. Такая рассеянность обычно находила на академика в минуты беспокойства. В руках Сарданапал держал стопку бумаги с тестами.

– Здравствуйте, дорогие ребята! – бодро поздоровался академик.

– Фи, банальщина! Мы не дорогие, мы уценённые! – пробурчала Склепова.

– Только что я разговаривал по зудильнику с комитетом магобразования на Лысой Горе. Вам всем пожелали удачно пройти тест и выразили надежду, что все сделают это с первого раза. А теперь, если вопросов нет, переходим сразу к ответам… Поклёп Поклёпыч, будьте любезны, раздайте! – продолжал Сарданапал.

Завуч взял из рук академика тесты и, важно надув щёки, пошёл между рядами. Листы казались чистыми. Опытный Шурасик знал, что вопросы проявятся позже, но кое у кого это вызвало тревогу.

– Ну-с, собирайтесь с мыслями! – сказал Сарданапал.

Он выставил на стол громоздкие песочные часы и хотел сесть, но тут в класс беззвучно вошёл золотой сфинкс. Он посмотрел на академика и сразу удалился.

– Прошу меня простить! Я буду позднее! – произнёс Сарданапал и быстро покинул кабинет.

Поклёп устремился было за ним, но, сделав несколько шагов, остановился и неохотно остался, вспомнив о тестах. Только взглянул на Зуби, ответившую ему пожатием плеч. Таня поймала красноречивый взгляд Ягуна. Да, сомнений не было. В Тибидохсе происходило что-то непонятное и тревожное.

Медузия подошла к столу и решительно перевернула песочные часы.

– Приступайте! У вас полтора часа. К моменту, когда упадёт последняя песчинка, все тесты должны быть у меня на столе. Тот, кто задержится хотя бы на секунду, оставит свой тест себе на память, – сказала она.

Её голос прозвучал спокойно, без угрозы. Она ставила в известность, не пугала, но никто не усомнился, что всё так и будет. За последние две с половиной тысячи лет можно было насчитать не более пяти случаев, когда Медузия изменила ранее принятому решению.

Ванька прикоснулся к своему тесту перстнем. На листе разом проступили длинные столбцы вопросов и варианты ответов.

– Опс! Поехали! – сказал Ванька и заскользил взглядом по строчкам.

Вопросы были ошеломительной сложности. Склонный к образовательному садизму, Теофедулий избегал проторённых троп магии, углубляясь в такие закоулки, где мог заблудиться и маг уровня Сарданапала.

Вопросы были примерно такие:

Для подзарядки главной руны магического кольца от планеты Венера в день весеннего равноденствия нужно держать руку с кольцом:

А. С отклонением в семь градусов ниже линии взгляда, обращённого к Венере

В. С наклоном в шесть градусов выше линии взгляда

С. В любой родниковой воде, но строго ладонью вверх

D. Большой палец смотрит точно на Венеру, а мизинец на Марс

Е. В формалине отдельно от туловища

В первый миг Тане показалось, что она не знает совершенно ничего, и лишь через пять минут она убедилась, что кое-что всё же помнит. Недаром в ней текла кровь Леопольда Гроттера, а на пальце у неё был перстень Феофила. Правда, особой помощи от деда не было. Пару вопросов он всё же снисходительно подсказал, а затем заявил: «In solis tu mihi turba locis» [1] – и погрузился в созерцательное молчание, прерываемое лишь подозрительным причмокиванием, с которым старики возвращают языком на место отошедшую вставную челюсть.

Примерно на треть вопросов Таня ответила уверенно, на треть без особенной уверенности, а затем внимательно уставилась на Ягуна, мысленно вызывая его тем способом, который они обговорили заранее.

Поклёп и Медузия неторопливо прохаживались между рядами. Ваньке они напоминали надсмотрщиков на галерах, которые с таким же видом ходят вдоль скамей с прикованными гребцами. Зуби же, как главный кормчий, зорко наблюдала за всеми со своего стульчика.

Семь-Пень-Дыр, зелёный и едва живой, стоически обводил кружочком ответы. Перо то и дело выскальзывало, и Дыр долго, как слепой, нашаривал его негнущимися пальцами. Дух-многознайка вампирил его по полной программе.

У Кузи Тузикова разом вспыхнули все его бомбы. Вспыхнули странно, точно это были не листы бумаги, а по меньшей мере бочонки со смолой. Столб чёрного дыма поднялся к потолку. Великая Зуби покачала головой и указательным пальцем поправила очки.

Пользуясь облаком дыма как прикрытием, многие утратили бдительность и кинулись внаглую списывать. Однако сглазы Зуби разили и через облако. Таня услышала два визга и такое же количество писков.

Наконец дым надоел Поклёпу, и он пробурчал заклинание:

Дымос забодаллус смерчус врубонис!

По аудитории промчался ураган. Дым рассеялся. Поклёп огляделся. Все, кроме зелёного Дыра, сидели с такими честными лицами, что невозможно было угадать, кого разили в дыму запуки и сглазы Зуби.

– Хм… Кое-чему они всё же научились. В этом году тёмное отделение выпускает неплохой курс. Насчёт беленьких сомневаюсь… В истории Тибидохса бывали курсы и «посветлее», – тихо сказал он Медузии.

Доцент Горгонова кивнула и, что-то высмотрев, решительно направилась к внуку Ягге.

– Ягун! Немедленно убери со стола портрет своей бабушки!

– Почему? В тяжёлую минуту испытаний, когда нагрузки на нервные клетки непомерно возрастают, разве не важно иметь перед глазами лицо родного человека? – запротестовал Ягун.

– Прекращай демагогию! Ты отлично знаешь, что портрет тебе подсказывает!

– Портрет? Мне? Мамочка моя бабуся, как вы могли такое подумать?

Медузия наклонилась над его столом. Её волосы зашипели. Играющий комментатор быстро отодвинул портрет.

– Всё-всё! Вопросов больше не имею. Обожаю тонкие намёки! – сказал он торопливо.

Медузия перевела взгляд на портрет.

– Ягге! Тебе-то не стыдно? Мальчишка давно не ребёнок! На этом телёнке только брёвна возить!

Ягге на портрете смутилась и запахнулась в шаль. Ягун же обиделся и полез с комментариями:

– Вашу позицию я понял, госпожа Горгонова. Брёвна на мне возить не надо! Брёвна – это лес, а партия зелёных учит, что зелёные насаждения надо охранять! Вот только вопросец: если партия зелёных охраняет лес, то какая партия, позвольте спросить, охраняет небо?

Медузия лениво царапнула его длинным ногтем по щеке. Рот у Ягуна перекосило. Он замычал, схватившись рукой за замороженные, одеревеневшие губы.

– Молчание – основа мудрости, – сказала доцент Горгонова и отошла.

Демьян Горьянов, довольный, что его врага Ягуна поставили на место, заржал. Цветы на окне сразу завяли, да и сам смех звучал кошмарно. Окажись случайно за дверью не знакомый с Горьяновым лопухоид и спроси кто у него: «Что это было, Бэрримор?» – он с вероятностью девяносто процентов заявил бы, что кто-то режет осла маленьким и тупым ножом.

Медузия подошла к Горьянову и посмотрела на него своим ужасным взглядом, от которого люди некогда превращались в камни.

– Демьян! Немедленно вынеси Гуго Хитрого из класса! Гуго, стыдись! Кому ты помогаешь?

– Я не виноват! Меня взяли в плен вместе с обложкой! – оправдываясь, заявил Гуго.

Время мало-помалу истекало.

– Песок! – громко произнёс Поклёп и, ничего больше не добавляя, показал на часы.

– Ага! Я готов, – заявил Ягун.

– Я тоже! – сообщила Склепова. – А первому, кто сдаст, оценка выше не будет? Нет? Так я почему-то и думала.

Все заторопились. Даже Семь-Пень-Дыр, едва таская ноги, пополз сдавать работу. На его зелёном лице было глубокое чувство удовлетворения. Видно, он получил от духа необходимые ответы и теперь размышлял, как им расстаться по-хорошему. Мало-помалу стопка тестов на столе Медузии росла.

Последним со своего места, дописывая что-то на ходу, поднялся Жикин. Его лист лёг на стол к Медузии одновременно с тем, как последняя песчинка скользнула в нижнюю половинку песочных часов.

– Все сдали? Время вышло. Я предупреждала, – сурово сказала доцент Горгонова.

– Шурасик не сдал! – наябедничала Верка Попугаева.

Отличник сидел за столом, тупо уставившись в пространство. Удивлённая Медузия взяла его работу. Лист был заполнен едва ли на треть, и из отмеченных ответов не было ни одного верного.

– Шурасик! Что с тобой? Для тебя же этот тест просто тьфу! – воскликнула Великая Зуби.

Шурасик встал, уронив стул, и поплёлся к выходу. Случайно увидев своё отражение в круглом зеркале, он закричал и разбил стекло, порезав руки. Затем с воплем: «Отдай моё тело!» – накинулся на изумлённого Гуню Гломова и принялся колотить его по голове окровавленными руками.

Циклопы, спешно вызванные Поклёпом, увели Шурасика в магпункт. За ними, очень встревоженная, шла Медузия. Осмотрев Шурасика, Ягге нашла у него тяжёлое психическое расстройство. Он не помнил даже своего имени, а лишь грыз себе руку, кричал, что его обманули, и требовал позвать к себе какого-то мерзавца, крича, что убьёт его.

– Перезанимался! – решила Ягге.

Новость, что Шурасик, лучший ученик Тибидохса, завалил тест Теофедулия, потрясла всех. Зато Жикин, от которого никто ничего не ожидал, прошёл тест с блеском и набрал высший возможный бал.

Глава 6
НОВЫЙ ДРУГ ХУЖЕ Б/У ДВУХ

Дядя Герман сильно пнул диван и, ушибив пальцы, запрыгал на левой ноге.

– Эй ты, манекенщик! Немедленно вылезай, хамская рожа! Не буди во мне зверя! – крикнул он.

Под диваном упорно молчали – лишь доносилось затравленное сопение.

– Халявий, вылезай! Ты мне нужен для серьёзного разговора!

– Не вылезу! – пискляво отвечали из-под дивана.

– Я тебя шпагой нашарю!

– Не нашаришь! Так и буду сидеть в своей норке! Сам с собой разговаривай, братик! – снова ответили из задиванья.

В комнату вошла тётя Нинель. Она бережно несла тарелку, на которой лежала отварная курица. Курица была так обсыпана петрушкой, что казалась небритой. Кроме того, в спине у курицы злодейски торчала двузубая вилка.

– Германчик, стоит ли так переживать? Эдуард Хаврон утверждает, что переживающий человек без сахара поедает свои нервы, – промурлыкала тётя Нинель.

– Перестань цитировать этого идиота! Я его прикончу! – сквозь зубы процедил председатель В.А.М.П.И.Р.

– Хорошо, Германчик, не буду!.. Кстати, я не рассказывала? Эдуард Хаврон говорит, что он не боится смерти, а боится безденежья. И ещё он говорит, что мой большой вес – это не наказание, а награда за голод в прошлой реинкарнации, – как зомби, откликнулась тётя Нинель.

– А-а-а-а! Ещё одно упоминание о Хавроне, и следующая реинкарнация наступит для него уже завтра! Я гарантирую!

– Герман, не угрожай! Это низко. Мальчик – круглый сирота. У него нет ни мамы, ни папы! А у твоей секретарши есть родители? Хотя, судя по уровню её интеллекта, её только вчера сняли с горшка! – решительно сказала тётя Нинель.

Она села в кресло и, уставившись на тарелку, убеждённо забубнила:

– Курица, твоя биологическая энергия перетекает в меня! Ты отдаёшь её мне без остатка! Я становлюсь сильнее, активнее, моя кожа молодеет! Отдай же мне всё без остатка, курица, без обиды и зависти, и в следующем своём рождении в награду за своё великодушие ты родишься китом!

Дурнев раздражённо уставился на жену. Тёте Нинель стало неуютно в кресле.

– В чём дело, Герман? Отвернись! Ты портишь мне биополе! Эдичка Хаврон называет это эстетическим насыщением. Хотя нет… Эстетическое насыщение – это когда просто смотришь глазами на красиво приготовленную еду. То, что я делаю сейчас, – биологический энергозабор. Мы с Айседоркой и с Эдичкой ели так молочного поросёнка. Поросёнка съел Эдичка, а всю его энергию забрали мы с Айседорой.

– Слопал поросёнка? Один?

Тётя Нинель подтвердила этот факт кивком.

– Эдичка был так любезен, что вместе с поросёнком потребил твою, Германчик, чёрную зависть, которая отравляла мне жизнь. Он мне так и сказал.

– КАК? – растерялся Дурнев.

– Да-да, Германчик, не спорь! Все эти годы ты завидовал, что я такая большая, такая цветущая, а ты тощенький и зелёный, как дохлый крокодил. Ты скрыто комплексовал, ты расстреливал меня энергией своей чёрной зависти, и я стала набирать вес!

– Жрать надо меньше!

– Еда тут ни при чём. Я толстела, потому что мой организм только весом мог защититься от твоей вампирской ненасытности! Это ты сделал из меня динозавра!..

Тётя Нинель всхлипнула и, жалея себя, смахнула с глаза невидимую миру слезу. В кулаке у неё была зажата куриная ножка. Дурнев растерянно остановился рядом, переминаясь с ноги на ногу. От женских слёз он всегда приходил в то же состояние, что и большая собака, а именно совершенно терялся. Ему хотелось выть и бегать вокруг.

Тётя Нинель некоторое время зорко наблюдала за ним, прикрываясь куриной ножкой, а потом сказала уже обычным деловым голосом:

– Герман! Принеси кетчуп! Только умоляю, не тот, что с красной крышкой! Какой дурак вообще его купил? (Кетчуп купил, разумеется, дядя Герман.) И вообще больше не вздумай следить за нами с Айседоркой, когда мы едем в «Дамские пальчики»!

– Откуда ты знаешь? – изумился Дурнев. Он был так удивлён, что даже не стал отрицать.

– Только у тебя, мой сладкий, могло хватить ума следить за кем-то на машине с мигалкой!.. Ты куда, Герман?! Ты что задумал?

Дурнев отправился к шкафу, порылся и выудил шпагу графа Дракулы. Не понимая, что он собирается делать, тётя Нинель поёжилась и сбегала в кухню за сковородкой. Однако у дяди Германа были иные планы. Он лёг животом на пол и стал шарить шпагой под диваном.

– Эй ты! Ну что, теперь вылезешь? А говорил: не достану! – спросил он с торжеством.

Халявий пискнул от ужаса.

– Герман, не вынуждай меня! У меня твоя такса! Вот смотри, я сейчас дёрну её за хвост и она заскулит!.. Эй, скули, кому сказал, упрямая животина!.. Не смей кусаться! Ай, дура-собака, отпусти палец! Щас в волка превращусь!..

Дурнев энергично кольнул шпагой. Халявий заохал.

– Ты что, братик, контуженый? Всё, вылезаю, вылезаю!

Оборотень выбрался из-под дивана и виноватым сусликом застыл посреди комнаты. На пятке у него висела недовольная такса Полтора Километра. После двухдневного загула, сопровождавшегося преступной продажей бразильским туристам золотого зонтика, Халявий выглядел опухшим. Под глазом полыхал фонарь – последствие драки с охранниками клуба «Тринадцать попугайчиков», попытавшимися завернуть Халявия на фэйс-контроле.

– Моё терпение подошло к концу! Самое меньшее, что ты заслужил, – навеки вернуть тебя в Трансильванию, – сказал Дурнев.

– Только не это, братик! Ты не можешь так со мной поступить! Эти примитивные вампиры совершенно не моего круга! – замотал головой Халявий.

Дурнев, однако, так не считал.

– Это меня не волнует! Если ты надеешься и дальше портить нам жизнь, тебе придётся это заслужить!..

– Как заслужить, Германчик? Хочешь, станцую тебе чего-нибудь, а, Дягилев? – с надеждой спросил Халявий.

– Я и сам себе станцую… И не прикидывайся психом! Прямо сейчас ты отправишься в Трансильванию и выведаешь, почему Малюта уверен, что вскоре вампиры захватят Тибидохс, – твёрдо сказал дядя Герман.

Халявий, не горевший желанием отправляться на историческую родину, долго упирался, взвизгивал, повисал на шее у тёти Нинели, однако Дурнев был непреклонен. Халявию пришлось уступить.

– Ежели я не вернусь завтра к утру – хнык-хнык! – прошу считать меня жертвой произвола! Совсем ты не бережёшь своего братика! – сказал он с укоризной.

Вонзив в паркет нож с костяной ручкой, оборотень долго нашёптывал на него, затем перекувырнулся через нож и телепортировал.

Скрестив на груди руки, дядя Герман стал прохаживаться по комнате. Его грызла непонятная тревога.

– Нинель, принеси зудильник! Нам надо связаться с Пипой! – распорядился председатель В.А.М.П.И.Р.

– Я уже пыталась позвонить час назад, – легкомысленно сказала тётя Нинель. Она обсосала куриное крылышко и слизнула с косточки прилипшую петрушку.

– И что?

– Не получилось.

– И ты мне ничего не сказала?

– Германчик! Я не думала, что это так важно! Вечерком позвоним!.. Эй, ты куда?

Самый добрый бывший депутат ринулся искать зудильник. Найдя, схватил и принялся трясти. Зудильник искрил, потрескивал, поцарапанное дно было затянуто белым молочным туманом. Через некоторое время Дурнев отыскал лысегорский канал и Грызиану Припятскую. Насколько можно было понять, приглашённая на дневное магическое шоу, Грызианка сглазила ведущую и всех прочих участников. Теперь же она смирненько сидела на диванчике и, сложив ручки на животе, приветливо смотрела в зудильник бельмастеньким глазом.

Дурнев нетерпеливо смахнул Грызианку с экрана и вновь стал нашаривать Пипу. Однако вместо Пипы нашарился мрачный женоподобный ведьмак, красивший ногти на ногах малярной кистью.

– Нюта?! – спросил он капризно. – Это Нюта?

– Алло! Вас слушают! Говорите громче! – важно, с правительственной ноткой в голосе, отвечал Дурнев.

– Нюта, тут какой-то хмырь… – пожаловался ведьмак.

– Это Буян?

– Сами вы буян, противный хам! Это Фердыщинские топи!

– А ну повесь сейчас же зудильник! – вспылил Дурнев.

– Сам повесься, вампир! – парировал ведьмак и сгинул с экрана облачком дыма.

Дурнев сплюнул.

– Тьфу ты! Нелепость какая! Нинель, сделай что-нибудь, умоляю! Я не могу связаться с Пипой!

Они пытались раз за разом, однако Пипа упорно не отвечала… И не только она. Все тибидохские зудильники молчали. Под конец дядя Герман отважился даже позвонить Сарданапалу. Однако результат был тем же. Никто не отвечал. Грозовые тучи сгустились над Буяном.

* * *

Вечером над Тибидохсом запылал такой яркий, свежий и красивый закат, что Таня, чуткая к таким вещам, долго не могла отойти от окна. Она видела, как плоское солнце медленно погружается в океанские пучины. Океан был освещён так, что привычное восприятие пространства исчезло. Казалось, он существовал полосами и пластами – полоса воды, полоса неба. Горизонт дробился и отодвигался, сливаясь с океаном. И вот, не достигнув горизонта, солнечный блин вдруг надломился пополам и мягко растаял в рыхлом облаке. На небе акварелью прорисовалась тонкая и изящная луна.

В комнате Таня была одна. Она забралась на подоконник и, свесив ноги вниз, стала смотреть на луну. Вечер был так хорош, что Тане внезапно захотелось раствориться в нём без остатка, чтобы потом медленно, с глубоким вдохом шагнуть в ночь, получив всю её силу.

«Ну я, прямо как Мефодий Буслаев, вбираю все энергии подряд!» – подумала она, вспоминая смутные слухи, ходившие об этой личности в Тибидохсе. Подумала и тотчас забыла и о Мефодии, и о лопухоидном мире. Мысли были неотчётливые. Они перетекали друг в друга, терялись и меняли форму так же, как ночные облака, быстро проносящиеся над Большой Башней. Едва ты успевал подумать, что облако похоже на корабль, как в следующий миг оно становилось лошадью или жирафом, а потом исчезало, сливаясь с соседними облаками.

Кто-то постучал в дверь. Таня подумала, что это Ванька, и ужасно обрадовалась, что он пришёл. Такой вечер обязательно нужно было разделить с кем-то.

Сезаммо распахнулло! – не оглядываясь, крикнула Таня.

Она услышала, как Ванька вошёл, приблизился к окну и остановился сразу за ней, у подоконника. Решив использовать Ваньку в полезных и мирных целях – не вечно же с ним ссориться! – Таня откинулась назад и, уперевшись лопатками о его грудь, положила затылок ему на плечо. Валялкин был тёплым и стоял как влитой, не отходя от окна. Чем не спинка для экспромтом сочинённого кресла?

– Держи меня крепче! Я, может, засну. Не удержишь – пролечу пару десятков метров и воткнусь в камни, – промурлыкала Таня, медленно отпуская подоконник.

Это был не блеф. Таня была уверена, что Ванька начнёт ворчать, рассуждая, что опасно, а что неопасно, но нет… Видно, и правильный Валялкин порой становился человеком и начинал понимать полутона.

Ванька обхватил её за пояс. Таня почувствовала себя надёжно, и, отбросив опасения, благодарно закрыла глаза. Ванька держал её так крепко и уверенно, что она готова была поручиться: скорее Тибидохс рухнет, чем он отпустит её.

– А у тебя руки вроде сильнее стали. Вот так, отлично… А теперь я буду спать! – заявила она, шагая в облако блаженства.

Время остановилось. Да и существовало ли оно когда-то? Возможно, время придумали те, кому было что терять, и хотелось притормозить ускользающие мгновения. Таня так никогда и не поняла, уснула ли она и как долго провела с откинутой головой на его плече.

– Надеюсь, Пипа и Склепова не припрутся в комнату! – сказала она с закрытыми глазами.

– Не припрутся. Я наложил на дверь снаружи магию древесной смерти. Любому, кто остановится рядом, – станет жутко, и он уйдёт, – ответили ей.

– Древесной смерти? Разве мы такое проходили? – удивилась Таня.

Да и голос Ваньки показался ей странным. Она отстранилась, резко обернулась и едва не выпала в окно. За ней стоял Глеб Бейбарсов.

– Откуда ты тут взялся? Да отпусти меня! Давно ты тут? А куда делся Ванька?

Она перекинула ноги через подоконник и спрыгнула в комнату, быстро просчитывая варианты. Предположим, она действительно уснула. Тут был Ванька, потом заглянул Бейбарсов. Ваньке надо было куда-то отлучиться, и он попросил Бейбарсова её подержать. Вот свинья!.. Нет, что-то тут не сходится.

– Это был ты? Всё время? – спросила она подозрительно.

– Да.

– А почему ты не сказал, что это ты?

– Потому что меня никто не спрашивал. И потом, не мог же я допустить, чтобы ты вывалилась в окно?

– Так приличные люди не поступают! Они хотя бы предупреждают, когда их принимают за кого-то другого, – ворчливо проговорила Таня.

Глеб пожал плечами. Он был спокоен, как степной божок. Непоколебимо спокоен.

– А кто тебе сказал, что я приличный? Я даже не светлый. Я некромаг, – заметил он резонно.

Таня отвернулась. Она сообразила, что всё, что она теперь скажет, заведомо будет выглядеть нелепо. Может, сменить тему и не зацикливаться на досадной ошибке? А если повернуть ситуацию? Если бы это была не она, а, скажем, Склепова? Гробыня наверняка не стала бы заморачиваться. Ну, полежал её затылок минут пять на чужом плече – и что? «Пусть теперь не моет плечо до конца жизни!» – сказала бы Гробыня.

– Зачем ты вообще приходил? Просто по-соседски попросить спички? – недовольно спросила она.

Бейбарсов поднял палец и лениво, не применяя никакой видимой магии и не произнося заклинания, выпустил из ногтя короткую синеватую струйку огня.

– Зачем тогда?

Глеб подул на палец.

– Я хотел попросить тебя показать мне остров. Полетать со мной.

– Почему именно меня? У меня на лбу написано, что я экскурсовод-любитель? – подозрительно спросила Таня.

Бейбарсов улыбнулся.

– Мне почему-то показалось, что ты любишь летать. Впрочем, я, скорее всего, ошибся. Многие девчонки побаиваются ночных полётов… Если хочешь, мы полетим медленно на Пилотус камикадзис. Я обещаю тебя не обгонять.

– В самом деле? Вот спасибо!.. Без этого обещания я ни за что бы не полетела!

Уже выдвигая из-под кровати футляр с контрабасом, Таня запоздало сообразила, что её элементарно подловили. Уязвив самолюбие, умело сыграли на её любви к полётам.

«Ну и пусть, – подумала она. – Пожалуй, будет неплохо, если мы пролетим перед окном у Валялкина. Это вправит ему мозги насчёт магспирантуры. А тебе, мальчик-вуду, я продемонстрирую разницу между ступой и контрабасом. Ты узнаешь, что такое тибидохская ведьма!»

* * *

Вскоре они стояли на крыше Большой Башни, там, где старинный знак Леопольда Гроттера указывал направление на Лысую Гору. Таня провела ладонью по камню, который помнил её отца.

«Пап, я тут! Пап, я уже старше, чем ты был, когда сбегал ночами из Тибидохса на Лысую Гору», – подумала она с нежностью.

Таня села на контрабас и, указав смычком направление, произнесла Торопыгус угорелус. Влажный ночной ветер упруго толкнул её в лицо. Если бы не ветер, Таня могла бы решить, что не летит, а зависла над землёй. Темнота съедала звуки, скрадывала расстояние. Она съедала даже направление полёта, и если бы не тёмная черепаха Тибидохса внизу и не золотая монетка луны над головой, Таня затруднилась бы сказать, где земля, а где небо.

На несколько минут она забыла о Глебе и удивилась, поняв, что он продолжает держаться рядом. Причём даже опережает её на несколько метров.

«Ничего себе дела!» – удивилась Таня. Когда они стояли на крыше, она, признаться, подумала о старой ступе с иронией и даже сравнила её про себя с пустой кадушкой из-под капусты. Одновременно Таня отметила, что Глеб, даже со старомодной ступой, ухитряется выглядеть естественнее, чем тот же Горьянов или Семь-Пень-Дыр на новеньких пылесосах.

Лица Глеба в темноте было не разглядеть. Таня только увидела, что он поднимает руку и подаёт ей знак. Пока Таня соображала, что это может означать, Глеб заложил умопомрачительный вираж и исчез.

Таня сразу прочувствовала преимущества ступы при выполнении внезапных перестроений и вертикальных манёвров. Ступа управлялась короткой видавшей виды метёлкой. Когда надо было резко набрать высоту, Глеб вскидывал руку с метёлкой. Ступа мгновенно останавливалась и, точно штопор, ввинчивалась в небо. Достигнув нужной высоты, Глеб вновь придавал метёлке горизонтальное положение.

Метёлка выглядела смешной и растрёпанной. В избе у алтайской ведьмы она наверняка валялась где-нибудь за печкой, и ею же под горячую руку колотили домашнюю нежить. Как разительно отличалась она от длинной, с золотыми буквами на рукояти метлы Гурия Пуппера, которой кощунственно было даже коснуться мусора и которая после каждого состязания уносилась особым джинном, и тот, в тишине, расправлял у метлы каждый прутик. Джинн был лично аттестован самой доброй тётей на благонадёжность и имел соответствующий диплом об уходе за мётлами.

Опасаясь отстать от Глеба, что означало бы явное моральное поражение, Таня подняла руку со смычком и устремилась вдогонку. В отличие от ступы, её контрабас не был способен к вертикальным перемещениям под прямым углом к земле. Пользуясь этим, Бейбарсов всякий раз менял высоту, заставляя Таню промахиваться и проноситься мимо.

Под конец Таня сообразила, что, если срочно не изменит тактику, ей ничего не светит. Надо заставить Глеба играть по её правилам. «Посмотрим, насколько хорошо его ступа справляется с мгновенными перевертонами, бочками, змейкой и высшим пилотажем», – решила она. Таня удобно перехватила смычок, и её контрабас стал чертить в воздухе хитрые вензеля, рассекая ночь стремительными перемещениями. В высшей точке мгновенного перевертона, в который она вошла почти без подготовки, Таня боковым зрением увидела ступу. По тому, как ступа перемещалась, Таня сделала вывод, что Глеб потерял её и срочно пытается нашарить её глазами.

«Эх, какой момент для заговорённого паса! Жаль, это не драконбол!» – мелькнула озорная мысль.

Наконец Глеб нашёл её и резко бросил ступу вверх. Они сблизились. Таня с запрокинутой вниз головой, только ещё завершавшая манёвр, и ступа юного некромага.

– Noli me tangere! [2] – проворчал перстень Феофила Гроттера.

Они находились точно над центром острова – там, где в единой магической пуповине внешнего купола сходились все семь разноцветных радуг. Таня интуитивно чувствовала, что ещё немного, и придётся произнести Грааль Гардарика, в противном случае они столкнутся с внешней защитной магией Буяна.

– Выше уже нельзя! Придётся произносить заклинание перехода, а Поклёп и Зуби засекают все Гардарики! – крикнула она, пользуясь тем, что Глеб оказался у неё по ветру.

Бейбарсов прокрутил метлу, заставив ступу завертеться штопором. Приблизился к Тане и дальше полетел, уже не спеша. Белки глаз у юного мага вуду светились в темноте. Таню это слегка напрягало. С другой стороны, она не могла не признать: Бейбарсов был чертовски привлекателен. У него не было Ванькиной гиперзаботы, переходящей в занудство. И родственников Пуппера у него тоже не было.

«Интересно, можно ли любить одного и чуть-чуть, совсем чуть-чуть, увлечься другим? Увлеклась же я тогда Ургом… Но это всё равно ничего не значит!» – подумала Таня и ощутила к Ваньке, который был сейчас где-то внизу, в Тибидохсе, удвоенную нежность.

– Ты отлично летаешь. Я в тебе не ошибся, – поощрительно сказал Бейбарсов и этой снисходительной интонацией мигом всё испортил.

– Да? Я за тебя рада, – вспыхнув, сердито сказала Таня.

Она терпеть не могла мужские похвалы свысока. Почему бы Бейбарсову просто не сказать: «Ты меня сделала, Танька! Ещё немного, и я бы вывалился из ступы, пытаясь повторить за тобой перевертон!» Он ведь, правда, едва из неё не вывалился. Попробуй удержись в деревянном стакане, который ещё и переворачивается кверху дном!

– Обиделась? Я ведь не хотел ничего такого… – спохватился Бейбарсов.

Таня провела ладонью по полировке контрабаса, влажной от ночного тумана. В темноте она задела струну. Чёткий одинокий звук был проглочен ветром.

– Я обиделась? Ничуть. Самое глупое, что может делать человек, это обижать и обижаться, – сказала она.

– Возможно. Я во многом ещё не разобрался из того, что происходит во внешнем мире, – проговорил Глеб, подлетая совсем близко, чтобы не приходилось кричать. – Несколько лет – ну после того, как старуха выкрала нас, – мне было одиноко. А потом я привык.

– Ты же был там не один! Там же ещё две девчонки были. Или вы не разговаривали? – поинтересовалась Таня с внезапным любопытством.

– Разговаривали, но только в последний год, когда мало-помалу разобрались с магией старухи. А до этого ведьма использовала чары. Мы слышали лишь её голос и совсем не слышали друг друга. Приходилось общаться знаками. Мы даже по губам научились читать. Совсем без общения было не выжить. Тогда же я начал рисовать. Когда рисуешь – не так одиноко.

– И как там было? Тесная маленькая избушка в чаще? – спросила Таня.

– Я не сказал бы, что маленькая. Но и не изба. Землянка, не бросающаяся снаружи в глаза. Она уходила вглубь как раз настолько, насколько на кладбищах зарывают гробы.

– Зачем?

– Энергетический пласт некромага. Чем ближе к поверхности, тем он слабее. С магией вуду попроще, хотя для классической вуду желательны палящее солнце, воск, смола и высохшие останки. Ещё лучше тела, которые нашли в пустыне, – сказал Бейбарсов. Он говорил равнодушно, как человек, который давно перестал чему-либо удивляться.

Незаметно оба перешли на Пилотус камикадзис. Контрабас и ступа медленно летели рядом, почти соприкасаясь. Прямо над ними – рукой можно было дотянуться, хотя темнота и скрадывала расстояние, – мерцала магическая завеса Грааль Гардарики. Её слабое свечение рассеивало темноту. Луна сквозь Гардарику была видна, как сквозь зелёное бутылочное стекло. Зато Тибидохс внизу почти пропал. Лишь угадывались тёмные очертания башен и нечёткая, но определимая линия побережья.

– Расскажешь, как там всё было? – спросила Таня.

– А стоит ли? У каждого свои истории. Убеждён, тебе тоже есть о чём вспомнить, – уклончиво отвечал Бейбарсов.

– Расскажи! – повторила Таня. Ей отчего-то важно было знать.

– Как хочешь… Меня старуха перенесла туда первым. Аббатикову недели через две, и Ленку Свеколт через месяц. Там были ещё и другие, человек пять, мальчишки и девчонки, но они не выжили. Я их почти не запомнил. Тот год для меня прошёл как в тумане. Только первый миг в память врезался… Тёмная сырая комната. На столе коптит лампа. Тускло, слабо. Но кое-что всё же видно. Кости, воск, иглы, какой-то веник с человеческим глазом… Внутренности. И ещё что-то неопределимое, страшное шевелится по углам и под землёй. Старуха вышла и захлопнула дверь… И все эти шорохи, утробные звуки, хохот сразу стали сильнее. То в одном углу, то в другом, то прямо подо мной. Я стоял у лампы, почти прижался к ней. Казалось, шагну в темноту – и всё, конец, растерзают… И тут слышу тихий такой звук – точно когти царапают по дереву, – и ко мне из темноты, прямо на свет, выходит мёртвый, почти облезший кот и начинает тереться о ногу… Я закричал и потерял сознание. А потом старуха вернулась и вылепила меня из воска. Очень быстро и точно. Сделав это, она вымазала фигурку кровью из моего пальца и в тесной клетке подвесила её к потолку. И сказала, что теперь воск – это я и если я попытаюсь бежать, то сразу умру.

– И ты ей поверил?

– Ей нельзя было не поверить. Я не мог даже приблизиться к клетке. Клетка начинала нагреваться, а фигурка плавиться. Однажды, когда старуха куда-то улетела, я решился бежать. Обвязался мокрыми тряпками и кинулся к клетке. Мне почти удалось дотянуться до неё, но я от боли потерял сознание. Все руки были в ожогах, тряпки на теле дымились. Больше я не пытался. В тот день я поклялся себе, что буду учиться некромагии и вуду, узнаю всё, что знает старуха, и убью её. Милое такое детское желание. Оно так и не осуществилось. Когда старуха умерла, мы даже плакали, особенно девчонки.

– А девчонкам было тяжело?

– Ещё бы. Особенно Жанне поначалу. Она дома у себя с плюшевым медведем спала. А тут упырь приходит ночью искать отрубленную руку, а рука заползла под одеяло и пытается согреться у тебя на груди. И ногти у неё отшелушиваются, как половинки речных ракушек…

Бейбарсов быстро взглянул на позеленевшее лицо Тани и усмехнулся.

– Тему пора менять. Это сугубо дневной разговор, и вести его надо в полдень при ярком солнечном свете. А теперь у меня идея. Давай удерём на эту ночку с Буяна и смотаемся на Лысую Гору.

– Зачем?

Глеб откинул со лба волосы.

– Перекусим где-нибудь. А ещё мне хотелось бы порисовать. Говорят, там есть живописные улочки.

– Ага… Крайне живописные. Если оборотни не разорвут холст, а мертвяки не подгрызут ножки мольберта, – сказала Таня.

– Не подгрызут, – небрежно уронил Бейбарсов, и Таня вновь ощутила исходившую от него силу.

Такого и томный бледный вампир обойдёт стороной, и рыхлый мертвяк, булькая, заберётся в гроб прежде, чем наступит рассвет.

– Летим? – нетерпеливо повторил Бейбарсов.

Таня ещё прикидывала, соображая, успеют ли они вернуться к рассвету, как вдруг что-то изменилось. Оба – и она, и Глеб – испытали мгновенную интуитивную тревогу, знакомую всем магам и даже части лопухоидов. Они замолчали и тревожно стали озираться.

– Это там, с той стороны Грааль Гардарики! – негромко сказал Бейбарсов.

Защитный купол стал наливаться снаружи плотным розовым светом. Казалось, некая сила давит извне, стремясь проникнуть внутрь. Некоторое время розовое свечение становилось насыщенней, приобретая зловеще-пурпурный оттенок. Вскоре на него невозможно стало смотреть – только сквозь прищуренные веки. Таня ощущала холод магического огня. И ещё одна странность – новое пламя, охватившее извне защиту Тибидохса, ОСЛЕПЛЯЛО, но НЕ ОСВЕЩАЛО. Силуэт Бейбарсова, смычок в Таниной руке и её собственные колени, обхватывавшие контрабас, оставались такими же тёмными и нечёткими.

– Полёт на Лысую Гору отменяется. Пожалуй, нам лучше вернуться. Сейчас, – твёрдо сказал Бейбарсов.

– Не волнуйся! Гардарика не пропустит ничего лишнего! Это невозможно! – уверенно произнесла Таня, вспоминая утверждения Поклёпа и Сарданапала, но в этот миг… нет, это был не треск и не всполох. Это было нечто, для чего ни древний язык магов, ни куда менее совершенный язык лопухоидов не отыскал пока названия.

Розовое сияние упруго толкнуло их ослепляющей ладонью. Семь защитных радуг Тибидохса попытались отсечь вторжение, но всё, что они смогли, это подхватить Таню и Бейбарсова, и, не церемонясь, отбросить их внутрь купола, туда, где странное сияние слабело.

Таню швырнуло на гриф контрабаса. Пытаясь обхватить его, чтобы удержаться, она сделала неловкое движение смычком, и её несколько раз провернуло вместе с контрабасом в воздушном потоке. Это был не полёт и не манёвр, а унизительное падение. Таня не пыталась уже понять, где небо, а где земля – в этом мельтешении это было уже бесполезно. Глаз не успевал отмечать происходящее. Она вцепилась в гриф контрабаса левой рукой, правой вытянув вперёд смычок. Это был единственный способ перевести падение в минимально достойный полёт, но не раньше, чем завершится этот безумный кавардак.

Где-то – внизу, вверху? – всё смешалось в этом несущемся на громыхающей колеснице мире – скорбным огрызком карандаша мелькнула Большая Башня. Затем на ещё более краткий миг Таня увидела бледное лицо Бейбарсова и метёлку в его руке, жёстко прижатую к ступе. В отличие от Тани его падение было контролируемым – ступу не кувыркало, хотя и несло к земле со стремительностью выпущенного из катапульты камня.

Таня внезапно осознала, что если сила, несущая их вниз, не вернёт их инструментам способность к полёту, то не спасут уже ни Ойойойс шмякис брякис, ни Чебурыхнус парашютис форте. Против стихийной неведомой магии бесполезны и смешны все нелепые заморочки магов и чародеев, балующихся на досуге драконболом и летающих на семейных диванах оторваться на Лысую Гору.

Таня закрыла глаза. Даже учитывая, что их швырнуло от самой Гардарики, из высшей точки купола, падение не могло занять больше двадцати – двадцати пяти секунд.

«Вот и всё – смерть! О чём думают перед смертью?.. Как же я не приготовила последней фразы? Папа, сделай что-нибудь!.. Дед! Да что же это?» – Мысли то путались, то становились предельно ясными. Она открыла глаза. Всё происходило так стремительно, что Таня не успевала испугаться.

Внезапно совсем рядом вырос потрескавшийся зубец стены Тибидохса, залитый холодным розовым сиянием.

«Почему так быстро?» – с обидой подумала Таня. Она отчётливо поняла, что сейчас её ещё раз провернёт и ударит о стену спиной и головой. Что ж… всё произойдёт мгновенно. Она снова закрыла глаза и покорно стала ждать удара.

Это будет сейчас… нет, сейчас… Раз… два… три… Странно… ну когда же… А вдруг всё произошло так быстро, что она не успела ничего ощутить? Да, сомнений нет – она уже ТАМ. А не открыть ли глаза? Нет, если она уже там, то вокруг наверняка что-то иное. Что-то такое, к чему нужно морально приготовиться. Вдруг она сейчас во тьме – и открывай, не открывай глаза – ничего не изменится? Для начала стоит проверить, есть ли вокруг хоть что-то?

Таня попыталась шевельнуть рукой. Зачерпнула пальцами воздух, пошарила… Нет, рука у неё есть, несомненно. Камни, а тут… гладкое, деревянное… Пальцы зацепили звякнувшую струну… контрабас! Просто подарок для Потустороннего Мира, если это, конечно, не какое-нибудь его отражение!

Таня открыла глаза. Она увидела сероватое, уже светлеющее утреннее небо и зубчатую стену, шероховатые камни, которыми была выложена стена сверху. Щекой она ощущала неровности камня и мелкий песок. Рукой она сжимала гриф контрабаса, однако не видела его глазами, поскольку голова её смотрела в другую сторону.

Она лежала на Тибидохской стене где-то у Башни Привидений. Привидений? А вдруг и она теперь призрак… Заманчивая перспектива, нечего сказать. С поручиком Ржевским и Недолеченной Дамой они составят прекрасное трио. Интересно, что будут говорить в Тибидохсе? О, призрак Безумной Гроттерши опять шляется ночами! Дрыгус-брыгус тебя, Гротти! Топай отсюда – надоела, постылая!

Внезапно в поле её видимости возникла нога. Некоторое время Таня созерцала туго зашнурованный высокий ботинок военного образца, размышляя, кого могло потянуть на такую брутальную обувь. Что там зеркало души – обувь или глаза? Ох-ох-ох! Туговато стало с цитатами. А если и то, и другое? И даже вместе? Нет, глаза на обуви выглядели бы совсем печально. «Это было бы верным призраком того, что она пришла. Моя шиза… „Тук-тук, я останусь до понедельника?“ – спрашивает она. „Да нет проблем!“ – подумала Таня.

– Тебе помочь? – спросил у неё голос.

Таня скосила глаза. Ага, Глеб Бейбарсов, мальчик-вуду! Вот она, приставочка к высоким ботинкам!

– Не знаю. А я себе ничего не сломала?

– Не-а.

– Даже контрабас?

– Похоже на то.

– Странно. Неужели всё-таки ойойойс помог?

– Не думаю, что ойойойс … Нас что-то подхватило. Уже у самой стены. Что-то другое…

Таня осторожно встала. Все кости были целы. Контрабас тоже не пострадал. Разве что парочка царапин, которые потом можно будет вновь покрыть лаком.

– Хотел бы я знать, что это была за розовая вспышка? Розовый туман просочился сквозь Гардарику, и ничто не смогло ему помешать. Это из-за него мы чуть не разбились, – задумчиво сказал Бейбарсов.

На дне сознания Тани шевельнулась тревога, всплыло на миг что-то, стойко связанное со словом «розовый». Облако? Свет? Дым?

– А я ничего не хочу знать. Во всяком случае сегодня! Сейчас я хочу просто спать… А думать… думать буду завтра… Или не думать совсем… – устало произнесла Таня.

Она взяла контрабас, который показался ей очень тяжёлым, и пошла по стене, вдоль серых зубцов, нечётких в этот предрассветный час. Башня Привидений и стоявший возле неё Бейбарсов медленно уплывали, пока их не скрыл молочный туман.

Глава 7
МЕЧТА, ЛУЧШАЯ ПОДРУГА КОШМАРА

Пробираясь в Большую Башню по бесконечным лестничным переходам, Таня то и дело останавливалась и прислушивалась. Риск, что она напорется на защитное заклинание, а то и на самого Поклёпа, любившего ночами устраивать ученикам засады, был не мал. К тому же – хочешь не хочешь, а ей вновь придётся подняться по лестнице, чтобы забрать с крыши Большой Башни футляр от контрабаса. И зачем она его там оставила? А с другой стороны, кто мог предположить, что обратно с небес им придётся возвращаться кувырком?

«А что, если это Великая Зуби или Медузия в такой милой форме попросили нас снизиться и не летать по ночам?» – задумалась Таня. Это было вполне в духе непредсказуемых тибидохских дам. Особенно в духе Зуби, которая порой начинала мудрить, если у неё не ладилось с вязанием или она ссорилась с Готфридом. Причём повод мог быть самый надуманный. Всё зависело от внутренних течений в душе Зуби.

«Эй, муж наелся груш! Вот ты якобы аристократ и фамилия у тебя Бульонский! И ты ещё будешь говорить, что Генка Бульонов не твой родственник?» – доставала его она.

Вспыльчивый Готфрид начинал топать ногами, переходил на старофранцузский, хватал копьё и бежал в подвалы Тибидохса гонять неугомонную нежить.

Но чудо! Дважды – вверх и вниз – пройдя лестницу Большой Башни, Таня не встретила ни одного преподавателя. Не встретила она их и на Жилом Этаже, когда с футляром прокралась к двери своей комнаты.

Выспаться Тане снова не удалось. Пипа и Гробыня играли в карты. Сдвинув вместе кровати, они расстелили на стыке одеяло, кинули пару подушек и азартно резались в дурака пара на пару. Компанию им составляли малютка Клоппик и Кузя Тузиков. Кроме того, в углу комнаты маячил долговязый Генка Бульонов, который стоял рядом со скелетом Дырь Тонианно с таким удручённым видом, словно знал неугомонного гасконца при жизни.

Пипа играла на пару с Клоппиком, а Гробыня с Тузиковым. Карты были черномагические, из личной коллекции профессора Клоппа. Если король убивал даму, то делал это совсем даже не условно. С физиономией, перекошенной, как у ревнивого мавра, он прыгал на соседнюю карту и душил даму подушкой. Точно так же неусловно козырная шестёрка коварно всаживала кинжал в спину важного пикового туза в парике и судейской мантии.

Играла эта четвёрка, видно, уже давно и потому без особенного рвения. Даже карты приканчивали друг друга всё с меньшей охотой. Нередко случалось, что валет, вместо того, чтобы разрубать девятку саблей, как это полагалось по карточной магии, просто сгонял её пинком.

– Бульон, возьми у Пажа шляпу с плюмажем! Я хочу посмотреть, на кого ты будешь похож! Только не коснись шпаги. Проткнёт насквозь – Склеп её заговорил! – сказала Пипа.

– Пипенция, сколько раз напоминать: не говори обо мне в мужском роде. Ещё одна такая оговорка, и я буду говорить о тебе в среднем: Пипо приехало, Пипо сказало… – процедила Гробыня.

Пипа хмыкнула.

– Начинай прямо сейчас. Тогда уж так: «Я хамило, хамило, а Пипо не дало мне рыться в чемоданах со своими шмотками!»

– Ты этим Гроттершу пугай. У неё один приличный свитер, и тот я когда-то явно на Ягуне видела… И вообще, Пипенция: твоя маман уже неделю ничего стоящего не присылала. Никак не пойму: либо это наглость, либо кризис жанра! – сказала Склепова.

Пипа кивнула.

– Я в курсе. Я сегодня маме никак не могла дозвониться. Все каналы зудильника точно насморком забило. Даже Лысую Гору не ловит.

Убедившись, что никто не собирается отбиваться от его парных восьмёрок и вообще не следит за игрой, малютка Клоппик сурово собрал карты.

– Посли, Тузиков, сиклопов поисем и их обзулим! С этими девсёнками каси не свалис! – сказал он и гордо удалился.

Кузя, с недавних пор тоже ставший заядлым картёжником, затрусил за ним мелкой рысцой.

– Залко Рзевского не видно! Вот кто зулик! – донёсся из коридора голос Клоппика.

Сообразив, что остался один в женском обществе, Генка Бульонов помялся и тоже бочком выскользнул из комнаты, сделав вид, что хочет сказать что-то Тузикову и Клоппику.

– Это он от застенчивости! Сам по себе никак не научится в гости приходить. Обязательно притащит с собой какого-нибудь глупого и болтливого приятеля, на которого мне уже через три минуты хочется сбросить ядерную бомбу, – с досадой сказала Пипа.

Гробыня пожала плечами. Она повернулась и уставилась на Таньку. Гроттер вытащила из футляра контрабас и внимательно разглядывала гриф при свете лампы, проверяя, нет ли где скрытых трещин.

– Хаю хай, Гротти! Ну и где была? – спросила она.

– Воздухом дышала.

– Да-а-а? Ну и что твой Бейбарсов? Много барсов убил? – ехидно поинтересовалась Склепова.

– Бейбарсов не мой. Он свой собственный, – проворчала Таня, удивляясь осведомлённости Гробыни.

– И о чём вы беседовали с Бейсусликовым? Небось Колотибарсов рассказывал тебе что-нибудь душещипательное про своё бедолажное детство у злой бяки-ведьмы? – проницательно взглянув на неё, спросила Гробыня.

– Откуда ты всё знаешь, Склепова? Прослушивающее заклинание на контрабас поставила? – не выдержала Таня.

– Стану я время терять! Достаточно сходить на дюжину свиданий, чтобы узнать о мужчинах всё. Их приёмы подкатов стары как мир. И никакой Пинайхомячков меня не разубедит! Так и передай своему Лягайлошадкину!

– Склепова, кончай! У него на самом деле было такое детство! – сказала Таня, обижаясь за Бейбарсова.

Гробыня презрительно скривила губы.

– Да уж, да уж! Больше верь мужикам – вместо волос лапша будет расти! Одного послушаешь, так он крут до чрезвычайности. Типа завтра продам золотые прииски, из копилки денег добавлю и куплю себе убитый мопед! Другой – талантлив до жути, просто гений. Коробочки лучше всех склеивает, а никто его, бедного, не понимает. Третий – несчастный-разнесчастный. Прям сиротка в квадрате! Пригреешь его, а он завоняется, как протухшая рыба, и права начнёт качать… А что в результате?.. С кем на Лысую Гору ни полети – каждый закажет себе пива, а тебе какие-нибудь недосушенные суши и немедленно откроет свой заводик по производству лапши для ушей.

– Глеб не такой… И Ванька не такой, – спохватившись, добавила Таня.

– Да уж, да уж… А ты как думаешь, Пипенция? – спросила Склепова.

Пипа не слышала. Она стояла у окна и трясла зудильник, в сотый раз пытаясь связаться с Москвой. Пипа была так занята, что ухитрялась астрально отсутствовать в комнате, присутствуя в ней физически.

Отчаявшись получить ответ, Гробыня легла животом на кровать и посмотрела на Таню правым наивным глазом. Левый, хитрый и асимметричный глаз, утонул в подушке.

– Гроттерша, кончай злиться! Не хватало только, чтобы мы из-за Давитараканова поссорились! Ложись рядом, потрепемся! – пригласила Склепова.

Таня, уступив, легла на придвинутую кровать Пипы. Её собственная кровать была завалена всяким барахлом, которое Пипа и Гробыня свалили на неё, разгребая комнату перед тем, как играть в карты.

– Давно хотела спросить: ты своего Ваньку-то и вправду любишь? – промурлыкала в подушку Гробыня.

Тане подобное сомнение показалось кощунственным. От возмущения она даже села на кровати.

– Я не люблю Валялкина?

– Зайдём с другого бока, – примирительно сказала Склепова. – Любишь и люби. А почему ты его любишь?

– Он мне жизнь сколько раз спасал! В Дубодам из-за меня попал.

– В Дубодам он, положим, попал из-за Пуппера. А что жизнь тебе спас… Получается, что ты ему обязана и любишь его по обязанности. Он тебя своим великодушием мёртвой хваткой держит. Ты его даже бросить не можешь, – заметила Склепова.

Таня слушала и удивлялась, зачем вообще слушает.

– Вот тупой пример, – продолжала Гробыня. – Вообрази, завтра на тебя нападёт спятивший циклоп. А Душимышкин твой окажется рядом и спасёт тебя, но циклоп его ранит. Не смертельно, но тяжело. Слёзы, кровь ручьём. По твоей логике, тебе придётся немедленно влюбляться в Дубасьжирафова? Из благодарности… Сидеть рядом с его кроватью, протирать тряпочкой потный лобик…

– Чушь! – сказала Таня, невольно ловя себя на том, что рука её тянется смачивать тряпку и опускать её на лоб Глеба. Будь оно неладно, это слишком живое воображение!

Гробыня тоже всё заметила и, расхохотавшись, бросила в Таньку подушкой.

– А, замечталась! Знаю, что замечталась! Вот он, ключик к сердцу любой Гроттерши!.. Дай только посострадать, помучиться и чего-нибудь за кого-нибудь додумать! – воскликнула она, очень довольная.

Таня закрыла глаза. Голос Склеповой, продолжавшей что-то доказывать, монотонно гудел, постепенно отдаляясь. Вскоре Тане казалось, что это шумит океан. Чешется волнами о гальку, как лохматый пёс о дерево.

Подбрасывая зудильник, подошла Пипа.

– Эй! Ты видела? Она нагло дрыхнет на моей кровати!

Склепова недоверчиво повернулась к Таньке.

– Ну да, спит!.. А я-то умиляюсь, что Гроттерша в кои веки не перебивает, когда я на неё бочки качу. Пипенция! Давай кровать поближе к окну переставим! Пускай Чёрные Шторы сны Гроттерши подзеркалят!.. Охота мне посмотреть, как Пуппер с Ванькой в ладушки играют и Бейбарсов бамбуковой тростью кильку ловит. А где-то за заднем плане Ург тащит украденный контрабас.

* * *

Гробыня смотрела на Чёрные Шторы, нетерпеливо покусывая длинные ногти. Она караулила уже второй час, а Таньке упорно не снилось ничего интересного. На Шторах мелькали какие-то крылатые собачки, карта созвездий, высокие ботинки, ораторствующий Сарданапал, с усами, которые, как стрелки, показывают полдвенадцатого. Никакого компромата. Здесь и Фрейду не к чему было бы прицепиться.

Пипа, некоторое время из любопытства торчавшая рядом с Гробыней, недавно уснула, растянувшись на животе поперёк кровати. Её ноги свешивались на пол. Чёрные Шторы немедленно бросили подзеркаливать Гроттершу с её заурядными снами и занялись Пипой.

Пипе снился Генка Бульонов в очочках, как у Пуппера, в его модном плащике и с метлой. Образы Пуппера и Бульонова смешивались, перетекали, и невозможно было определить, где заканчивается Пуппер и где начинается Бульонов. Мечты о Пуппере плавно переходили в бытовые думы о Бульонове.

– Опс! А Пипенции тоже не чужды фантазии! – прокомментировала Гробыня.

Внезапно дверь, которую они с вечера так и не заговорили, распахнулась, и в комнату влетел малютка Клоппик. За Клоппиком мчался Кузя Тузиков. На заднем плане, как башенный кран, маячил Бульонов.

– Вы ещё ничего не знаете? – задыхаясь, крикнул Тузиков.

– Преподы… все… – выдохнул Бульонов и замолчал, изумлённо разглядывая своё отражение на Шторах. – Ой, а чего это там такое?

– Отвлекись от Штор, дружок! Там нет ничего интересного! Обычная выставка дураков в женских снах. Что «преподы все»? Финала жажду! – с терпением психиатра сказала Склепова.

– Плеподы иссезли! С консами! – жизнерадостно добавил малютка Клоппик.

– Конкретно, майор! С какими концами? Что вы лопочете? – не поняла Склепова.

– Мы обосли весь Тибидохс. Всё пловелили. Все плеподы иссезли. Все взлослые. В Тибидохсе остались одни усеники, – пояснил Клоппик.

– Бред какой-то! Может, они на совещании на Лысой Горе? И вообще, с какой это радости вы стали обшаривать Тибидохс? – не поняла Гробыня.

– Мы шли к циклопам играть в карты, – стал рассказывать Тузиков. – Заглядываем в караулку – никого. Спускаемся к Жутким Воротам – тоже никого. Никакой стражи. Обратно пробираемся по коридору мимо кабинета Сарданапала, хотим поскорее проскочить, и вдруг видим – на дверях НЕТ СФИНКСА. Как вам такое? Клоппик зачем-то толкает дверь. Он уверен, что она заговорена, но она почему-то сразу открывается. Мы ждём, видим, что ничего не происходит, и осторожно заглядываем.

– В кабинет Сарданапала? Без приглашения? – не поверила Гробыня.

– Некому приглашать. Никаких охранных заклинаний. Всё нараспашку. Смотрим в кабинете. На столе горит свеча, рядом с ней открытая книга – и никого… Такое чувство, что Сарданапал только что вышел. Мы кидаемся к Великой Зуби, к Медузии, наконец, к Поклёпу, и везде то же самое! Нигде и никого! Говорю вам: все преподы и циклопы пропали! В Тибидохсе одни ученики! – крикнул Тузиков.

– Вы полезли даже к Медузии? Ночью? Совсем без башни народ пошёл. А если они полетели куда-то? Скажем, случилось что-то экстренное: ну там, лешаки с водяными сцепились. Преподы взяли с собой толпу циклопов и помчались разнимать! – предположила Гробыня.

– Н-никуда они не помчались. Они просто исчезли – каждый на том месте, где был. Сарданапал за столом. Медузия и Зуби в кроватях. Поклёп – в засаде на лестнице, ведущей от коридора третьего курса в Зал Двух Стихий. Если предположить, что часы Поклёпа упали и остановились тогда же, когда всё произошло, было без десяти четыре утра, – сказал Бульонов, задумчиво поглядывая то на спящую Пипу, то на Чёрные Шторы.

– Но откуда такая уверенность, что они исчезли, а не ушли? И как у вас вообще хватило наглости полезть к Поклёпу и Зуби? – не унималась Склепова.

– Я нашёл вот это! Первый, между прочим! Другие не заметили! – с гордостью сообщил Генка.

На его большой ладони, там, где галочкой смыкались линии жизни и ума, лежали золотые зажимы с усов Сарданапала и его перстень повелителя духов. Представить, что академик расстался с перстнем по доброй воле, было так же невозможно, как, обнаружив у лисьей норы птичьи крылья, решить, что сама птица не съедена, а отлучилась по делам.

– А вот исё три кольса: Суби, Мезузии и Поклёпа. По ним мы и уснали, кто где быль, когда всё случилось, – добавил малютка Клоппик, гремя чем-то в кармане.

* * *

Полностью размер катастрофы стал ясен во время завтрака, когда в Зале Двух Стихий собралось несколько сотен учеников. Все толпились у пустых столов, не понимая, почему не несут скатерти-самобранки и почему нет преподавателей. Несколько минут было тихо – все ждали, что вот-вот в зал ворвётся коротконогий гневный Поклёп, но время шло, а он всё не объявлялся.

А потом в зал вошла Верка Попугаева, шепнула одному, шепнула другому, по-кошачьи повела маленькой головой, по-вороньи взмахнула длинными тёмными рукавами, и за несколько минут, точно вирус, по залу распространилось известие, что все преподаватели пропали. То, что было предположением, стало явью.

Лиза Зализина тонко улыбнулась и, вскинув кликушеские глаза к потолку, пылавшему звёздным небом, сказала вкрадчиво и неопределённо:

– Я всегда знала, что этим всё закончится… А всё кто?.. Всё она, сладкая наша! Ути-пусеньки!

– Зализина, отстань от Гроттер! Только твоих истерик тут не хватало! – поморщилась Рита Шито-Крыто.

– О, ты даже знаешь, о ком я? Я же её имени даже не произносила! Все дороги ведут к Гроттер и заводят в тупик! Где она, наша светленькая? Я хочу просто посмотреть ей в глаза! Понять, есть ли у неё хоть капля совести! – сказала Зализина кротким голосом.

Это был верный признак того, что по залу сейчас начнёт летать сгоряча проклятая мебель, а сама Лиза будет рыдать в голос, кусая себе руки. Причём сколько-нибудь значительных ран она себе не нанесёт.

Гробыня посмотрела на Гуню Гломова. Тот подошёл к Зализиной сзади, мягко взял её за локти, приподнял и вынес из зала. В руках у Гломова Лиза вела себя тихо и смирно, сохраняя на лице выражение оскорблённой праведности.

Через пару минут, спустившись по Лестнице Атлантов, в зале появились Таня, Ягун и Ванька Валялкин. С Ванькой они встретились только что – там, где лестница стыковалась с галереей, ведущей к берлоге Тарараха.

– Ну как? – спросил у Ваньки Ягун.

– Тарараха в берлоге нет. Зверьё взбудоражено. Медведь рычит. Финист в стекло бьётся. Я попытался их накормить, но они не едят…

– Проклятье… И Тарарах тоже! Я этого боялся. Значит, это распространилось не только на магов, но и на всех взрослых на Буяне. Клоппик был прав, – озабоченно сказал Ягун.

– А твоя бабуся? Она тоже? – спросил Ванька.

Ягун отвернулся, точно не расслышав, и зачем-то с необыкновенной внимательностью стал разглядывать ногу атланта. Ванька хотел повторить вопрос. Таня быстро оглянулась на него и сердито округлила глаза.

– Ягун, выбрось все эти мысли! Мы не вправе думать, что кто-то погиб… Пока мы знаем одно: ОНИ ИСЧЕЗЛИ. Мы найдём способ их вернуть, – сказала она, невольно вспоминая пылающие глазницы Безглазого Ужаса, вещавшего ночью о гибели Тибидохса.

«Тибидохс опустеет. Навеки… Мёртвый, разброшенный Тибидохс… Стены, комнаты, забытая трубка сторожа. Картины, латы, книги в библиотеке, скатерти-самобранки, пылесосы… Ничего не тронуто, только людей нет. Пустота и ужас… так было в Скаредо», – вновь услышала она его голос.

– Безглазый Ужас говорил, что видел розовый дым… А мы видели розовую вспышку. Свечение, которое прошило Гардарику насквозь, – сказала Таня.

– Как ты могла видеть? Ты летала ночью? – спросил Ванька.

– Да, летала.

– Одна?

– Какая разница? Да, одна, – нетерпеливо произнесла Таня.

– А почему ты сказала: «мы видели»? Оговорилась?

– Не придирайся к словам, – разозлилась Таня.

Она сама не поняла, почему солгала. Всё вышло само собой, на автомате. Ванька с его чуткостью и способностью улавливать внутреннее состояние по мельчайшим внешним проявлениям быстро и с обидой посмотрел на Таню.

Ягун, остановившийся на нижней ступеньке Лестницы Атлантов, осмотрелся. Мелочь с первого, второго и третьего курсов носилась по залу взбудораженными табунами. Гул стоял страшенный. Кто-то уже дрался, кто-то ныл, кто-то жаловался на голод. Ученическая вольница постепенно набирала силу.

Двое шустрых второкурсников, поймав за уши Конька-Горбунка, дали своему приятелю возможность на него забраться. Горбунок терпеливо позволил ему сесть на себя, а затем резко ударил задом. Вопль катапультированного второкурсника долго разносился по Залу Двух Стихий.

Кто-то догадался сбегать за молодцами из ларца, и те с обычной лихостью расстелили скатерти. Но вместо привычного порядка все рванулись теперь к шоколадным и пончиковым скатертям, устроив страшную давку.

Недавно привезённые в школу малыши, которые ещё даже к первому курсу не были приписаны, сбились в кучу. Настроения среди них царили панические. Кое-кто уже начинал похныкивать, что в ближайшие минуты было чревато стихийно отрежиссированной коллективной истерикой.

«Малышню можно понять, – подумала Таня, вспоминая свои первые ощущения в Тибидохсе. – Притащили их в школу. Страшно тут, заклинаний они не знают… К магии способности есть, но реально ничего не могут. А призраки по ночам летают, Инвалидная Коляска скрипит, хмыри с нежитью шастают. А им ни дрыгнуть никого, ни Мотис-ботис-обормотисом хмырей шугануть. Раньше-то они с перепугу все вокруг Зуби кучковались, тёмные коридоры перебежками проскакивали, а теперь – раз! – и взрослых нет, и по родителям скучают. Я-то ещё ладно, не по Дурневым же мне было тосковать…»

Таня хотела было направиться к малышне, но к ним уже решительно подошла Катя Лоткова. Вся мелочь с надеждой сбилась вокруг неё, воспринимая её не то чтобы как взрослую, но почти как взрослую. Всё-таки между шестнадцатью годами и десятью разница не в шесть лет, а в целых шестьдесят.

– Эй ты, коллективная мамочка, к тебе в садик можно записаться? – крикнул Демьян Горьянов.

Лоткова, окружённая детьми, не услышала. Зато к Горьянову подошёл Баб-Ягун и, положив руку ему на плечо, вежливо попросил повторить реплику. Горьянов реплику повторять не стал, зато так скривился, что свежие, только что приготовленные скатертью блины мигом покрылись зелёной склизкой плесенью.

– Как я понимаю, вяканий из суфлёрской будки больше не будет, а дело ограничится простой порчей продуктов, – сказал Ягун.

* * *

Вскоре после завтрака, оставив малышню с Лотковой и отослав тех, кого было возможно, на драконбольное поле вместе с Недолеченной Дамой и поручиком Ржевским, пятикурсники собрались в кабинете Сарданапала на совет.

Баб-Ягун опустился в кресло Сарданапала и, закинув ноги на стол, важно раскурил найденную в верхнем ящике сигару. Ванька кормил мелко нарезанным мясом уцелевшие черномагические книги академика, шипевшие на него из клеток.

Склепова полулежала на кожаном диване, томно раскинувшись, как царица Клеопатра. Она одна занимала столько же места, сколько приютившиеся на том же диване Кузя Тузиков, Бульонов и Семь-Пень-Дыр. Малютка Клоппик метал в дверь булатные кинжалы из коллекции Сарданапала. Заговорённые кинжалы вонзались так глубоко, что бедному Клоппику приходилось долго пыхтеть, чтобы их выдернуть.

Глеб, стоя у стены, разглядывал старинный щит и висевшие рядом с ним пустые ножны. Разглядывал, но, зная крутой нрав магических предметов, не спешил дотрагиваться. Всякий артефакт имеет память и нрав, как дикий зверь. В мире магов прикосновение часто означает приручение. Если же предмет уже кем-то приручён, запросто можно поплатиться рукой, а то и жизнью.

– Чьё это? – спросил он.

– Древнира. Хочешь, я расскажу тебе о Древнире? Он был такой изящный… такой тёплый… такой высокий… как ты… положи мне руку на плечо! – подходя и мятно дыша на Глеба, отвечала Шито-Крыто.

У Тани появилось нестерпимое желание задушить Ритку. И чтобы как-то оправдать своё раздражение, она сама себе объяснила, что Ритка уж больно нагло охотилась. Не просто клеила Бейбарсова, а буквально приваривала его электросваркой.

– О Древнире я кое-что знаю. Наша ведьма так часто его ругала, что из её ругани составился портрет… Он был хорошим магом… Ножны тоже его? А почему пустые? – спокойно спросил Глеб, отворачиваясь от Шито-Крыто.

– Они всегда были пустые. Меч небось уже ржавчина съела, – обиженно пожала плечами Ритка.

Бейбарсов прищурился на ножны. Затем, быстро протянув руку, коснулся их и сразу отдёрнул пальцы, прислушиваясь к ощущениям. И, наконец, снял ножны со стены. Тане почудилось, что ладони Глеба стали прозрачными, слились с ножнами единой цепью сосудов. Она быстро моргнула, внушая себе, что ей это померещилось. Бейбарсов спокойно повесил ножны на стену, звякнув щитом.

– Меч существует. Он прошёл массу перерождений, пока недавно вновь не стал мечом. Только теперь это скорее тёмный меч, чем светлый. Более того, это меч, который уже нашёл своего хозяина.

– Кто его хозяин? – спросил Ягун.

– Пока не знаю. Это кто-то из мира лопухоидов, но кто-то не лопухоид и не маг… Страж? Я сейчас понял, что меч, ножны и щит ещё встретятся. Только вместе все три артефакта обретут полную силу. Магия абсолютной защиты, магия атаки и охранная магия обретения мощи.

Ягун по неопытности слишком глубоко затянулся сигарой. С большим трудом он сдержал кашель, но на глазах у него всё равно навернулись слёзы. Закружилась голова.

– Итак, мамочки мои бабуси! Самое… ик… время определиться, что мы будем делать… Только вначале неплохо бы понять, с чем мы, собственно, столкнулись, – сипло заметил Ягун.

Он поднёс сигару к мраморной жабе-пепельнице. Жаба, распахнув каменный рот, послушно стала докуривать, хладнокровно сжирая пепел.

И тут всех очень удивил Жора Жикин. Проведя указательным пальцем по переносице, точно желая поправить очки, которых никогда не носил, Жикин кашлянул и твёрдо сказал:

– Дамы и господа! Минуту внимания! Если возражений нет, я кратко обрисую проблему. Преподаватели исчезли. Связи с внешним миром нет. Искать сторонней помощи бессмысленно и нецелесообразно. Лучше, если мы справимся сами.

Лена Свеколт и Аббатикова переглянулись.

Баб-Ягун удивлённо взглянул на Жикина. Прежде Жикин был прозрачен, как стекло, и подзеркалить его можно было на раз-два-три. Теперь же Жора вдруг стал непроницаем. Заглянуть в его мысли оказалось так же нереально, как просветить взглядом толщу скал до Тартара.

– А если позвонить? – спросила Пипа.

Привыкнув в мире лопухоидов к мобильникам, а затем в Тибидохсе к зудильникам, она сделалась исключительно зависимой от зудильной связи. Жикин ухмыльнулся. Ягун снова насторожился: ухмылка была какая-то совсем не жикинская. Чужеродная.

– Зудильники не работают, – сказал Ягун.

Он вытянул руку и залюбовался магическими перстнями, сиявшими на его пальцах с обгрызенными ногтями. Один перстень был его собственный. Другой, сверкающий перстень повелителя духов, принадлежал Сарданапалу. Правда, перстень повелителя духов пока подчинялся Ягуну неохотно – не забыл прежнего хозяина. Так что общая магия Ягуна и его возможности выросли незначительно.

– Надо всех поставить в известность! Особенно Магщество! Оно должно знать, что у нас тут творится! – возмутилась Лиза Зализина.

Учитывая, что с ней рядом помещалась блуждающая, не отмеченная в географических картах гора под названием Гуня Гломов, Зализина сдерживалась. Не называла всех «родненькими», «сладенькими» и не благодарила Танечку за испорченную жизнь Ванечки.

– Да уж, Лизон… Прям сейчас пускаем пар из ушей, чтобы оповестить Магщество! «Рельсы, рельсы, шпалы, шпалы, ехал поезд запоздалый…» – фыркнул Ягун.

– Но это наш долг!

– Всё, что мы должны, мы прощаем. Чем позже Магщество узнает – тем лучше. В идеале оно не узнает вообще, хотя лично я в это верю с трудом.

– Ах, Ягун, ты такой умненький! Ты всё лучше всех знаешь! Прямо какая-то Грот… – начала Зализина.

Гуня гулко кашлянул в ладонь. Несколько раз вхолостую пророкотав «гро, гро, гро», Лиза приглушила звук.

– Если кому-то нужны объяснения, почему мы не должны звать на помощь и даже заблокировать Гардарику на вход и выход, – то вот они, – сказал Ягун, глядя на Зализину. – Представьте, мы оповещаем Магщество. Что дальше? Первым делом Магщество поливает грязью всю русскую магию в целом. Просто для профилактики. Далее Бессмертник Кощеев на место Сарданапала ставит какого-нибудь Антипа Злодеевича, Нуля Топтыговича или Злыдня Ануфриевича, полуграмотного колдуна из глубинки, который будет плясать под его дудку. Полуграмотный колдун мигом развалит школу до основания и, ковыряя лаптем в носу и вилами в пупке, разгонит всех мало-мальски способных учеников. Это будет первый этап. На втором этапе Нуль Топтыгович утащится к себе в берлогу, и на его место будет назначен умный кризисный управляющий Иегуда Иудович. При Иегуде неизвестно куда сгинут все артефакты, все книги из библиотеки, все замурованные в стенах сокровища. Всё, что можно выгодно продать, продадут. Когда уже нечего будет расхищать, Иегуда придумает хитрую схему и заложит Тибидохс какому-нибудь заморскому банку из тех, где хранит свои копирайты самая добрая тётя. А ещё через месяц Иегуда заявит о банкротстве и слиняет в безвестность, потирая ручки. Тут уж Бессмертник, размазывая по лицу сопли сострадания, закроет Тибидохс под любым надуманным предлогом – хоть бы в связи с невыплатой долга банку, поставит тут скважину, будет качать магию и продавать её в Магфорд.

– Но зачем? – спросил Ванька.

– Не будь идеалистом. Во взрослом мире нет снисхождения. Никому никого не жалко. Если у государства появляется шанс пнуть соседа и не получить сдачи, оно немедленно это делает. А там уж пущай контора пишет – маграль, нарушение магократии и всякие прочие феньки.

– А Лысую Гору нельзя попросить о помощи? Она же наша? – озабоченно поинтересовалась Ритка.

– Не-а, опять нельзя. Сарданапал с Лысой Горой никогда особенно не ладил. Там ошивается всякий сброд – ведьмаки, оборотни, вампиры и прочие политические трупы разной степени давности. При Сарданапале и Древнире нежить отваживалась рыскать только в подвалах. Попроси мы помощи у Лысой Горы – нежить будет везде, даже в Большой Башне. Преподами у нас будут ведьмаки и мертвяки, а директрисой Грызианка Припятская, – перебив Ягуна, категорично сказал Жикин.

Ягун покосился на него с уважением.

– Здраво, очень здраво, мамочка моя бабуся! Молодец, Жикин! Именно так всё и будет! Грызианка – директриса, Вий – завуч, а преподы – мертвяки седьмого созыва, которые на уроках придерживают язык пальцем, чтобы не отвалился… Жорка, ты столько лет таил в себе глубины мудрости, что теперь мы в них просто тонем!

Жикин покраснел и кинул быстрый взгляд на Лену Свеколт.

– Ерунда! Кто-нибудь сходите в магпункт за… э-э… Шурасиком. А то он там один-одинёшенек, – сказал он.

– Перезанимался. Помнит, что кем-то был, а кем – не помнит. Говорил я этому ботанику: не перенапрягай мозги! – фыркнул Семь-Пень-Дыр.

Таня подошла к Ягуну и встала в пятно света. Её отражение мелькнуло в полировке стола академика и переместилось на щит Древнира. Десяток пар глаз выжидательно уставились на неё.

– Нам, старшекурсникам, придётся всё делать самим… Самим преподавать, самим следить за мелкими, самим, без Соловья, готовиться к матчу с невидимками. В общем, наше время пришло, – сказала Таня.

– Матч с невидимками? Ты думаешь, его не отменят? – спросил Ванька.

– Почему его должны отменить? Отказаться – это во всеуслышание заявить, что с Тибидохсом что-то неладно. Надо готовиться и ставить невидимок на место, – сказала Таня.

– Опять же Гурочка Пупперчик приедет. Если Гардарика его пропустит, – провоцирующе проговорила Пипа, взглянув на Бульонова.

На лице у Генки мелькнуло робкое и затравленное желание написать Пупперу некролог.

– Гроттерша права. Надо разобраться с невидимками – пусть даже это будет последний матч нашей команды! – решительно сказал Семь-Пень-Дыр.

Склепова перестала разглядывать свои ногти:

– Значит, Танька, ты говоришь, мы теперь преподаватели? Нельзя же оставлять всю эту мелочь без руководства. Недурно! Тогда и одеться надо соответственно! У кого-нибудь есть блестящие идеи или вы позволите красивой девушке ломать по пустякам свою очаровательную голову?

– У меня есть идея! – пробасил вдруг Гломов.

Поманив за собой Гробыню, Пипу и Риту Шито-Крыто, Гуня мягкими шагами, неожиданными у человека его габаритов, исчез в коридоре, ведущем к преподавательским комнатам.

Через полчаса они вернулись. Гробыня была в красном открытом платье Медузии. Пипа, не удержавшись, надела обнаруженный в шкафу у Поклёпа камзол и перепоясалась синим шарфом. Шито-Крыто, облачённая в плащ Великой Зуби, держала в руках целый пук одежды. Сверху лежала шпага маршала Даву, которую Таня узнала по инкрустированной мелкими бриллиантами рукояти. Это была вещь из берлоги преподавателя ветеринарной магии.

– Одевайтесь! Здесь на всех хватит! – решительно сказала Шито-Крыто, бросая всё на диван.

– Гломов, ты в курсе, что ты мародёр? – спросила Таня.

Гуня, облачённый в громадные рыжие сапоги, обнаруженные в сундуке Тарараха – об их существовании наверняка не помнил и сам питекантроп, любивший ходить босиком, – что-то довольно промычал и повернулся к Тане своим правым, абсолютно зелёным ухом.

– Охранная магия, однако. А мародёром меня уже обзывали однажды! – похвастался он.

– Кто обзывал-то?

– Гы! – сказал Гуня. – Моя мама и обозвала! Года два назад, когда я домой на каникулы ездил. Типа заглянул я в магазинчик торт купить, встреча, значит, то-сё, а денег лопухоидных на подарок нету… Стою, тупо смотрю на сахарные, очень белые зубы продавца, размышляю, как быть. А тут продавец ко мне придвигается и шёпотом: «Берите бесплатно, не сомневайтесь!» – «Как это?» – не понял я. «А так, – говорит продавец. – Я уже однажды встречал человека, который точно так же смотрел на мои зубы. Это было вечером в тихом зелёном сквере, где чудно пели соловьи. Что было дальше, я не помню. Я очнулся на заплёванном асфальте. Бумажник исчез. А соловьи пели всё так же чудно… Так что берите торт и поскорее уходите!» Я взял торт и ушёл тихо и мирно, а потом мамаша обозвала меня мародёром. Прикол, да?

Портьеры раздулись. Из ангара на драконбольном поле донёсся низкий, полный тоски рык Гоярына.

Глава 8
ХАЛЯВА ОТ ХАЛЯВИЯ

Дядя Герман ждал, ждал и ещё чуть-чуть ждал. Он мерил квартиру шагами. Он пинал ботфортами стулья. Он срубал шпагой Дракулы листья у веерной пальмы. Он накричал в два сотовых и один городской телефон. Он расшиб кулак о холодильник, имевший наглость зацепить его углом.

Тётя Нинель, прижимая к груди таксу, наблюдала за метаниями мужа с дивана.

– Тебя что, не волнует, где сейчас Пипа? Не волнует, что мы не можем с ней связаться? – кричал Дурнев.

– Герман, я интуитивно чувствую, что с Пипой всё в порядке, – примирительно отвечала тётя Нинель.

– Плевал я на твою интуицию с Останкинской башни!.. Женщина – существо жестокое. Ты когда-нибудь обращала внимание, как вы, женщины, давите тараканов? А мух? Двадцать ударов тапкой по заведомо мёртвой мухе – это уже садизм!

– Герман, не размахивай шпагой! Ты разобьёшь стекло в шкафу!

– Плевал я на твоё стекло! – страдальчески сказал Дурнев и отправился в комнату Пипы.

Здесь он бывал редко, чтобы лишний раз не растравлять душу. Игрушки Пипы и её компьютер – всё осталось так, как в тот день, когда у дочери дяди Германа пробудилась интуитивная магия и её увезли в Тибидохс. Разумеется, всё произошло по вине чёртовой Гроттерши! Подумав так, Дурнев бросил гневный взгляд на застеклённую лоджию. Мало её морозили в детстве, эту Таньку! Жаль, нельзя перемотать плёнку жизни назад! Дурнев точно не стал бы вторично забирать с площадки футляр контрабаса с орущим младенцем. Он бы осторожно взял его, на цыпочках прокрался к мусоропроводу и спустил бы туда футляр вместе со всем содержимым. А потом бы тщательно протёр руки одеколоном. Но, увы! Теперь его Пипочка на Буяне, а вампиры убеждены почему-то, что Буян вскоре станет их островом!

Дурнев опустился на вертящийся стул Пипы, открыл верхний ящик и машинально стал пролистывать попавшуюся ему на глаза старую тетрадь. Под заданием «Придумай задачу на проценты» почерком Пипы было размашисто написано:

«У меня 100 подруг. В этом месяце я планирую сократить их число на 10 процентов, одновременно увеличив интенсивность и качество дружбы на 15 и 20 процентов соответственно. В следующем месяце я сокращу число своих подруг ещё на 10 процентов, увеличив частоту встреч с оставшимися на 20 процентов. Вопрос: буду ли я в проигрыше или в выигрыше?»

Дядя Герман осторожно закрыл тетрадь.

– Боюсь, это тупиковая задача. Интенсивность общения – это вроде как плюс, но не учтено, что сокращённые 20 процентов подруг явно нагадят. Человечество так низко пало, даже я за ним не успеваю, – заметил он грустно.

Дурнев прилёг на Пипину кровать и, глядя в потолок, стал ждать Халявия. Оборотень явился только под утро, причём, что-то напутав, материализовался в квартире генерала Котлеткина. Дядя Герман, погрузившийся в недолгий и беспокойный сон, услышал вначале визг Айседорки, а затем сам генерал Котлеткин, воинственно забарабанив кулаками во входную дверь, за шкирку втащил в коридор серебристого волка.

– Ваша зверюга? Получите! – прорычал генерал.

Он повернулся и гордо удалился. Дурнев, с заторможенностью и одновременно с яркостью восприятия только что проснувшегося человека, созерцал жирную складку на шее у генерала, его бритый затылок и красные гулкие пятки.

Затем дядя Герман захлопнул дверь и занялся оборотнем, который как полоумный бегал по коридору и выл. Наконец, зажатый в угол между дверью ванной и антикварной подставкой для зонтиков, где наряду с зонтиками Дурнев хранил спиннинги, а тётя Нинель ракетку для большого тенниса, оборотень послушно перекувырнулся через нож и остался сидеть на полу уже в человеческом обличии.

– Дягилев, друг мой! Иди купи нам что-нибудь на тему шоколада! Выпьем чаю! – сказал он плаксиво.

Дядя Герман переглянулся с тётей Нинель, выглянувшей в коридор в необъятном японском халате, в котором заблудилась бы дюжина гейш.

– А потом? – спросил Дурнев.

– Потом пойдём в пиццерию и возьмём пиццы с пивом… Погуляем, а там вернёмся домой и пообедаем, – бойко сказал Халявий и попытался исполнить на полу балетное па, однако сделал это так неаккуратно, что ударился лбом о дверь.

Должно быть, это основательно потрясло его мозги, потому что его внутренняя шарманка моментально перестроилась на иной лад.

– Ты кто такой? А, неважно! Стража, казнить! Это говорю вам я, император Калигула! – взревел он, ткнув пальцем в грудь Дурнева.

– Халявий! – укоризненно сказала тётя Нинель. – Очнись!

– Халявий? Кто это? И его казнить! – капризно приказал оборотень.

В следующие полчаса Халявий ухитрился перебывать и машинкой для наклеивания этикеток, и царём Мидасом, и даже кипящим чайником. Это оказалось самым забавным его воплощением: минут пять Халявий подпрыгивал и, сидя на корточках, булькал губами, а затем с верблюжьей меткостью плюнул в таксу. Наконец оборотня удалось вернуть в рамки начальной личности.

Тётя Нинель с облегчением вздохнула и унесла в комнату Энциклопедический словарь, которым она то и дело несильно вразумляла Халявия по макушке. Доверять такое ответственное дело председателю В.А.М.П.И.Р. она не решилась: тот сгоряча вытряс бы у оборотня все мозги.

– Трансильвания – кошмарная страна! Чихать я хотел на такую истерическую родину! – заявил он плаксиво и, не обнаружив поблизости родины, демонстративно чихнул на дядю Германа. – Там в Трансильвании одни висельники, вампиры и прочие гады! Ворьё позорное, кровососы! Они терзают мне душу своими пошлыми рожами и низкими инстинктами! – добавил он.

– А тут что, нет ворья?

– Братик, тут есть ты, и этим всё сказано! Не заставляй меня говорить тебе комплименты! Я краснею! – сказал Халявий, пытаясь зарыться лицом в складки халата тёти Нинель.

Дурнева бесцеремонно оттолкнула его.

– Кончай устраивать представление! Все билеты в цирк проданы!.. Что ты узнал? Мы не можем связаться с Пипой!

– С вашей Пипенцией только свяжись, – парировал Халявий. – Ладно, мамуля, не надо брутальности! Вы всё узнаете, только по порядку. В моей голове так много беспорядка, что хоть какой-то порядок в рассказе строго необходим. Первым делом в Трансильвании я навестил своего знакомого трактирщика.

– Я так и поняла. Не дыши на меня!

Халявий хикикнул.

– Я был вынужден, мамуля! Было бы странно зайти в трактир, встретить товарища и не выпить с ним стаканчик-другой. Трансильвания – страна, где каждый подозревает каждого. Везде цепные псы-волкодавы. Собаки ростом с телят! На губах клочья пены, на вампиров и оборотней нюх! И не залает – сразу в глотку вцепится. Оно, конечно, и наши не сахар, да только эта мнительность ни в какие ворота уже не лезет! У каждого наготове осиновый кол! Пули все серебряные. В лесах – в самом буреломе – непременно какой-нибудь вампироборец поставит крест. Приляжешь днём отлежаться, глаз не сомкнёшь, всю душу вывернет. Ни сна, ни отдыха… Дитёнка бывало какого подкараулишь, весь день в засаде просидишь – а он тебе – раз! – святой водой из пузырька в самую морду! Кошмарная жизнь!

– Что ты узнал? – нетерпеливо перебил его дядя Герман.

– О, вампиры в большом волнении! Слухов ходит тьма, хотя в точности никому ничего не известно! Поговаривают, что отец всех вампиров Гермонт Дурень поведёт их войной на школу магии по какому-то подземному подкопу. Якобы всех магов он уже переморил крысиным ядом, так что битва будет короткой.

– Гермонт Дурень? Это ещё кто? – вскипел бывший депутат.

– Не обижайся, братик!.. Это они имя твоё так перекроили. Ты у них национальный герой!.. Простые вампиры в тебе души не чают! Говорят: Дракула был тиран, а этот истинный благодетель! Никого не казнит, не свирепствует! Донорской крови в Трансильвании хоть упейся. Некоторые до того насосутся, новые гробы себе заказывают – потому как в старый никак не влезть… Не поверишь, братик, на каждом вампирском кладбище на каждом третьем надгробии непременно твоя фотография!.. А всё отчего – от любви!

Дядя Герман поёжился. Он предпочёл бы другие проявления популярности.

– А уж мамулю нашу они как любят! И в бронзе её выпускают, и в резине! Почитай что в каждом гробике её фотокарточка… Полнокровная женщина – мечта вампира. Век мне бифштексов не есть и с манекенщицами на «американских горках» не кататься, ежели соврал, – продолжал умиляться пьяненький Халявий.

Тётя Нинель встряхнула его за ворот столь энергично, что голова оборотня мотнулась вначале вперёд, а затем назад.

– Что ещё ты узнал, кроме бредовой истории про подкоп?

Халявий подхалимски заморгал.

– Ясно, что бред, мамуля! Сразу после трактира я пополз… кгхм… направился в резиденцию Малюты Скуратоффа и заснул… ик… занял наблюдательную позицию в лопухах под окнами. Я немного вздремнул и проснулся около полуночи от скрипа ступеней и стука. Я увидел двух вампиров в красных плащах, которые поднимались на крыльцо. Это вроде как высшая вампирская знать, так называемые первовампиры. Таких даже в Трансильвании дюжины две, не больше.

– Первовампиры? – подозрительно переспросил дядя Герман.

– Ну да! Ты что, не знал, братик? – удивился Халявий. – Каждый, кого укусит вампир, сам становится вампиром. Но при этом его силы менее значительны, чем у того, кто его укусил, и он на всю жизнь попадает к нему в подчинение! Укушенный кусает следующего, тот ещё кого-то, и возникает целая пирамида всё более и более слабых вампиров, повинующаяся тому, первому! То бишь первовампиру!

– Логично. А кто тогда укусил первовампира? – задумавшись, спросил дядя Герман.

– Братик, ты что, не понимаешь? Всё же ясно! Первовампиров почтил своим укусом сам великий граф, завещавший тебе, братик, свой шампур и свои валенки. Ик!.. Малюта Скуратофф тоже первовампир.

– А Бум?

– Бума покусал уже Малюта, потому тот ему так и повинуется. Обычные вампиры ходят в чёрных плащах, в камзолах, кое-кто в саванах, вампиры же в красных плащах редкость… В общем, рассказываю дальше. Дверь открылась. Кажется, её открыл Бум. Только у него плечи шире дверного проёма и махонькая голова. Они прошли, увы, не в ту комнату, рядом с окнами которой столь удачно росли лопухи. Мне пришлось изо всех сил напрягать слух, чтобы подслушать то, что происходило в глубине дома. Моя ушная сера едва не вскипела, так я старался… Братик, если ты не дашь мне денег, я продам твои горнолыжные ботинки или снова спилю в ванной золотой кран! – с заискивающим нахальством сказал Халявий.

Дядя Герман неуклюже, но решительно пнул его ботфортом. Халявий взвизгнул и спрятался за тётю Нинель.

– Гад ты, братик! Натуральнейший, то ись! – всхлипнул он. – Хорошо, из уважения к твоему гадству, скажу. Я услышал, как кто-то спросил: «Скоро всё произойдёт?» – «После драконбольного матча. Едва ли вторая розовая вспышка случится раньше». – «А что колодец?» – «Проснулся. Стал таким же, как в день, когда его проклял Посейдон. Несколько столетий он накапливает силы в глубинах Тартара, чтобы вновь выплеснуть их». – «Всё было как в тот раз в Скаредо?» – «Да. Нам точно известно, что в Тибидохсе не осталось ни одного взрослого мага. Розовый дым обычно уносит всех, кому уже исполнилось двадцать. Призраки, нежить и магические существа не в счёт. Мы дождёмся драконбольного матча, а после него и нападём, застанем их врасплох».

Халявий опустился на четвереньки и быстро, на собачий манер, почесал ногой шею и ухо.

– А дальше, Германчик, при всём моем к тебе неуважении, я ничего не смог узнать!.. Я переваливался животом через подоконник и неосторожно повис на раме. А она возьми и хрустни! Дверь распахнулась, и на меня ринулся Бум, взбешённый, как сто тысяч маньяков… Он гнался за мной, пока я… то ись… из сил не выбился! Мне пришлось спешно превращаться в волка и телепортировать наудачу. Неудивительно, что я попал в квартиру к этому солдафону. Вообрази, я застал его в пижаме у шкафа. Он устанавливал противопехотную мину…

– Это он к Хаврону ревнует. Смешной человек! Не верит, что между мужчиной и женщиной может существовать чистая незамутнённая дружба! – передёрнула плечами тётя Нинель.

Халявий выслушал её рассеянно. Он заохал, обмотал голову мокрым полотенцем и, нагло украв у «братика» один из сотовых, отправился в ванную болтать с манекенщицами. Манекенщицы обычно благосклонно внимали его бесконечным «то ись» и привычке лакать суп из тарелки. Многие искренне принимали его за владельца нефтевышек на Чукотке и мечтали выскочить на него замуж.

На лбу у дяди Германа залегла глубокая морщина.

– Ты поняла, Нинель, в какую дыру заманила Пипочку эта идиотка Гроттерша? Мало того, что в Тибидохсе учат непонятно чему, оттуда исчезли все преподаватели, и нет никакой связи… Как он сказал? Колодец Посейдона… м-м-м… Посейдон… знакомое погоняло. Где же я его раньше слышал?

– Герман, расслабься! Посейдон – бог морей и океанов. Ты ещё не забыл, как вызываются купидоны? – деловито спросила тётя Нинель.

– А что их вызывать? Только свистни. Они вечно поблизости вертятся, попрошайки, – хмыкнул Дурнев.

Он не ошибся. Вскоре на кухонном столе уже сидел толстый купидон и болтал ногами.

– Эй, малый! В Тибидохс отнесёшь письмецо? – озабоченно спросила тётя Нинель.

Купидон замотал головой и выразил на лице уместный ужас – типичный бомбила, уверяющий, что ни за что не потащится ночью в такую даль. Более того, купидон явно был в курсе, что с Грааль Гардарикой недавно что-то произошло, потому что, попискивая, одним пальцем прочертил в воздухе вертикальную линию, другим же пальцем постучал по этой линии, точно изображая муху, бьющуюся в стекло.

У тёти Нинель был только один аргумент. Она решительно подошла к кухонному шкафчику и дёрнула на себя дверцу.

– Всё бери! Но никаких конфет с ромом! Я хочу, чтоб ты долетел!

Купидончик запищал и оскорблённо выпятил грудь, всем своим видом показывая, что долетит в любом состоянии. Тётя Нинель поспешно соображала, что именно написать и передать Пипе. Вскоре всё было готово. Купидон вытер с губ шоколад, стряхнул с пухлых младенческих ляжек крошки печенья, залихватски поправил громоздкую не по размеру почтальонскую сумку, раздувшуюся от передач, и эффектно, солдатиком шагнул в распахнутое настежь окно.

Такса Полтора Километра соболезнующе завыла. Однако дядя Герман не стал даже подходить к окну и смотреть на газон. Он давно усвоил, что купидоны никогда не разбиваются. Даже в вертикальном полёте они ухитряются всадить роковую стрелу в трепещущее сердце лопухоида.

Глава 9
ЛЕКАРСТВО ОТ ТОСКИ

Тибидохс продолжал жить, хотя это уже был не тот Тибидохс. Многим не хватало командных рыков Поклёпа и рассеянного взгляда академика Сарданапала. Не хватало Ягге, без которой опустел магпункт. Не хватало сочного баса Тарараха и ядрёных запуков Великой Зуби.

Вместо рыжеволосой Меди нежитеведение у младших курсов вела теперь Недолеченная Дама.

– Дети мои! Прежде вас обучали иначе, однако я знаю куда более действенные методы! – говорила она. – Когда встретите нежить, надо громко и пронзительно завизжать. Наверно, лично вам это не поможет, зато вы исполните свой моральный долг и дадите окружащим возможность разбежаться. Далее можно с чистой совестью испускать дух и укоряюще витать вокруг насмерть перепуганной нежити уже в призрачном виде… Поверьте, укоряющее трепетание над головой и бесконечно повторяемые вопросы угнетающе действуют даже на моего супруга, а это экземпляр похлеще любого хмыря… А теперь, дети мои, чтобы не терять даром время, нарисуйте в тетрадках гроб, раскрасьте его фломастерами и напишите на крышке «memento mori»!

Поручик Ржевский ничего не преподавал. Пользуясь тем, что его супруга была занята, он наслаждался свободой и целыми днями носился по Тибидохсу, пугая будущих первокурсников и бряцая ножами.

Безглазый Ужас на уроки не являлся и бродил по подвалам Тибидохса, звеня цепями и произнося грозные пророчества. Часто он подходил к Жутким Воротам, вздрагивающим от напирающего изнутри хаоса, касался мятежным призрачным лбом раскалённой меди круглого кольца и загадочно повторял нараспев:

– Что есть история, как не лезвие меча? По одну сторону – память, по другую – забвение. Просто обидеть гневливого бога! Месть мрака – закат весны!

Таня и Ягун пытались поговорить с ним, но на прямые вопросы Ужас не отвечал или отвечал иносказательно, что запутывало всё ещё больше.

– Как прикажете его понимать, когда он сам себя не понимает, мамочка моя бабуся! – сердился Ягун. – Что такое «месть мрака – закат весны»? Мордобой драконбольных фанов? Затянувшийся матч? Пуппер ночует в воздухе на надувном матрасе, пока Джейн Петушкофф и тётя Пуппера гоняются за Танькой, швыряя в неё копирайтами?..

Джинн Абдулла, успешно избежавший исчезновения, днями и ночами пропадал в книгохранилище, листая древние фолианты. Однако это не мешало ему с удвоенной суровостью расправляться с должниками.

– Книги надо сдавать вовремя! Даже смерть не причина для опоздания! Было время, когда мёртвые вставали из гробов, спохватившись, что не сдали методичку, – говорил он.

Таня все дни с утра до вечера проводила на драконбольном поле. С ней нередко тренировались Ягун, Катя Лоткова, Маша Феклищева и Семь-Пень-Дыр. Горьянов откровенно сачковал. Ритка Шито-Крыто появилась на поле только три или четыре раза и тренировалась по собственной программе, отрабатывая мудрёный пас самой себе с отскоком от магического купола.

Кузя Тузиков химичил с реактивным веником, экспериментируя с амулетами и пытаясь добиться от веника особенных лётных качеств.

– Ты что-то не то делаешь, Пузик-Кузик! Амулеты ещё никого не спасали. Развяжется некстати – и хлопнешься! Вспомни, сколько раз я пылесос разбивал! Про голову не говорю, она у меня не хромированная. Лучше разберись с заговорёнными пасами! У тебя вечно как Труллис-запуллис, так Цап-царапс. А как цапцарапнешься, тут не глядя бери сапёрную лопатку и отправляйся тебя выкапывать! – не выдержав, проворчал как-то Баб-Ягун.

– А твоя Лоткова? У неё что, нет талисманов? Да у неё пылесоса не видно – одни амулеты! – огрызнулся Тузиков.

– Ты Катьку не трогай! У неё это так… ленточки. И вообще она в защите играет, – неуверенно возразил Ягун.

После исчезновения Соловья, как самый говорливый и языкастый, Ягун взвалил на себя обязанности тренера, вот только слушались его неважно. Между тренером и игроком должна быть дистанция. Ягун же был свой парень и дистанции держать не умел.

Нередко во время самых сложных воздушных манёвров, отрабатывая их до полного автоматизма, Таня ловила себя на том, что нет-нет, а неосознанно бросит взгляд то на поле, то на тренерскую скамью – туда, где она привыкла видеть маленькую фигурку Соловья О.Разбойника со вскинутым вверх лицом. Иногда, чтобы ничего не пропустить, Соловей ложился на спину и смотрел на небо, как мечтатели смотрят на звёзды. Вот только мечтатели так потешно и сердито не размахивают руками, переживая удачи и неудачи команды, будто каждый из десяти игроков сборной не отдельный независимый маг, а один из десяти его пальцев.

Теперь же на поле лишь желтел ровный песок да белели светлыми прерывистыми чёрточками пустые трибуны. И Таня понимала, как не хватает команде Соловья, который все эти годы был её единым и беспокойным сердцем.

Как-то к вечеру, когда на драконбольном поле оставались только Таня, Ягун да Тузиков, упорно модернизирующий свой веник, Таня увидела на зрительских трибунах Пипу и, удивлённая, снизилась. Рядом с Пипой на скамье лежало потёртое кавалерийское седло со стременами. Там, где по генеральной идее верховой езды подразумевалась лошадь, помещалась огромная стеклянная бутыль, пристегнутая к седлу подпругами. Формой она напоминала бутыль из-под шампанского.

– Что это такое? – спросила Таня.

– Транспортная реактивная бутыль джинна Абдуллы для дальних перелётов! А седло из берлоги Тарараха. По некоторым сведениям, оно принадлежало Барклаю-де-Толли. Магии в нём нет, зато сидеть удобно, – пояснила Пипа, деловито укорачивая стремена.

– Абдулла дал тебе свою транспортную бутыль? С какой это радости?

– Он сделал это без всякой радости, Гроттерша, – заверила её Пипа. – Скажем так, когда я оказалась поблизости, бутыль решила сменить владельца. С артефактами это бывает. Они влюбчивы, как студенты. Абдулла предположил, что бутыль отреагировала на мою интуитивную магию. Она-то энерговампирюка, вроде Чёрных Штор, а у меня магии-то много… А дальше Абдулле просто ничего другого не осталось, как разбить её или отдать мне.

– И он выбрал второе?

– Точно. Он даже присоветовал мне седло, чтобы я могла уверенно держаться в воздухе. Только я подозреваю, что в большей степени он заботился о бутылке…

Дочка председателя В.А.М.П.И.Р. проверила стремена, подтянула подпруги и решительно оседлала бутылку.

– Надеюсь, ты не бросишь меня, Танька? Я ужасно боюсь высоты. Что надо говорить, чтобы эта штука взлетела? Торопыгус плетутс? Тикалус взрываллус?

– Ты что, не знаешь? – удивилась Таня.

– Вообще-то меня учили. Я даже летала пару раз, но ничего не соображала от страха, волновалась и всё забыла, – сказала Пипа дрогнувшим голосом.

– Зачем тебе это, Пипенция? Полёты – не твоё! – спросила Таня.

– Знаю. Но я хочу, чтобы Гурочка Пуппер увидел, как я летаю. Возможно, именно в этом сакральный смысл того, что бутыль Абдуллы признала меня. Гурий и я, я и Гурий – тебе этого не понять. Гурий просто создан для меня, даже если сам он этого ещё не знает! – сказала Пипа.

Голос у неё звучал маниакально. Взгляд затуманился. Неподалёку сами собой возникли две шаровые молнии и выжгли на скамье сердце, пронзённое стрелой. Танино кольцо нагрелось, реагируя на повысившийся фон интуитивной магии.

– А Бульонов уже не нужен? – спросила Таня.

Пипа смутилась.

– Генка… хм… я сама ещё не разобралась… У тебя бывает такое, что нравятся сразу двое? – спросила она.

Таня не ответила на этот вопрос.

– Ладно, Пипенция. Ты готова лететь? Тогда, пожалуй, лучше начать с Пилотус камикадзис. Торопыгус угорелус оставим на десерт.

Пилотус – это самое опасное?

– Нет. Пилотус камикадзис – медленное, но наиболее грузоподъёмное. В равной степени подходит для… для тех, кто начинает, – деликатно изменив формулировку, пояснила Таня. – Не вцепляйся в седло двумя руками!

– А как же я буду держаться? – быстро спросила дочка дяди Германа.

– Пипенция, не я придумываю правила! Тут надо или лететь, или не лететь. Что-то одно.

Пипа позеленела. Таня ощутила, как та мобилизует последнее мужество, соскребая его отовсюду, как сметану из опустевшей банки. Наконец Пипа разжала правую руку с перстнем и подняла её.

Пилотус камикадзис! Мамочки-и-и!

Транспортная бутыль забурлила и выплеснула реактивную струю. Таню обдало брызгами шампанского, заставившими её по сложному закону ассоциаций вспомнить об ананасах. Стремена звякнули. Седло сорвало с места. Вопящая от ужаса Пипа стрелой прочертила небо, оставляя широкий пенный след.

– Хорошо пошла, а? Я даже не ожидал! Просто ракета «земля – воздух»! – прокомментировал Баб-Ягун.

– И это всего лишь на пилотусе! А если бы мы сказали Торопыгус угорелус? – изумлённо произнесла Таня.

– Опс! Поправочка! Ракета земля-воздух-земля! Надеюсь, ты хотя бы подстраховала её ойойойсом? – соболезнующе сказал Ягун, проследив глазами финальную траекторию.

Таня кинулась к Пипе. Та, целая и невредимая, сидела на песке и хмуро разглядывала лужу шампанского, растекавшуюся вокруг седла.

– Не стоило тебе опускать руку с перстнем. Надо было указывать седлу направление. Я же говорила: или лететь, или цепляться! – сказала Таня.

Пипа кивнула и на четвереньках поползла к седлу.

– Я его ненавижу! Я его покусаю! И в воздух больше ни ногой, ни крылом! – прорычала она.

В поле её зрения внезапно оказались младенческие ноги и золотистые крылышки. Розовые пятки упорно волокли по песку неудобную почтальонскую сумку. Казалось, ещё горошина – и сумка просто треснет по швам. Такие посылки умел отправлять только один человек во всём мире – тётя Нинель.

– Купидон от мамули! Долетел! – завопила Пипа, тиская и целуя отбрыкивающегося младенца, который под конец ухитрился-таки попасть пяткой ей по носу.

Грааль Гардарика не пострадала от розового тумана. В Тибидохс снаружи попасть можно. Теперь я не сомневаюсь, что матч состоится, – сказал Тане Баб-Ягун.

– Я никогда в этом не сомневалась… – заметила Таня.

– Но почему?

– Сама не знаю. Просто знала, и всё. Может, интуиция? Я потому и тренируюсь, что боюсь, что невидимки пройдутся по нам как по половичку и вытрут о нас ноги.

– И ты…

– Я собираюсь разбиться вместе с контрабасом, но не допустить этого. Я поймаю все пять мячей и залечу вместе с ними в глотку английскому дракону, – заявила Таня.

Она ладонью вытерла с контрабаса несколько капель начинающегося дождя и убрала контрабас в футляр.

– Пять мячей сразу? Неплохо. Такой случай был только однажды – с Торином Одноглазым, когда он играл против гандхарв в финальном матче 1041 года, – философски заметил Ягун.

– И что же?

Внук Ягге свёл ладони и резко развёл их.

– Пять магий сплюсовались, и рвануло знатно. Шнурки Торина до сих пор хранятся в мировом музее драконбола. Там же хранится хвост того бедного дракона.

Таня кивнула.

– Жалко, Торина не было в сборной вечности. Я бы хотела встретиться с ним на поле. Поймать и удержать все мячи, обвести защитников и без колебаний залететь в драконью пасть на верную смерть! Умереть ради того, ради чего живёшь. В этом есть величие, – сказала она.

Ягун задумчиво взглянул на неё.

– Странный ты человек, Танька… Меня радует, что ты играешь за Тибидохс. Возможно, с тобой у нас даже без Соловья есть шанс.

Ангар Гоярына окутался белым дымом с запахом серы. И сразу долгий и грустный рёв разнёсся по полю. Когда дым развеялся, Тане показалось, что тяжёлые двери ангара приоткрыты. Ровно настолько, чтобы внутрь мог войти человек.

– К Гоярыну кто-то зашёл! Ягун, пошли! – крикнула она и кинулась к ангару.

– Погоди, я сейчас прилечу!.. Ну просто закон подлости, мамочка моя бабуся!

Ягун, не любивший бесплатной физкультуры, стал заводить пылесос. Пипа, морща лоб, читала письмо от своей мамули. Рядом на скамье подпрыгивал купидончик и, болтая ногами, нетерпеливо попискивал.

* * *

В ангаре царил полумрак. Таня различила два нечётких силуэта. Один, огромный как гора, и другой человеческий. Таня догадалась, что первый силуэт – голова и шея Гоярына, которую он опустил на лапы и вытянул вперёд. Того, кто стоял рядом с драконом, она пока не узнавала.

– Эй, кто здесь? – окликнула она.

Гоярын поднял веки и вздохнул, окутавшись дымом. Его глаза тлели в темноте как две головни. Таня закашлялась.

– Кто тут? – крикнула она, на всякий случай вскидывая кольцо. Она знала, что Гоярын не подпустит к себе постороннего, но всё равно было странно. – Кто тут, я спросила?

– Я, – неохотно ответил голос.

Таня ощутила и радость, и тревогу.

– Ванька, ты?

– Да.

Таня осторожно приблизилась. Её глаза постепенно привыкали к темноте. Да, это был Ванька, на корточках сидевший рядом с мордой притихшего Гоярына. Недавнее бешенство, с которым дракон сокрушал хвостом ангар, сменилось апатией. Ванька гладил дракона по чешуйчатому носу, около вздрагивающих ноздрей. Гоярыну это нравилось, и он наполовину закрыл глаза. Теперь его веки были как притворённые дверцы печки, за которыми полыхало пламя.

– Тогда ты летала не одна. С Бейбарсовым, – вдруг произнёс Ванька.

– Он тебе сказал?

– Нет, Зализина. Лизке ещё кто-то. В общем, не так уж это и важно.

– Допустим. Ты ревнуешь?

Ванька медленно покачал головой.

– Нет. В сущности, в том, что ты не сказала мне тогда правду, нет ничего дурного. Вероятно, ты растерялась. Мне просто тебя жалко. Ты, Танька, из разряда самомучительниц!

– Что?

– Ты только взгляни на себя. Ты всех мужчин будешь презирать и исключение сделаешь лишь для того, кто тебя будет мучить. Тогда ты будешь страдать, терзаться, кусать губы. Чувство, которое ты при этом испытаешь, это и есть твоя любовь. Любовь без надрыва и мучений тебе неизвестна.

Таня слушала, точно проваливалась во тьму. Голос Ваньки, тлеющие глаза Гоярына. Когда же наконец этот лоботряс Ягун заведёт пылесос?

– Ну и что? А ты не хочешь учиться в магспирантуре, – сказала она, хватаясь за этот аргумент с отчаянием, с которым висельник пытается ухватиться за пролетающую муху.

Ванька зажал ладонью одну из ноздрей дракона. У Гоярына раздражённо дрогнуло веко.

– При чём тут магспирантура? Учит не магспирантура, учит жизнь. Мудрость тонким слоем разлита во всех людях без исключения. Надо увидеть… Я никогда тебе не рассказывал о той поре жизни, которая была у меня до Тибидохса?

– Мало рассказывал.

– Потому что не мог рассказать ничего хорошего, а превращать кого-то в унитаз для эмоций не в моих правилах… Отец, жёлтая майка, потом я попрошайничал на улице, голодал, а однажды потерял голову до того, что съел в супермаркете все продукты… Это ты всё знаешь. А другого не знаешь. Ещё до Москвы и до того, как отец спился, мы жили в посёлке по Казанской железной дороге неподалёку от одного полустаночка. И там, в том же доме, только в другом подъезде, жила одна девушка. Долговязая, смешная, с тонкими ногами, как у жеребёнка. Каждый день, нет – вру, – не каждый, выходила она к насыпи и кричала стучащим поездам: «Я здесь! Здесь я! Заберите меня отсюда!» Но поезда проносились, а она оставалась. Потом и мы уехали…

– И что с ней было потом?

Ванька дёрнул острым плечом.

– Не знаю. Больше мы никогда не виделись. Я даже имени её не запомнил… Просто я вдруг понял, что и мне душно в Тибидохсе. Хочется крикнуть её слова: «Здесь я! Заберите меня отсюда!» Возможно, когда-нибудь ночью я просто встану, возьму старый пылесос и полечу туда, где в водах океана плещется луна.

– Надеюсь, это будет не слишком старый пылесос. Иначе он заглохнет прямо посреди лунной дорожки и ты будешь плескаться вместе с луной, – бодрым голосом заявил Ягун, ввалившийся в ангар посреди последней фразы.

Гоярын недовольно шевельнул хвостом и выдохнул в лицо Ягуну тонкую прицельную струйку дыма. Это был тонкий, но вполне определённый намёк не говорить слишком громко. Дракона тревожили звуки.

– Хорошо, хорошо, зелёная ящерица! Мир, дружба, драконбол! Я уже приглушил звук, мамочка моя бабуся! – заверил его Ягун и суфлёрским шёпотом, который можно было расслышать даже с крыши Башни Привидений, добавил: – Бедняга Гоярын! Он не в форме, чтобы быть воротами. И как мы собираемся выкручиваться? Не Ртутного же нам выпускать против невидимок? Можно, конечно, перед матчем заштопать Гоярыну рот, чтобы он не глотал мячи, но, боюсь, это будет против правил.

Ванька укоризненно посмотрел на Ягуна.

– У Гоярына тоска. Такое иногда бывает у старых драконов. Они живут так долго, что их кровь становится холодной и её перестаёт согревать даже ртуть. Совсем же древние драконы вообще перестают двигаться и замирают. Снаружи их покрывает мох, чешуя окаменевает, они врастают в землю, и их принимают за скалы или камни. Даже сердце у них бьётся редко – один раз в тринадцать лет.

– Гоярын ещё не так стар. У многих команд драконы значительно старше. Опыт компенсирует у них недостаток подвижности. Взять хотя бы дракона бабаев. И потом за пару тысяч лет до того, как дракон окаменеет, его пламя становится совсем холодным и не может растопить даже тонкого льда. Так? У Гоярына же пламя будь здоров! – возразил Ягун.

Ванька терпеливо посмотрел на играющего комментатора.

– Ягун, теперь я понимаю, почему мы с тобой дрались в детстве через день! Чем ты вообще слушаешь? Я не утверждал, что Гоярын сейчас вдруг возьмёт и окаменеет. У него тоска, и, если не привести его в норму, он не сможет быть «воротами»! Это началось ещё ранней весной.

– Надо дать ему ртути, и все дела! – предложил Ягун.

Ванька пнул что-то в темноте. Звякнуло пустое ведро. В сумраке вновь зажёгся красный прищуренный глаз.

– Гениальное решение! Думаешь, я не даю ему ртути? Более того, это не простая ртуть, а ртуть с одолень-травой и цветком папоротника, сорванным в Иванову ночь!.. – язвительно сказал Ванька. Его, как и всякого профессионала – а уж в ветеринарной магии он был достойный ученик Тарараха, – раздражали советы «чайника».

– И что, не помогает?

– Помогает, но не от тоски. Просто разогревает кровь. Лечить тоску дракона одной ртутью так же глупо, как лечить любовь аспирином, – с болью сказал Ванька.

Таня быстро вскинула голову.

– Сегодня я полдня просидел в библиотеке. И вчера день. О драконьей тоске написано много, но всё больше в философском аспекте, а то и вообще гекзаметром. Туману много, реальных советов вообще нет. К счастью, мне удалось набрести на книгу одного толкового мага. Он считался знатоком драконов, причём изучал их не в неволе – драконьи ангары он вообще презирал, – а в естественных условиях. Он жил вместе с драконами десятилетия, и даже смерть принял как дракон. Его заколол копьём один из тех средневековых рыцарей-лопухоидов, что дюжинами отправлялись на поиски подвигов. Правда, в основном рыцари убивали драконят, не вставших ещё на крыло, и защищавших их дракониц, отрубали им головы и, взвалив на седло, отправлялись в город хвастаться. С самцами-драконами рыцари сталкивались редко, иначе расклад был бы другой.

– А почему взрослые драконы не защищали детёнышей? – спросила Таня.

– Ничего себе вопросик для ученицы Тарараха! У драконов слабые родственные узы. Взрослые драконы-самцы живут отдельно от семей в горах и предгорьях. Вспомни, как Гоярын относится к Искристому и Ртутному, не говоря уже о Пепельном! Недаром их ангары на разных концах поля!

– Так что там написал твой маг? Как лечить драконью тоску? – нетерпеливо спросил Ягун.

– Единственный способ – надо пролетать дракона. Сутки, двое, трое – сколько потребуется, провести с ним вместе в воздухе, приободрять его, кричать на него, ни в коем случае не разрешать ему снижаться и садиться на землю. Поначалу дракон будет лететь тяжело и неохотно, но воздух и ветер мало-помалу возьмут своё. Но останавливаться дракон не должен. Хоть ты хвост ему отгрызи, но чтоб летел! Если он сядет где-нибудь, то уже потом не взлетит и сдохнет от тоски и усталости. Драконы чудовищно упрямы.

– Трое суток летать над драконбольным полем? – спросил Ягун.

– Нет. Оно, уверен, успело надоесть Гоярыну до омерзения. Думаю, даже небо над Буяном не подойдёт. Гоярын должен улететь далеко, очень далеко отсюда. Надеюсь, он всё же захочет вернуться, но это должно быть его решение. Если он заскучает по дому, это и будет означать излечение от тоски, – заметил Ванька.

Таня быстро посмотрела на него, жалея, что не может разглядеть Ванькиного лица. Ей почудилось, что Ванька говорил не только о драконе. Она вспомнила рассказ о девушке, которая кричала грохочущим поездам: «Заберите меня!» Не потому ли Ванька так понимал Гоярына, что им самим владела такая же тоска?

Таня присела на корточки и уткнулась головой в пространство между ноздрями Гоярына. Лбом она ощущала прохладу его кожи. Дыхание Гоярына касалось её волос. В горле чуть першило от сильного запаха серы.

– Сегодня ночью я буду спать. Долго спать! А завтра утром мы с тобой полетим. Ты же полетишь со мной, Гоярын? – спросила она.

– Танька, ты с ума сошла! Трое суток в полёте! Это чудовищно сложно! Да ты через сутки упадёшь в океан! У тебя не хватит сил! Я лечу с тобой! – решительно заявил Ягун.

– На пылесосе? А как ты будешь заправляться? Сомневаюсь, что в воздухе тебя будут ждать пакеты с русалочьей чешуёй или барабашки, вытрясающие перхоть из русых кудрей. Я лечу одна.

– А если мы будем чередоваться? Двенадцать часов ты – двенадцать я. Тогда с заправкой проблем не будет, – предложил Ягун.

– Сомневаюсь, что Гоярын будет летать вокруг острова. Так тоска не излечивается. Забивать же стрелку невесть где над океаном – не выход. Да и тебя, Ягун, Гоярын не будет слушать, как меня. Если он захочет броситься в океан, ты его не остановишь. Если у кого-то есть лишний амулет удачи, можете мне его одолжить, – сказала Таня и быстро, опасаясь, что Ванька начнёт её отговаривать, вышла из ангара.

Ванька смотрел на её удаляющуюся спину, которая чётко обозначилась в полосе света, пробившейся из приоткрытой створки ангара.

* * *

Тучи, тучи… Сизые, с фиолетовым подпалом, пахнущие сырым железнодорожным бельём. Таня падает с огромной высоты, падает давно, но её падение не ускоряется, и лишь облака дряблой ватой встречают её лицо. Смычок в руке превращается в змею. Таня кричит и внезапно понимает, что это не змея, а всего лишь липкая лента от мух.

Последняя туча, через которую она проносится, лопается. Ветер разносит её, закругляя края. Одновременно падение замедляется, и Таня видит внизу океан.

Нет, его не штормит, но океан редко когда бывает спокоен… зеркальность и безмятежность вообще свойство маленьких затхлых прудов. Волны тёмно-синие, почти чёрные, кое-где с зеленоватой пеной мёртвых водорослей. Раз за разом они накатывают на маленький, почти затопленный каменистый островок.

В центре острова Таня видит тёмный провал, куда низвергаются волны. Сверху он узкий, почти правильной формы. Ниже провал расширяется, и, дробя взгляд углами и сколами, уходит в бесконечность, постепенно расширяясь. Чувствуется, что где-то на самом дне провала – на глубине, которую нельзя даже осмыслить, – бушует вечное пламя. Но здесь, в верхней своей части, колодец сырой, он лениво заглатывает пену неосторожных волн.

Тане жутко заглядывать в этот влажный провал, но одновременно её влечёт к нему… Внезапно она понимает, что падение её давно прекратилось. Она лежит на животе рядом с колодцем и заглядывает внутрь. Капли с её мокрых волос падают вниз, в бездну, и оттуда, из бездны, неумолимо поднимается розовый вязкий туман.

Таня вскакивает, хочет убежать, улететь, но понимает, что бежать некуда и улететь она не может. В этот миг что-то проносится рядом, и она видит, как в колодец, навстречу розовому туману, падает окровавленный сокол… Таня пытается поймать его, спасти, срывается в колодец и… просыпается.

Таня лежала на спине и, глядя в смутно белеющий потолок, осторожно разделяла сон и реальность. Она разбирала их по нитям, как некогда Ягге распускала цветной шарф Ягуна. Рядом ехидно раздувались Чёрные Шторы. Пипа и Гробыня спали, свернувшись под одеялами. Вводя в заблуждение Морфея, во сне обе казались сущими ангелами. Сложно было поверить, что, когда у одной было плохое настроение, в Тибидохсе крошились зубцы на стенах. Другая же любила развлечься на досуге магией вуду, оживляя скелеты известных лопухоидов.

Таня села на кровати, обхватив колени. Узкое плечо выбилось из-под ночной рубашки. В этот момент грозная русская Гротти – если, конечно, кто-то считал её грозной – казалась обычной шестнадцатилетней девчонкой, окончательно заблудившейся между страниц своего жизненного календаря.

Как же ей надоело разгребать и решать всё самой, надоело наступать на горло своему «хочу» ради мерзкого и противного «надо», которое, может статься, только кажется таким уж необходимым. Ей захотелось вдруг, чтобы кто-то крепко прижал её к себе, успокоил и назвал Танечкой. Кто-то сильный и добрый, как её отец Леопольд Гроттер. Но кто мог это быть? Смешной Ванька, самовлюблённо-наивный Пуппер, насмешливый Ург или роковой маг вуду Бейбарсов?

И вновь она увидела колодец, который захлёстывали волны. Только теперь колодец был уже не на неведомом океанском острове, а здесь, на Чёрных Шторах. Закручиваясь спиралью, розовый туман, чавкая, пожирал настоящее и, пропуская его через чёрную дыру песочных часов, превращал его в небытие.

Таня закрыла глаза, а когда вновь осторожно открыла их, на Шторах ничего уже не было. Лишь мигали на стенах оживающие постеры из журнала «Сплетни и бредни», которые недели две назад из озорства повесила Пипа. На одном постере была команда невидимок, на другом – сборная Тибидохса. Игроки двух команд мрачно косились друг на друга и швырялись драконбольными мячами, явно используя заговорённый пас. Нос у принца Омлета был свёрнут набок. Баб-Ягун хмуро разглядывал трубу своего пылесоса, согнутую дугой. Кэрилин Курло была тщательно замазана фломастером. Это сделала Гробыня после того, как дважды упала на ровном месте и разбила свою любимую чашку.

Журнальный Гурий Пуппер, покрытый помадными поцелуями Пипы, то и дело оглядывался. Вид у него был такой затравленный, словно он умолял спрятать его от Джейн Петушкофф.

«Что это было? Сон? Явь?» – подумала Таня.

Гробыня села на кровати. Она порой просыпалась так – внезапно, без раскачки, со скальпельной ясностью сознания.

– На Пуппера смотришь, Танька? Ну-ну… Ты, кстати, на фотке кошмарно получилась. Зубы болели? – зевая, поинтересовалась Гробыня.

– Спи, Склеп! Не приставай!

– О! Мы не в духе? Опять ночью подушку кусала? Смерть наволочкам, капут пододеяльникам? – спросила Склепова.

– Ты бредишь! – резко сказала Таня, невольно взглянув на подушку. Она, точно, порой замечала у себя эту нехорошую привычку.

Гробыня махнула рукой.

– Да ладно тебе, Гроттерша! Не хочешь признаваться – не надо. Мне-то по большому счёту фиолетово, что с твоей подушкой будет, только я ведь тебе добра желаю. В известных пределах, конечно, – проговорила она.

– Спасибо, Склеп, я в курсе, – серьёзно сказала Таня.

Она давно перестала воспринимать Гробыню как врага. Её отношения со Склеповой балансировали на весах вражды-дружбы и, пожалуй, даже слегка с перевесом в сторону дружбы. Порой Таня ловила себя на мысли, что некоторые вещи может сказать только Гробыне. Та была цинична, умна и умела понятно разобраться в самой непонятной ситуации.

– Так вот, Гроттерша! Можешь и дальше смотреть в окно и делать вид, что у тебя заложило уши. Я-то знаю, что ты ни слова не пропускаешь. Знаешь, почему у тебя всё так сложно? Ты идеалистка в любви и в дружбе. Идеалистка и максималистка. Понимаешь, что это такое? За словарём бегать не надо?

Таня промолчала, играя кистью Чёрных Штор. Склепова метко запустила в неё своим браслетом.

– Ты во всём жаждешь абсолютного совершенства. Уж любовь так любовь, дружба так дружба – и чтобы никаких полумер, и чтобы всё с заглавной буквы. А жизнь-то как раз и есть полумеры. Объяснить?

– Объясни.

– М-м-м-м… Ну предположим, Гроттерша, у тебя есть верёвка. Прочная длинная верёвка. На ней запросто можно вытащить из ямы упавшего ослика, но бегемота она не выдержит. Оборвётся вместе с бегемотом. Так и любовь с дружбой – такие же верёвочки. Я вот общаюсь, положим, с человеком, и хорошо мне с ним, а знаю, что, как только я верёвочку-то перегружу и вместо ослика чего потяжелее привешу, верёвочка раз – и лопнула. В общем, мораль такая: дружи, люби, да только слишком больших надежд не возлагай и спиной не поворачивайся. Мало ли что? Вдруг обнаружишь там столовый ножик и три гробовых гвоздя. Ясно тебе?

– Нет. Ты какую-то грязь говоришь!

– То-то и оно, что ты максималистка, – усмехнулась Гробыня. – Тебе или всё и без хлеба или ничего. Или всего Валялкина и пусть под рукой всё время будет, как собачка Бобик, или никакого Валялкина. Зализина-то его хоть и по-дурацки любит, но зато таким, какой он есть… То же самое и с дружбой. Сегодня нам по пути, и – ладно! А завтра, может, ты меня съешь или я тебя съем. Чего загадывать-то, как что повернётся?

– Ты вообще думаешь, что говоришь?

– Не-а, не особо думаю. Зато я говорю то, что делаю!.. Ладно, Танька, я замолкаю! Так и быть, можешь немного понянчиться со своими иллюзиями. Всё равно, как что серьёзное или жизнью за тебя надо будет пожертвовать, сама увидишь – очередь не выстроится… Ладно, грозная русская Гротти, маленькая красивая Склеппи закрывает глазки! – заявила Гробыня и картинно откинулась на подушку.

Таня поняла, что никакая сила не заставит её вновь лечь спать. К тому же она вспомнила о Гоярыне.

Она спустила ноги с кровати и проверила рюкзак. Запасной смычок, несколько плиток шоколада, одолженный у Ваньки обрывок скатерти-самобранки, перчатки, мазь для лица и рук. Неизвестно на какую высоту поднимется Гоярын. Драконы не боятся холода, пока внутри у них полыхает пламя.

Таня уже выходила, навьюченная рюкзаком и футляром, когда Гробыня вновь открыла глаза.

– Улетаешь? Мышки бегут из микроволновки? – поинтересовалась она.

Таня кивнула и выскользнула за дверь.

– Счастливо упасть куда-нибудь! Я мысленно машу тебе платочком! – пожелала ей вслед Склепова. Она закинула руки за голову и стала любоваться чужими снами, скользившими по поверхности Чёрных Штор.

Шторы протянули алчные кисти к Пипе Дурневой и принялись подзеркаливать её сны. Вскоре по их тёмной поверхности, прильнув друг к другу щеками, закружились в страстном танго Генка Бульонов и Гурий Пуппер. Однако кружились они недолго. Внезапно Бульонов стал раздуваться, расти ввысь и вширь, и вот уже изумлённый Пуппер едва достаёт ему до колена. Бульонов ухмыляется, поднимает руку с перстнем, произносит грозное заклинание ротфронтус, и вот уже красная искра неумолимо скользит к макушке бедного Гурия. Миг – и Гурий уже шоколадный, от шрама на лбу до шнурков на ботинках. Бульонов ухмыляется, зловеще произносит: «Ути-пути!» – и тянет к Пупперу руки.

«Нет, – кричит Пипа. – Не смей!» Она кидается на помощь, пытается вырвать Гурия из рук ухмыляющегося Генки, но поздно. Шоколадная голова Пуппера откушена, и Бульонов с наслаждением жуёт её. В углах его красного рта лопаются клейкие шоколадные пузыри. Сердце Пипы обливается кровью, однако помимо своей воли она ощущает волчий голод. Кидается к Пупперу и отламывает ему ногу. Пипа и Бульонов вместе едят шоколадного Пуппера, а по щекам у них медленно скатываются слёзы раскаяния.

Гробыня покачала головой.

– Прощай, крыша! Здравствуй, дядя Зигмунд! Дай мне ключик от палаты №6, чтобы запереться там от всех психов!

* * *

С рюкзаком и футляром Таня спускалась по Лестнице Атлантов. Это был не самый короткий путь наружу, однако Тане захотелось пройтись по утреннему Тибидохсу. В длинных коридорах и галереях гуляли сквозняки. Пахло сырым гипсом и пылью. У стен мелькали ускользающие призраки, из тех, что не осознали ещё своей сущности и потому исчезали с рассветом. Пара бородатых домовых тащила куда-то упирающегося хмыря, бесцеремонно завязав ему мягкие, гнущиеся во всех направлениях руки морским узлом. Хмырь плевался и грозил им страшными муками.

Атланты вздыхали и грузно переминались с ноги на ногу. Своды Тибидохса вздрагивали. Кроме того, два атланта, как видно, были в ссоре, потому что смотрели в разные стороны и переругивались со скоростью двух реплик в неделю. Соседствующие с ними атланты хмурились, удручённые такой болтливостью, и основательно, со скоростью одной мысли в год, обдумывали планы мести.

Таня увидела Жикина. Он сидел на ступеньке Лестницы Атлантов и разглядывал чью-то оживающую фотографию, сделанную моментальным магоаппаратом.

– Скажи мне: почему? – спрашивал Жора.

Девушка на фотографии ничего не объясняла и только мотала головой. Услышав Танины шаги, Жикин быстро оглянулся и спрятал фото.

– Что ты тут делаешь, Жора? – спросила Таня.

Жикина она не любила и опасалась, что тот будет приставать к ней с занудными расспросами, а то и увяжется следом. Однако сегодняшний Жикин был другой.

– Как странно всё под этим небом! Она любит не меня-его, а меня-меня. Те же, кто любит меня-его, чужды и неприятны мне-мне. Собой я быть не хочу, быть же другим не могу. Кто же я в таком случае? Существую ли я на самом деле, или я лишь тень себя-себя? – произнёс он непонятно.

– Глубокая мысль, – по инерции небрежно сказала Таня и запоздало подумала, что, пожалуй, во фразе Жикина что-то есть. Хотя общий смысл от неё всё равно, признаться, ускользнул.

Жикин, чудовищно напоминая кого-то, поднял брови.

– Если каждый день становиться чуть лучше, то под конец можно стать совсем скверным, – туманно изрёк он и, нырнув под ноги ближайшего атланта, скрылся в одном из разветвляющихся коридоров.

Атлант, которому Жикин по рассеянности наступил на мизинец, запоздало топнул ногой. Кровля Тибидохса дрогнула, и Таня поспешно побежала вниз, опасаясь обвала. Ей вслед по высоким ступеням прокатилось с полдюжины камней.

Когда Таня наконец подошла к ангарам, солнце было уже на три ладони выше горизонта. Его диск выглядывал из белой мягкой тучи, заставляя вспомнить о яичнице-глазунье. Так и хотелось подпрыгнуть и насадить солнце на вилку. У раздвижных дверей ангара, безнадёжно пропуская друг друг вперёд, топтались три джинна-драконюха с вёдрами ртути. Четвёртый джинн, видно, рискнувший сунуться первым, катался по песку. Его полупрозрачное рыхлое тело было охвачено синеватым пламенем. Гоярын по настроению бывал очень точным в своих огненных плевках.

Заметив Таню, драконюхи оживились и на радостях едва не выплеснули ртуть ей на ноги. Таня постояла на свету, давая Гоярыну рассмотреть её – в конце концов, дракон мог и обознаться, – и шагнула в полумрак ангара. Вспыхнули два ярких глаза. Гоярын заревел. Таню обдало дымом. Рёв слился с лязгом металлической стены ангара – дракон хлестнул гибким хвостом. Взметнулись, расправились и опали кожистые крылья. Сбитая с ног резким порывом ветра, Таня упала.

Морда Гоярына нависла над ней. Треугольные ноздри втягивали воздух. Что-то шло не так. Это Таня ощутила сразу. Её появление по странной причине взволновало Гоярына, вместо того чтобы успокоить его.

– Гоярын, это же я! – сказала Таня и, не решаясь встать, быстро забормотала успокаивающие заклинания. Они действовали – даже не отрывая взгляда от огненных глазниц Гоярына, она ощущала, как от её кольца отрываются искры, – но их силы явно недоставало, чтобы погасить всё возраставшую тревогу дракона.

Снаружи подозрительно звякнуло ведро. Гоярын вскинул морду, два раза прицельно плюнул огнём, а затем выпустил длинную испепеляющую струю огненного вала. Это была вежливая просьба на драконьем языке держаться от ангара подальше. Пламя пронеслось так близко от лица лежащей на песке Тани, что она ощутила, как у неё выгорают от жара брови.

Послышался торопливый топот. Плеснула, дробясь шариками, пролившаяся ртуть. Похоже, отважные джинны предпочли геройской смерти хаос отступления.

Гоярын втянул носом воздух. Его чешуйчатая голова скользнула мимо лица Тани, равнодушно сбила рюкзак и потянулась к футляру от контрабаса. Таня спохватилась, что ей не стоило входить в ангар с футляром. Особенно учитывая, что он был сделан далеко не из шкурок идиллических овечек. Ей вспомнилась история, где дракон разорвал защитника своей же команды, который неосторожно надел на матч перчатки из драконьей кожи. Начало истории было более-менее правдоподобным, а вот в её деталях многие сомневались.

– Явная литературщина! Вот смотрите! Перчатки защитнику подарила невеста, кто ж ещё, не тренер же… Среди тренеров недотёпы редко встречаются, реже, чем среди невест… – рассуждала Шито-Крыто. – И, разумеется, их свадьба должна быть завтра, и, конечно, за матчем эта крошка наблюдала с трибун. Видя, какая участь постигла её жениха, невеста раскидывает циклопов как котят… ну это без комментариев… и мчится на поле. Чем она, интересно, пробила купол? Отбойным молотком?.. Смотрим дальше: садится на окровавленный пылесос! Доигрывает матч! Защищает злополучного дракона от всех мячей и добивается победы! Поднимается над полем и прыгает с пылесоса. Падает вниз без подстраховочного заклинания, подползает к телу жениха (что его дракон, выплюнул, что ли?), обнимает его и произносит: «Мы соединимся в вечности, дорогой мой!» Длинноватая фраза для человека, пролетевшего триста метров ласточкой. Да она не успела бы даже буркнуть: «Мне капут!»

– А мне кажется, в этой истории что-то есть, – сказала тогда Таня.

– Это только Гроттершам кажется. Потому что эта невеста по рисунку типичнейшая Гроттерша… И вообще я специально у Абдуллы спрашивала. Он сказал, что никогда не слышал такую чушь, хотя пару раз драконы действительно набрасывались на игроков, на которых было что-то из драконьей кожи, – фыркнула Ритка.

Продолжая бормотать заклинания, Таня видела, как Гоярын коснулся носом футляра. Внезапно его огненные глаза перестали пылать и зажглись ровным, мягким светом. Рёв стал гораздо тише и напоминал теперь серию нежных щелчков.

Таня торопливо отползла, и в самое время. Гоярын, забывший уже, что он не один в ангаре, лёг. Он лежал, вытянув шею, касаясь носом футляра, и осторожно, нежно вдыхал его запах. Таня готова была поклясться, что Гоярын знает, чья перед ним кожа, и что он лежал уже так когда-то много столетий назад, уткнувшись носом в чешуйчатый бок, спокойный и умиротворённый.

Кто сказал, что у яростных драконов не бывает спокойных минут?!

Прошло немало времени, прежде чем Таня решилась подойти и коснуться футляра. Веко Гоярына чуть дрогнуло. Чтобы не сердить дракона, Таня открыла футляр, не сдвигая его с места. Убедилась, что струны контрабаса и смычок сухие. Нельзя, чтобы они обледенели, иначе финал будет печален.

– Ты летишь со мной? – спросила Таня.

Зная, что на помощь джиннов надеяться не приходится, она широко распахнула ангар, как рычаг используя валявшийся в углу лом. Яркий солнечный свет хлынул внутрь. Утро давно наступило.

Очень долго Гоярын, не щурясь, смотрел на солнце, а затем выполз наружу. Выполз и, оглянувшись назад, на футляр, словно не понимая, почему он не ползёт следом, призывно рыкнул. Футляр не последовал за Гоярыном, но свежий воздух выветрил из ноздрей дракона его запах. Дракон успокоился и стал кататься по песку. Его чешуя, успевшая покрыться мхом, вскоре засияла, как кольчуга.

– Полетели! Там свет, там радость, там жизнь! – крикнула Таня.

Гоярын разбежался, раскинул крылья и тяжело взлетел. Несколько секунд он летел вдоль земли, а потом постепенно стал набирать высоту. В его полёте были сила и мощь, заставлявшие джиннов-драконюхов с воплями разбегаться в разные стороны.

Таня торопливо нацепила рюкзак и, прыгнув на контрабас, произнесла Торопыгус угорелус. Надо было спешить. Время не ждало. Магия драконбольного поля давно не обновлялась, и Гоярын пробил её с налёта. Таня увидела окутавшее его на миг фиолетовое свечение, оставшееся висеть в воздухе, когда сам дракон был уже над трибунами, и, пока оно не погасло, кинулась на контрабасе в брешь.

Длинный хвост Гоярына, издали напоминавший хвост воздушного змея, мелькнул выше и правее – дракон заворачивал к океану по короткому пути. Он давно не покидал ангара, и теперь ветер и полёт пьянили его.

Внизу пронеслись Тибидохский парк, фонтан, пруд водяных, скользнули и сразу были заслонены лесом развалины сторожки Древнира. Гоярын набирал высоту, постепенно приближаясь к границам Буяна. Таня вглядывалась в облака. Она знала, что Грааль Гардарику увидеть нельзя, но можно угадать, где она начинается, по размытости пространства за Гардарикой. Небо, тучи и солнце имеют там совсем другой объём, точно смотришь на них сквозь матовое стекло.

Доверяя мудрому инстинкту, с лихвой заменяющему драконам разум, Гоярын скользил вдоль Гардарики, приближаясь к месту пересечения семи радуг. В миг, когда Гоярын должен был слиться с радугами, Таня набрала скорость, нагнала его и прижалась к нему сверху. Лёжа на контрабасе и почти распластавшись над спиной Гоярына между мерно поднимающихся опахал его крыльев, Таня пронеслась сквозь Гардарику одновременно с драконом.

Полыхнули семь радуг, ослепили, закружили, и вот уже в лицо ударил влажный океанский ветер… Таня оглянулась. Буян исчез. Лишь интуицией мага, куда более безошибочной, чем зрение, Таня ощущала, что волшебный остров тут, рядом.

Она приотстала, несколько секунд скользила на контрабасе, вглядываясь в пустоту, а затем устремилась за Гоярыном, позволив встречному ветру очистить её сознание от лишних мыслей и сомнений.

Глава 10
МИНЕРАЛКА С ПУЗЫРЬКАМИ ДЛЯ ТЁТИ НАСТУРЦИИ

Таня вернулась в Тибидохс на третий день к вечеру. Кожа на лице была обветрена и шелушилась. Волосы обледенели. Глаза покраснели. Веки припухли. Скулы проступили совсем отчётливо. Она держалась только на кофейных заклинаниях – причём не на заурядном Кофеус эспрессо, а на усиленном красными искрами черномагус кофеинус. Иначе она бы давно уже заснула прямо в воздухе.

Хотя они давно сбились с пути и все эти дни просто кружили над океаном, не имея ни маршрута, ни направления – ведомые лишь жаждой полёта, Таня всё равно ощутила, когда Гоярын повернул к Буяну. Правда, к этому времени она уже так устала, что почти не обрадовалась. Ей казалось, что её эмоции покрылись льдом точно так же, как и волосы.

Все эти дни Гоярын был неутомим. Почти сразу он поднялся очень высоко – в зону постоянных воздушных течений и ледяных ветров и отдался им, раскинув кожистые крылья. И там, в бесконечности стремительного холода, огромного дракона несло и швыряло как старую газету. Что уж тут говорить о контрабасе! Зачастую Таня вообще не понимала, как она ухитряется держаться, как не была уверена, помнит ещё о ней Гоярын или нет.

Грааль Гардарика полыхнула радугой, принимая их. Проводив Гоярына до ангара, где перепуганные джинны сразу брызнули в разные стороны, Таня проследила, чтобы его напоили ртутью с красным перцем, но не больше, чем двумя вёдрами.

Её футляра в ангаре уже не было. Джинны утверждали, что не видели, кто его унёс, но Таня была уверена, что это кто-то из своих, и сильно не беспокоилась. Так даже лучше – Гоярын будет меньше волноваться. Она вновь взлетела и свернула к Тибидохсу, отыскивая глазами место, где не действует полётная блокировка. На стене у двух соседних зубцов стояли Ванька и Глеб Бейбарсов.

Бейбарсов что-то рисовал, поставив этюдник. У Ваньки на руке была перчатка – он запускал Финиста – Ясного сокола. Оба в упор друг друга не замечали и делали вид, что здесь на стене случайно и никого не ждут. Таню шатало, когда она слезала с контрабаса. Бейбарсов и Ванька метнулись к ней и разом ухватились за смычок.

– Умоляю, не ломайте инвентарь и раздобудьте мне кто-нибудь горячего бульона! – устало сказала Таня.

* * *

День, с которым были связаны великие надежды и не менее великие опасения, близился. Накануне вечером небо над Тибидохсом долго не могло погаснуть. В вышине то и дело вспыхивали семь радуг Грааль Гардарики, и это несмотря на то что основной наплыв болельщиков ожидался только завтра.

Одной из первых в золочёной крылатой карете, в которую впряжены были семь гарпий, прибыла великолепная Грызиана Припятская. Она одна занимала роскошный диван, ела халву и ухитрилась даже вздремнуть дорогой. На деревянном сиденье напротив скромно теснились оператор, звукооператор, гримёр, режиссёр и сизоносый гном-переводчик – вся команда «Последних магвостей».

– Тибидохс, как всегда, омерзителен! Снаружи полно архитектурных излишеств, а туалеты паршивые. Вместо душа какое-то ведро, не то ржавое, не то пробитое из арбалета, – зевнула Грызиана, взглянув в окно кареты.

– Зато у них есть русская баня! Циклопы попарят в русской баньке берёзовым веничком, – мечтательно пискнул режиссёр и, убоявшись собственного голоса, умолк.

Грызиана не поленилась повернуться к режиссёру и заморозить его презрительным взглядом.

– Знаю я их баню! Паршивый закуток у Жутких Ворот. Жар адский. Через стену хаос воет, Жуткие Ворота трясутся, а эти придурки-циклопы ржут, как кони, стоит им увидеть мои татуировки!.. То ли дело Магфорд! Вот где культура! Всё чистенько, в каждом туалете обязательно лежит переплетённый устав школы с фотографиями преподавателей, а в каждом душе для мальчиков обязательно написано: «Гурий Пуппер – вот кто супер!»

Гримёр захихикал и уронил пудреницу. Оператор, перевоспитавшийся вурдалак из числа племянников Вия, насильно посаженных на диету, звучно высморкался и громко прокусил банку с кетчупом. Гном-переводчик ковырял в носу пальцем. Переводить было пока нечего, и он скучал.

Грызиана вновь отвернулась к окну и продолжала ехидничать по поводу тибидохских башен. Гарпии постепенно снижались, сварливо ругаясь на лету и плюя в возницу ядовитой слюной. Грызиана вспомнила о чём-то и, пнув режиссёра по коленке, спросила:

– Сарданапал так и не прислал приглашение?

– Нет. Я несколько раз пытался дозвониться на неделе – все зудильники молчат, – отвечал режиссёр.

Грызиана передёрнула плечами.

– Странно. Обычно старикан был внимательнее… Напомни мне, чтобы я устроила ему истерику!

Режиссёр сделал в блокноте пометку.

– Сильную? – спросил он деловито.

– Да, но без падения в обморок. Должна же я поддерживать имидж нервной особы?.. У тебя нет сигаретки?

Гном встал на цыпочки и выглянул в окно кареты.

– Мы приземляемся у рва главной башни, – сказал он сперва по-узбекски, а потом сам себя перевёл на русский.

– Лучше не надо. Предлагаю сесть ближе к океану, пройти парком и сделать Сарданапалу сюрприз. Заодно по дороге можно накопать свежих сплетен… Недаром мой первый муженёк говаривал, что сплетни к обеду должны быть всегда свежими, а мясо червивым. Эй, гарпии! Сворачивайте к океану, красавицы! – велела Грызианка.

Гарпии загалдели и как-то слишком охотно потянули тяжёлую карету к скалам.

– Мама моя! Это неспроста! Почему ты не научила меня плавать? – испуганно сказал гном по-испански, но, учитывая, что он сам себя не перевёл, его словам никто не внял.

* * *

Таня стояла на стене и обсуждала с Ягуном завтрашний матч. Ягун находил, что без властных рыков Соловья никакой тактики не будет.

– Толпа безумцев против хорошо сплочённой команды! Кроме тебя, Танька, я ни в ком не уверен! Тренировки почти сорваны! Блин, надо же было этому розовому свечению так нам подгадить! – удручённо сказал он.

Таня с тревогой посмотрела на пылесос играющего комментатора, прислонённый к одному из зубцов. Пылесос беспокойно подпрыгивал и вытворял трубой нечто среднее между выпадами фехтовальщика и угрожающим танцем кобры.

– Не стоило нам ловить того хмыря и стричь у него ногти! У меня до сих пор в ушах его проклятия стоят! – сказал Валялкин, озабоченно разглядывая свои расцарапанные руки.

– Много ты понимаешь, бесплатное приложение к майке! Ногти хмыря – это забытый способ сделать заправку пылесоса гремучей. Они вступают в магическую реакцию с перхотью барабашки. Барабашки и хмыри ненавидят друг друга… – заявил Ягун.

Он неосторожно приблизился и немедленно получил трубой ослепляющий удар по лицу.

– Э-э, возможно, я немного увлёкся. С нами, разносторонними личностями, это случается, – озабоченно заметил Ягун, ощупывая нос.

По потемневшему горизонту пробежал золотистый росчерк молнии. Тревожно, при полном безветрии, зашумела роща. Семь радуг встретились в центральной точке над куполом Буяна.

– Мамочка моя бабуся, ставлю свой взбесившийся пылесос, что это невидимки! – воскликнул внук Ягге.

Таня подбежала к краю стены. Ягун не ошибся. Это были невидимки. Они двигались в строгом порядке. Первым летел грозный дракон Кенг-Кинг, на шее у которого, деликатно придерживая за пояс грузную даму в кожаных брюках, сидел тренер невидимок. За Кенг-Кингом, соблюдая дистанцию, боевым клином летели игроки – по пять с каждой стороны. Их лица были пока неразличимы, однако опытный комментатор мигом разобрался, что к чему.

– О, принц Омлет! У кого ещё такие спаренные мётлы?.. А вот Гулькинд-Нос, второй слева! – заявил он.

– Откуда ты знаешь, что это Гулькинд-Нос? – удивилась Таня. Она высматривала Гурия, но пока безуспешно.

– Видишь, у него на груди рюкзачина и на спине рюкзачина? Наверняка они набиты сувенирами! Толковый паренёк. Всякие маечки с портретами Пуппера на продажу… Ванька, не хочешь себе купить маечку с Гурием взамен твоей жёлтой? – съехидничал Ягун, продолжая разглядывать невидимок. – С краю О-Фея-Ли-Я! – завопил он несколько секунд спустя. – Видели, как блеснула её серебряная флейта? Уверен, она не бросила свои фокусы… А вон «симпатичная худая выдра» Бэд-Фэт-Рэт! Только Рэт всё время так вертится, словно у него в заднем кармане нашлось забытое шило… Кэрилин Курло! Мамочка моя бабуся, если Клоппик немедленно не отдаст мне свою жилетку против сглазов, я сброшусь со стены!.. Хотя против неё жилетки бессильны. Тут нужен панцирь, как у Бессмертника!.. Опс, а вот и главный английский кекс нашёлся! Танька, ты Пуппера видишь?

– Нет. Как ты всех узнаешь, они же далеко! – раздражённо спросила Таня.

– Здрасте, я ваша самая добрая тётя! А блестящие очочки? А новая длиннющая метла, на которой запросто поместятся три человека? Кто ещё меняет мётлы каждый матч, а потом занудно оправдывается, что ему их подарил крёстный и неловко было сказать «нет»?

– Неправда, он так не говорит! – вступилась за Пуппера Таня.

Ягун пожал плечами.

– Я с женщинами не спорю. Бесполезное занятие, – сказал он.

Невидимки приближались. Они были уже над самой стеной, когда их тренер вдруг вскинул над головой руку, подавая сигнал. В тот же миг Кенг-Кинг завис в воздухе, а все десять невидимок разом сделали бочку, которая по сложности исполнения почти приближалась к мгновенному перевертону.

Зрители застонали от восторга. Это производило впечатление.

– Показуха! Запугивают! – процедил сквозь зубы Ягун.

Глеб Бейбарсов, скромно сидевший на зубце и что-то рисовавший, на мгновение оторвал карандаш от бумаги. Тренер невидимок, самовлюблённо созерцавший успехи своей команды, вдруг без всякой причины соскользнул с шеи Кенг-Кинга. Малютка Клоппик, вертевшийся рядом, одобрительно захихикал. Пуппер, сориентировавшись, подхватил тренера на свою длинную метлу.

– Типичный подхалимаж… Куда интереснее было бы навещать его в магпункте и приносить шоколадки, – прокомментировала Склепова.

Кенг-Кинг снизился и тяжело опустился на широкую площадь у моста. Им немедленно занялись ангарные джинны и прилетевшие с командой английские драконюхи. Англичане суетились и переживали, опасаясь, как бы их дракона не опоили.

Магфордская команда уже поднималась на стену. К ней присоединились несколько человек из гостевого дилижанса, в который был впряжён унылый, заезженный Пегас. Рядом с Гурием Пуппером решительно шагала носатая дама в кожаных мотоциклетных брюках и высоких сапогах. В правой, унизанной перстнями руке она держала зонт, узорчатая рукоять которого заканчивалась серебряным черепом. В глазницы черепа было вставлено два сверкавших алмаза. Когда ей надо было поговорить с кем-то, носатая дама энергично подцепляла нужного ей человека ручкой зонта за шею и притягивала к себе могучим рывком.

Таня догадалась, что это тётя Настурция, опекунша Гурия Пуппера. На вторую опекуншу, самую добрую тётю, носатая дама не тянула. Та, по слухам, днём и ночью вынуждена была носить зеркальные очки, поскольку взглядом убивала василисков.

По другую руку от Пуппера, вежливо улыбаясь, шла высокая девушка с копной светлых волос, прибывшая в дилижансе. Таня догадалась, что это Джейн Петушкофф, невеста Пуппера. Время от времени Джейн и тётя Настурция обменивались спокойными взглядами хорошо понимающих друг друга акул. За спиной Гурия со сглаздаматами наперевес шествовали Прун и Гореанна. Им усердно показывал язык малютка Клоппик.

Заметив Таню, Гурий сбился с шага и хотел подбежать к ней, но тётя Настурция ловко подцепила его зонтиком за шею, а Джейн Петушкофф обняла Гурия и поцеловала в щёку. Таня невольно присмотрелась к месту поцелуя, проверяя, не осталось ли там следов укуса или яда.

Тем временем Джейн зорко оглядела Таню с головы до ног, оценила её внешность, потёртые джинсы, свитер и, видимо, не нашла в ней ничего опасного. В её глазах мелькнуло удивление и даже разочарование дурным вкусом Гурочки. Видно, она ожидала, что соперница будет опаснее.

– Ты и есть Гротти? Много о тебе слышала! – сказала Джейн Петушкофф и, лучезарно улыбнувшись Тане, протянула ей руку: – Джейн… но можно и по-русски, Жанна!

За развитием событий наблюдали тётя Настурция, Гурий, магнетизёры и дюжина журналистов. Таня, помедлив, протянула Джейн руку, но в этот момент хитрая Петушкофф быстро убрала ладонь за спину и отвернулась. Фотографы защёлкали камерами, засняв Таню, выжидательно стоящую с протянутой рукой, и презрительно отвернувшуюся Джейн. Таня поняла, что её подставили.

«Воображаю, какие в газетах будут заголовки! „Петушкофф ставит на место жалкую Гротти!“ – подумала Таня и, сделав вид, что споткнулась, с силой наступила Джейн пяткой на пальцы.

Фотографы снова защёлкали, запечатлев Джейн с распахнутым в вопле ртом и вылезшими на лоб глазами.

– Ой, прости, Джейн! Я такая неловкая! – извинилась Таня, с удовольствием подумав, что на очередных фотографиях Петушкофф будет выглядеть не блестяще.

Один из магнетизёров ринулся к Тане, явно собираясь выслужиться перед хозяйками, но Глеб Бейбарсов, сидевший на зубце, лениво прокрутил бамбуковую трость. Забыв о Тане, магнетизёр схватился за свой яйцевидный живот, который, раздуваясь, становился всё больше. Тётя Настурция, поморщившись, слегка махнула зонтиком, и другие магнетизёры поспешно утянули незадачливого коллегу в сторону. Глеб опустил трость и с безмятежным видом стал созерцать закат. Малютка Клоппик захихикал на балкончике и помахал Бейбарсову рукой. Он только что проклял у Пруна и Гореанны сглаздаматы, заставив всю магию в них скиснуть, и был очень доволен.

В отличие от Джейн, которая ограничилась острым скальпельным взглядом, тётя Настурция извлекла лорнет и разглядывала Таню долго и пристально. Затем она коротко процедила что-то сквозь зубы. Таня догадалась, что её назвали идиоткой и неряхой. Гурий взглянул на тётю с укоризной. Магнетизёры подобострастно захихикали. Джейн передёрнула плечами.

– Э-э… Тётя Настурция приветствует тебя от своего лица и от лица… э-э… самой доброй тёти! К сожалению, её имени она произнести не может, так как Жуткие Ворота немедленно расплавятся, – спохватившись, перевела Джейн. Русские слова она намеренно тянула или проглатывала, будто давно забыла этот язык.

Тётя Настурция подтолкнула Гурия пальцем в спину по направлению к Тане. Должно быть, благосклонно разрешала ему поздороваться и что-нибудь сказать. Сама же застыла, как мраморный истукан, со скрещёнными на груди руками.

Гурий улыбнулся Тане. Это была прежняя улыбка прежнего Гурия, полная любви и нежности. Почувствовав это, Джейн Петушкофф беспокойно зашевелилась.

– О, Таня, my dear! – сказал Пуппер и, развёл руки, точно пытался передать чувства, которые не мог выразить словами. – А у меня вот новая метла… Крёстный подарил, неудобно было отказаться.

Ягун с Ванькой переглянулись. Ягун закашлялся. Таня сердито оглянулась на них.

«Дуралеи! Как они не понимают, что, когда общаешься с Пуппером, слова не главное!» – подумала она с раздражением.

* * *

Из толпы, точно цапля из камышей, выглянул Бессмертник Кощеев.

Не изменив своему обычаю, Кощеев был в доспехах от Пако Гробано. Его пальцы унизывали драгоценные перстни. Около Бессмертника крутилось с десяток бойких юношей-порученцев в хороших костюмах и белоснежных рубашках, расторопных, вежливых, с отличными манерами. Они не потели на жаре и не мёрзли в холод, а после бессонной ночи готовы были просидеть пять часов на важном совещании. У этих юношей был только один минус – колючие глаза. В этих глазах явственно читалось, что они продадут родную маму за пару зелёных мозолей, а если вместе с родным папой, то ещё и сделают оптовую скидку.

– Где Сарданапал? Куда запропастился старина-академик? Почему он не стоит на балкончике и не машет своему доброму другу? – с подозрением озираясь, спросил Кощеев.

Однако вместо Сарданапала навстречу Бессмертнику с его порученцами выплыла мадемуазель Склепова в окружении магфиозных купидончиков в зеркальных очках. Купидончики злодейски шмыгали носами и наступали на колчаны, свисавшие гораздо ниже спортивных красных трусов в горошек, которые купидоны носили назло японской якудзе и итальянской мафии.

– Рада вас приветствовать!.. Ваша черепушка сегодня просто прелесть!.. К сожалению, Сарданапал в отъезде, – проворковала Склепова.

Бессмертник Кощеев всем своим видом выразил недоверие.

– В самом деле? Уехал в день решающего матча? Хорош, нечего сказать! А Медузия, надеюсь, здесь?

– Она тоже в отъезде, даже Соловей. Этот матч нам придётся играть без тренера, – проговорила Склепова.

– Все преподаватели в отъезде? Где же они? – не поверил Бессмертник.

– Что-то связанное с кладом Али-Бабы… Кажется, они нашли основную пещеру. Та, которая открывалась сезамом, оказывается, использовалась для хранения мелочи! – небрежно уронила Гробыня.

Бессмертник беспокойно завозился. Врождённая жадность вступила в нём в схватку с врождённой подозрительностью. Пока побеждала подозрительность, но жадность язвила из засады, исподтишка.

– Где пещера? – спросил он.

Склепова подняла брови.

– Вам ещё и адресок? А вы бы мне сказали, если б знали? Летите всё время на запад, изредка поворачивая на юг, и авось долетите когда-нибудь!

Гробыня коварно улыбнулась и горделиво отчалила во главе магфиозной свиты.

Бессмертник ещё раз окинул взглядом стены, подняв голову, посмотрел на балкончик Большой Башни и, не обнаружив там никого, кроме малютки Клоппика, задумался. Затем подозвал к себе одного из порученцев, рыжего и очень бойкого юношу, и шепнул ему:

– Тут что-то нечисто! Обшаришь все комнаты преподавателей. И… э-э… особенно проверь, на месте ли их полётные инструменты.

Порученец понимающе ухмыльнулся и зашагал сквозь толпу, пробивая себе дорогу к внутренним галереям Большой Башни.

– Прошу прощения! Очень извиняюсь!.. Разрешите побеспокоить! – глумливо повторял он, бесцеремонно расталкивая младшекурсников.

Расшвыривая мелочь, он не замечал, что его, точно льдину, несёт на Гуню Гломова, который застенчиво стоял в толпе и грыз палец. В момент столкновения Гуня засопел и поддал навстречу плечиком.

– Прошу прощения!.. Очень извиняюсь, что два раза наступил вам на рубашку и один раз на костюм в целом! – вежливо сказал Гломов, помогая ему встать.

Рыжий порученец потрогал рукой челюсть, поправил галстук и уже без прежнего рвения нырнул в Большую Башню.

Склепова проводила его взглядом и торопливо поманила к себе крайнего купидончика из магфиозной свиты. Тот подошёл, путаясь в колчане.

– Видел того рыжего, который всё разнюхивает? Влюби его в кого хочешь, хоть в гарпию, а затем поищи-ка мне Шейха Спирю и вправь ему мозги. В прошлую пятницу он вместо роз прислал гвоздики. Такие вещи не прощаются. Пусть оставит их для своей покойной тёти.

– Оплата, хозяйка? Лимон бы, а? – сипло спросил купидончик.

– Обойдёшься! Где я тебе лимонную скатерть возьму? Десять пряников за голову. Давай дуй! – И Гробыня нетерпеливо подтолкнула его в спину.

Купидончик залихватски натянул на грудь красные трусы, взял в зубы стрелу и резво вспорхнул.

Сверкая посеребрённой черепушкой, Бессмертник Кощеев направился к тёте Настурции, собираясь сообщить ей о странных событиях в Тибидохсе, но на пути у него внезапно вырос джинн Абдулла. Его плоское лицо корчилось в творческой агонии, прогибаясь в разные стороны, как физиономии у комиссионеров. По носу бродила одинокая бородавка. Остальные переползли на затылок, где выглядели вполне уместно. В руке Абдулла держал длинный свёрток коричневатого пергамента, направленный прямо в живот Кощееву.

– Коллега, рад вас видеть!.. Позвольте прочитать вам приветственную поэму! Четыреста тридцать строф, каждая из которых завершается добрым и трогательным сглазом! – обратился он к Бессмертнику, заключая его в свои влажные, пахнущие туманом объятия.

Кощеев поморщился, как от зубной боли.

– В другой раз! Сейчас я занят! – сказал он, вежливо отводя пергамент пальцем.

– Поздно! Вы дотронулись до моего пергамента! – торжествующе сказал Абдулла.

– Ну и что, любезный? Говорю вам: я занят!

Абдулла захихикал.

– Дела придётся отложить. Коснувшись пергамента, вы приняли на себя некоторые… э-э… смертельные обязательства. Теперь чтобы снять проклятие, вам придётся не только дослушать поэму до конца, но и выучить наизусть не менее десяти строф. В противном случае, извиняюсь, ваша агония будет длиться до конца вашего бессмертия! Я бы подсказал вам отвод, но его попросту не существует.

Бессмертник Кощеев застонал, признавая поражение, и с величайшим унынием стал искать глазами Графина Калиострова и мага Тиштрю.

На стене появилась Грызиана Припятская, мокрая и злая. За Грызианой тащилась вся её свита – режиссёр, звукорежиссёр, гримёр, оператор… На плече у ведьмы, распушив округлую котлетообразную бородку, сидел плохо просушенный гном.

– Эй вы там! Распорядитесь кто-нибудь, чтобы из океана выловили мою карету! Гарпий можете не вылавливать – я их уже прокляла! – заявила Грызиана.

Её глазки рыскали по стене. Заметно было, что хитрая ведущая с Лысой Горы уже почуяла, что в Тибидохсе что-то не так, и теперь жаждала обнаружить подходящего донора для выпытывания у него информации. И такой донор вскоре нашёлся. В толпе, доброжелательно мигая глазками, прорисовалась Верка Попугаева.

Грызиана поманила её к себе наманикюренным пальчиком.

Узрев возможность измены, Склепова хотела было кинуть в бой магфиозных купидончиков, но, прежде, чем она успела отдать приказ, на неё насел Шейх Спиря. Атакующий полузащитник со славянскими корнями подпрыгивал на месте от радости, что видит Гробыню.

– Ты полетишь со мной, Склеппи? Я рассказал о тебе своим родным! Я запру тебя в гареме с видом на нефтевышку! Я подарю тебе верблюда!.. – забормотал он.

Лишь минуту спустя Гробыне удалось избавиться от назойливого Шейха. Однако Верка Попугаева и Грызиана к тому времени исчезли.

– Через десять минут Грызиана будет знать всё! Хотелось бы мне понять, состоится ли завтра матч, – мрачно сказала Склепова Гуне Гломову.

Гломус вломус! Пусть попробуют свалить на базаре! Хотя не-а, не свалят… Не выгодно им будет без победы сваливать, – почесав затылок, заявил Гуня.

Хоть он был и не семи пядей во лбу, суть он всегда понимал верно.

* * *

Окончание дня получилось безумным. Ни Безглазый Ужас, ни Абдулла палец о палец не ударили, чтобы помочь принять гостей из Магфорда.

– Друг мой, я давно призрак… Где мне помнить о жалких потребностях человеческих тел, вечно голодных и уставших, страдающих от холода и насморка? Сами заботьтесь о жалкой плоти ваших ничтожных гостей, пока она не рассыпалась прахом! – назидательно заявил Ягуну Безглазый Ужас и, по рассеянности забыв на столе у внука Ягге свою голову, полетел по каким-то туманным делам.

Ягун отправился к джинну Абдулле и нашёл его в библиотеке, витавшим между стеллажами.

– Что будем делать с гостями, Абдулла? – спросил он.

Джинн отвёл рассеянный взгляд от книжных корешков.

– О, вечные врата, что за вопрос! Яд у меня в столе. Неужели самому сложно взять? – спросил он ворчливо.

Ягун покрутил пальцем у виска и поплёлся к выходу из библиотеки. Он уже понял, что все заботы по приёму легли на их плечи.

До позднего вечера Ягун, Таня, Ванька Валялкин, Шито-Крыто и даже оставивший этюдник Бейбарсов носились как сумасшедшие, расселяя гостей в пустующих комнатах. Особенно сложно оказалось угодить тёте Настурции. Она потребовала поселить её в кабинете Сарданапала, но и тут осталась недовольна.

– Я буду жить в этих трущобах? Что это за линялая тряпка? – спросила она презрительно, озирая роскошный персидский ковёр – гордость исчезнувшего академика.

На плече у неё с дымящей трубкой в зубах сидел одолженный у Грызианы гном-переводчик. Он ехидно перевёл вопрос. Искупавшись в океане, гном простудился.

Ванька пожал плечами.

– Скажи хозяйке, если ей не нравится, мы можем поселить её в берлоге Тарараха. Правда, там медведь бродит. Пахнет от него ужасно, но лет через десять он станет принцем, это верняк. А я пошёл. Мне ещё Грызиану надо куда-то пристроить. Она уже заявила, что ей нужна просторная комната с большими окнами и видом на водоём, обставленная просто и конструктивно, с созидательной аурой и здоровым античным духом. Я думаю спровадить её в караулку к Пельменнику. Ров оттуда точно виден…

Обнаружив, что Ванька собирается уйти, тётя Настурция ловко подцепила его ручкой зонта за шею.

– Так и быть, я остаюсь в этом клоповнике! Но это что, весь сервис? Быстренько сбегай и принеси мне три бутылки минеральной воды запивать витамины! Учти, вода должна быть с газом, но без пузырьков! А теперь марш, глюпый мальчик, марш! – приказала она и, прежде чем Ванька успел опомниться, небрежно уронила ему на ладонь зеленоватый кружочек жабьей бородавки.

Вспыльчивый Ванька побагровел. Он пробормотал заклинание, а в следующий миг тётю Настурцию уже сбило с ног бурлящим потоком, который понёс её к окну.

– Ненавижу сырость! И зачем я покинул алмазные копи? – застонал гном. Он сиганул с плеча тёти Настурции и ловко повис на люстре.

– Ну как газированная вода? Надеюсь, пузырьков не было? – спросил Ванька.

Он изумлённо уставился на свою руку. Признаться, он сам не ожидал такого эффекта. Да, он хотел душ, но чтобы такой! Так вот в чём дело – на его руке, кроме его собственного, был перстень Поклёпа. Неудивительно, что самое простое заклинание так сработало – от двух-то перстней.

Вода схлынула. Тётя Настурция, похожая на плохо выжатую в стиральной машине моську, гневно визжала, топая ногами.

– Я извиняюсь. Лично я тут ни при чём… Она спрашивает, как тебя зовут! Имя, фамилия. Она будет жаловаться в Магщество и на Лысую Гору, – наплевательским голосом осведомился с люстры гном.

– Пусть жалуется. Ванька Валялкин. Пятый курс.

Гном перевёл. Тётя Настурция фыркнула и вдруг осадила назад, как лошадь, которой окоротили поводья.

– Вайлялька? Тот Вайлялька, что хотел убить Гурия и бежал из Дубодама! Монстр! Подросток-чудовище! Я обещаю, ты снова отправишься в Дубодам! – взвизгнула она.

– Что она говорит? – спросил Ванька.

– Она просит, чтобы ты снял меня с люстры! И вообще приглашает тебя… э-э… в гости! – заявил хитрый гном.

Когда за Ванькой закрылась дверь, тётя Настурция плюхнулась в высокое кресло академика и, отобрав у гнома трубку, сунула её в угол рта. Гном, чихая в рукав, с изумлением наблюдал за ней.

– О, зоус рашенс! – сказала тётя Настурция и, достав из рукава маленький, очень изящный зудильник, попыталась связаться с Магфордом.

Зудильник не работал. Тётя Настурция собрала в складки кожу на лбу, выпустила клуб дыма, принявший очертания черепа, и пасмурно задумалась. Гном так распереживался, что, чихая в очередной раз, откусил себе пуговицу на рукаве.

* * *

Таня с Ягуном заканчивали расселять команду Магфорда в правом крыле Жилого Этажа. Принц Омлет, Шейх Спиря и О-Фея-Ли-Я принялись было морщить носы и жаловаться на маленькие комнаты, но Гробыня решительно составила в угол их мётлы и, окружив гостей магфиозными купидончиками, увела всех в Зал Двух Стихий.

– Чего тут сидеть пауков разглядывать? Прошвырнёмся, перекусим! По лагману, по плову, по шурпе, по шашлычку из мидий, по шаурме! Один золотой человек, мародёр по призванию и поэт в душе, недавно помог мне обнаружить несколько отличных трофейных скатертей-самобранок с восточной кухней! – заявила она.

Гломов польщённо хмыкнул. Мародёр по призванию и поэт в душе был, конечно, он, Гуня, собственной персоной. Скатерти он нашёл в личном ларе Соловья О.Разбойника в состоянии крайней ветхости. Должно быть, они лежали там давно, со времён, когда Соловей разбойничал.

– Шашлык – это хорошо. Только, умоляю тебя, Гробби, сегодня без hleb-and-sol! – попросил Гурий Пуппер. Страшный русский hleb-and-sol остался кошмарнейшим воспоминанием его детства.

Гробыня передёрнула плечами.

– Да уж не трясись! Стану я, молодая и красивая, на тебя хлеб-соль переводить! Проголодаешься – в столовку сбегаешь!

Гурий выглядел несчастным. Бедному Пупперу пришлось целый час скандалить с тётей Настурцией, которая требовала, чтобы Гурий спал вместе с ней в кабинете Сарданапала. Под конец тётя Настурция уступила, но потребовала, чтобы с Гурием лёг верный Прун. Гореанна же должна была всю ночь прохаживаться по коридору со сглаздаматом.

Джейн Петушкофф висла у Пуппера на руке и не отпускала ни на шаг. Она, видимо, твёрдо решила, что не даст Гурию возможности поговорить с Таней наедине.

Ужин прошёл весело. Хотя бы потому, что на нём не было взрослых. Тётя Настурция обсыхала после минерального фонтана. Кощеев, Тиштря и Графин Калиостров, шастая по школе, плели интриги. Склепова отправила целый эскадрон купидончиков мешаться и путаться у них под ногами, однако большой надежды на купидонов не было. Сложно поверить, что три таких старых хмыря – по жизни, а не по происхождению – могли влюбиться во что-то, кроме мешка денег, даже если нашпиговать их стрелами, как кактус иголками.

Грызиана Припятская тоже не явилась на ужин, который старшекурсники давали невидимкам. Она брала интервью у Усыни, Горыни и Дубыни, надеясь у них выведать, что произошло с преподавателями Тибидохса. Однако богатыри лишь громко ржали, ковыряли в зубах говяжьми костями и на все вопросы отвечали, что «нiкого нема».

Почему Усыня, Горыня и Дубыня не сгинули вместе с циклопами и преподавателями, вообще было загадкой.

– Неудивительно, что колодец их не втянул. Они такие ослы, что прямо чистые дети! – заявил как-то Ягун.

– Не любишь ты детей, – хмыкнул Ванька.

– Кто? Я не люблю детей? Это ты мне говоришь, маечник? – возмутился Ягун. – Я их просто обожаю, но только в трёх видах: жареном, вареном и спящем. Во всех прочих видах детей надо держать в клетке, через которую пропущен ток. Дети – это мухоморы жизни.

– Ягун, ты тоже был шустрым ребёнком, но в клетке не сидел, – заявил Ванька.

– Меня надо было ещё поймать. Я был шустрый, как бешеный таракан, и такой же деловой, – ностальгически сказал Ягун.

Однако у версии, что Горыня, Дубыня и Усыня не исчезли из-за своей глупости, были и противники. Например, Таня. Она утверждала, что, если разобраться, циклопы тоже были не гении, что не помешало им сгинуть. Она предполагала, что тут есть иная, важная причина, в которой нужно ещё разобраться.

Кэрилин Курло за ужином то хохотала, то плакала. Она оказалась особой крайне эмоциональной. Шейх Спиря порывался рассказывать анекдоты, перескакивая с арабского на русский. Анекдотов Спири так никто и не понял, зато смеялся он крайне заразительно. Так заразительно, что Верка Попугаева даже простудилась.

Пуппер с дальнего конца стола грустно смотрел на Таню и, невпопад отвечая на вопросы Джейн, обсасывал куриное крылышко. Рита Шито-Крыто три раза исчезала неизвестно куда и три раза появлялась неизвестно откуда. Жора пытался заговорить с Леной Свеколт, однако та не обращала на него внимания, зато с большой тревогой смотрела на Шурасика, одичалого и грустного, который боялся оставаться один в магпункте и вообще боялся всего и всех. Он не помнил даже своего имени.

– Хех! Женщины любят страдальцев, если, разумеется, у тех хватает ума страдать романтично и без нытья! – сказал Кате Лотковой Баб-Ягун.

– Ага… Передай мне, будь любезен, пирожное! – попросила Катя.

Ягун передал ей пирожное и с тем же замечанием обратился к Тане. Ему не нравилось, когда его хорошие реплики протухали без отклика. Таня же, как собеседница, была для Ягуна предпочтительнее Лотковой, да и понимала его лучше. Вот только любил он всё равно Катьку. Ну не странно ли, что любовь и дружба находят разных адресатов?

– Ты Жикина давно видела? Странный он какой-то стал, – продолжал Ягун.

Таня кивнула, соглашаясь. Её саму удивляло, как резко изменился Жикин. Лицо обрюзгло и похудело. Возле рта обозначились обвисшие мешочки. Когда он морщился или кривил рот – выходило как-то особенно неприятно.

– Прямо совсем другой человек, – сказала Таня.

– То-то и оно, мамочка моя бабуся! Это только кажется, что люди меняются медленно. Иной человек двадцать лет с одним лицом ходит – и время его не берёт, а потом какой-то месяц-два – и совсем другой. Не узнаешь.

– И что, как ты думаешь, людей портит?

– Всё портит. Скорбь, горе, особенно большое – это само собой. Часто успех портит. Зажирается человек, мельчает. Душа жирком подёргивается. В глазах и в тех жир булькает.

– А у Жикина какой успех? То, что он тест лучше других прошёл? – спросила Таня.

Ягун пожал плечами.

– Вот уж не знаю. Странные порой штуки происходят. Взять хоть Шурасика! Ты же его видела? Ходит как тень, ничего не помнит. Жестикуляция новая появилась. Тест провалил. И ещё одна вещь меня озадачивает. Никому не скажешь?

– Не-а.

– Я, мамочка моя бабуся, люблю народец подзеркаливать. Вроде как ныряешь с вышки и теряешься в чужом сознании. Образы, мысли, скрытые желания, страхи. Это раньше Шурасика невозможно было подзеркалить. Ползёшь по льду – и ни одной трещинки. Даже ночью. Не пускает в сознание – блоки ставит. А теперь подзеркаливай – не хочу. Зато в сознании точно кто с тряпочкой походил: все важные места затёрты. Странно, да?

– Странно. А Жикин?

– А Жикин раньше прозрачный был как стёклышко. Самовлюблённые петухи – они все прозрачные… Зато теперь Жорик как танковая башня стал. Хоть зубами грызи, хоть головой стучись – дохлое дело.

Таня серьёзно взглянула на Ягуна. Она невольно вспомнила свой странный разговор с Жикиным.

– И что ты обо всём этом думаешь? – спросила она.

– Да так, есть одна мыслишка, на троечку с прицепиком… Вот только времени нет её до конца додумать, – уклончиво ответил Ягун.

Глеб, сидя за отдельным столиком, что-то рисовал, грызя карандаш. Окружающего мира для него словно не существовало. Зато в окружающем мире Глебом очень даже интересовались. Бэд-Фэт-Рэт, ковыряя пальцем в зубах, попытался нагло заглянуть ему через плечо. Бейбарсов, не оборачиваясь, досадливо пошевелил пальцами. Узкий галстук на шее у Бэд-Фэт-Рэта превратился в тонкую серебристую змею, скользнувшую Рэту за ворот. И насколько Таня могла догадываться, змейка была не безобидным ужом.

В целом ужин, как уже отмечалось, прошёл недурно. Правда, ближе к концу ужина произошёл неприятный инцидент. Прун выпил слишком много пива, и его потянуло на ратные подвиги.

– Эй, рюский мюжик, подойти сюда! – поморщился Прун, поманив пальцем Гуню Гломова.

– Чего? – не понял Гуня. Он всегда включался медленно, зато и выключался долго.

– Ты что, обнаглел, мюжик? Я знаю английский бокс! Я буду щёлк-щёлк тебя по фэйс! – сказал Прун.

Он отложил сглаздамат и встал в стойку. Гуня неуклюже выбрался из-за стола.

– Гломусик, только не надо крови! Сотвори с ним что-нибудь мирное, – поморщилась Гробыня, укоризненно погрозив Гуне вилкой.

Гуня покорно кивнул. В следующую минуту Прун, завёрнутый в скатерть-самобранку, сидел на полу и мог вращать только глазами. Во рту у него торчала индюшачья нога, которую Гуня использовал как кляп.

Глава 11
ВОЗЬМИ МЯЧ, ЗАКРОЙ ОРАЛО!

Трибуны постепенно наполнялись. Болельщики прибывали сплошным потоком, о чём сообщали непрекращавшиеся вспышки Грааль Гардарики. Усыня, Горыня и Дубыня, расставленные Семь-Пень-Дыром по секторам, следили за порядком. Чтобы их никто не сглазил, Семь-Пень-Дыр настоял, чтобы гиганты облачились в заговорённые панцири.

Билеты на матч так и не были напечатаны – некому было этим заняться, потому вход автоматически стал свободным. По старой привычке Горыня, Дубыня и Усыня продолжали собирать копчёные окорока, ветчину, фляги с вином и всё, что имело для них ценность.

Без пяти десять Ягун деловито залез на пылесос и проверил, хорошо ли закреплён в петлице серебряный рупор.

– Раз, два, три… Проба горла, проба языка! Надеюсь, вы меня слышите так же хорошо, как я вас вижу? С вами Баб-Ягун, неунывающий и милый играющий комментатор. Рост сто восемьдесят четыре сантиметра, вес семьдесят два килограмма. Если кого интересует моё личное расписание, запоминайте… Заправка пылесоса – с двух тридцати до трёх. Естественно, дня, не ночи. Автографы с трёх до пяти. Личное общение с пяти до семи. Деловые встречи с семи до девяти. Свидания с девяти до одиннадцати… Информация для недоброжелателей – этих подленьких, меленьких типов! Запуком в меня можно швырнуть строго с одиннадцати до половины двенадцатого. В это время я всегда надеваю панцирь. А, совсем забыл! Передача записок от поклонниц в любое удобное время хоть купидонами, хоть лично…

Катя Лоткова бросила на Ягуна недовольный взгляд.

– Кать, я же не говорю, что буду их читать. Я говорю «передача записок», – спохватился Ягун и тотчас, вспомнив, что его слушает весь стадион, затарахтел: – Прошу прощения, маги, магессы, магвочки и прочая маглочь!.. Стащено, ясный перец, у Грызианы! Суета и низменные желания на миг пересилили моей души прекрасные порывы. Такое сплошь и рядом происходит с великими умами. Даже самый гениальный человек добрую половину дня находится в плену у собственной глупости. Итак, как вы сказали, называется спорт, ради которого мы сюда собрались? Ах, да, драконбол!..

Сегодняшний матч можно с полным основанием назвать матчем века. Встречаются две команды – невидимок из Магфорда и команда Тибидохса, имеющие самый высокий рейтинг в современном драконболе. Битва, которая произойдёт сегодня на поле, окончательно и бесповоротно определит лидера. «Кто царь, а кто редиска!» – как точно выразился мой добрый друг и современный мыслитель Гуня Гломов.

«Современный мыслитель», сидевший рядом со Склеповой, беспокойно завозился. К славе он был равнодушен, к тому же усмотрел в словах Ягуна подвох. Мысленно пообещав разобраться с комментатором после матча, он бросил взгляд на судейскую трибуну. Там, сложив на животах ручки, в ряд сидело сладкое трио – Бессмертник Кощеев, маг Тиштря и Графин Калиостров. Сзади недружно толпились подхалимствующие юноши Кощеева и небольшая толпа жён Тиштри в одинаковых паранджах.

– Господа, а я ведь пророк! Ставлю тысячу зелёных мозолей, что Тибидохс заработает штрафной в первые десять минут игры, – потирая морковные ладошки, заявил Графин Калиостров.

Подхалимствующие юноши подобострастно захихикали.

– Принимаю пари, что это будет… и-и… на восьмой минуте. Ещё ставлю тысячу жабьих бородавок, что Гроттерша схлопочет мерцающую карточку и вылетит с поля – фьють! – сказал Тиштря, с беспокойством косясь на юношей, которые нагло глазели на его жён.

– Какие же вы озорники, господа! Матч ещё не начался, а вы уже лезете со своими пророчествами! Я думаю, справедливости ради надо дать команде Тибидохса хотя бы часик полетать за мячиками, а потом дисквалифицировать её в полном составе к моей матери! – благосклонно улыбаясь, заметил Бессмертник Кощеев и послал воздушный поцелуй тёте Настурции.

Тётя Настурция расцвела как пион.

– Не правда ли, этот Кощеев очень мил? Единственный приятный русский, которого я знаю! – сказала она Джейн Петушкофф, цепляя её за шею ручкой зонтика и притягивая к себе.

Джейн, сдавленная зонтиком, поспешно закивала, мечтая о глотке воздуха.

Справа от Калиострова кто-то захохотал. Маг обернулся и увидел поручика Ржевского, нагло зависшего над скамейкой. Поручик был в парадном белом мундире с орденами. Все столовые ножи, прежде торчавшие в его спине, исчезли. Для ясности поручик оставил лишь турецкий кинжал, торчавший аккурат между шестым и седьмым ребром.

– Привет, злыдень! Чего такой счастливый? Украл что-нибудь или какая-то слепая дурочка поцеловала тебя по ошибке? – поинтересовался он у Калиострова.

Графин поднял брови.

– Это судейская трибуна! Летите к призракам, любезный, или я вынужден буду произнести сами-знаете-что… Начинается на «дрыгус» и заканчивается на «брыгус», – грозно сказал он.

Поручик Ржевский так задрожал, что потерял голову, которая скатилась на колени к Графину.

– Ох, как страшно! Я в ужасе! Посмотри, на чём ты сидишь, пончик! И не забудь сказать «сыр», чтобы все думали, что ты улыбаешься! – посоветовала голова.

Графин недоверчиво заглянул под скамейку и застыл. Между ним и Бессмертником лежало большое чугунное ядро с дымящимся фитилём. Калиостров поспешно протянул пальцы, чтобы затушить фитиль, но тот вдруг вспыхнул, в один миг прогорев до половины.

– Не трогай больше огонёчек, мой хорошенький дружочек! Будет большой бабах! Магией тоже лучше не пытаться – сразу рванёт! – по-свойски посоветовал Ржевский.

Калиостров отдёрнул руку. Фитиль сразу погас. Графин немедленно принялся толкать локтем Бессмертника и что-то зашептал ему на ухо.

– Что это за гадость? Я требую ответа! – вскипел Кощеев, заглянув под скамейку.

– Это-с? Ядро справедливости! – пояснил Ржевский, нашаривая свою голову и важно водружая её на прежнее место. – Глава тёмного отделения профессор Клопп оказался гениальным малюткой. Внутри ядра, кроме пороха, помещаются астральные весы, замкнутые на созвездие Весов и усиленные гремучей вредностью созвездия Скорпиона. Пока судейство будет честным, бояться вам нечего. Если же нет – ваши некрологи появятся во всех магических газетах. Это будет прЫлестно – моя супруга обожает похороны. Кстати, забыл сказать – порох усилен жёлчью ехидны. Так что доспехи не спасут!

– Наглое давление! Мы отменяем матч! Команда Магфорда будет объявлена победи… – загрохотал Тиштря.

Он начал было привставать, но, заметив, что фитиль задымил, а ядро грозно закрутилось на месте, поспешно опустился на скамью. Ядро присмирело, испустив струйку ехидного дыма.

– На всякий случай, ещё деталь: перейти на другую трибуну нельзя! И паниковать не стоит! Никаких воплей – всё тихо и мирно! Просто сидите здесь, наслаждайтесь матчем и оставьте в покое команду Тибидохса! – предупредил Ржевский.

Он тонко улыбнулся и, надев свои губы вместе с улыбкой на палец, покрутил их, как гимнастки крутят кольцо.

– Я отчаливаю! Пока, интриганчики! Не шалите без папочки, или я пришлю вам свой пальчик, чтобы он вам грозил! – сказал его повисший в пространстве рот.

Вслед за тем Ржевский шаркнул ножкой и испарился. Тиштря покосился на Бессмертника.

– Мы можем что-нибудь сделать? – спросил он.

Кощеев уставился на ехидно чадящий фитиль. Фитиль больше не укорачивался, загадочным образом сохраняя прежнюю длину. Ядро то расширялось, то замирало. Казалось, оно было живым.

– Этот мерзкий призрак не обманул! Одно неосмотрительное судейское решение, и мы взлетим на воздух!

– Мы – три сильных мага, а тут какой-то жалкий мальчишка! Неужели придётся пойти у него на поводу? – с обидой сказал Графин Калиостров и погрозил кулаком малютке Клоппику, который безобидно сосал карамельку тремя рядами ниже. Малютка Клоппик пожал плечами и, изобразив святое недоумение, щёлкнул указательным пальцем, запуская в Калиострова скомканный фантик.

– Не порите чушь, Графин! Этот жалкий мальчишка сто сорок два года председательствовал на конференциях по чёрной магии! Я отлично представляю, на что он способен! – с раздражением отвечал Кощеев. – Кроме того, неужели ты думаешь, что магия, которую нужно обезвреживать, в ядре? Ядро – это бомба и ничего кроме! Магия здесь замкнута на созвездие Весов! А никто, даже Мефодий Буслаев, не в силах ничего поделать с целым созвездием!

– А если попросить ваших милых молодых людей лечь на ядро? Разве это не благородно – защитить нас своими телами? – предложил Калиостров.

Подхалимствующие юноши забеспокоились, без всякого восторга уставившись на Графина.

– Не лягут! Я этих сволочей знаю! Специально таких набирал. Выхода нет, придётся судить честно, – уныло сказал Бессмертник, с ненавистью глядя на ядро.

* * *

– Сборная Тибидохса, прошу любить и жаловать! – представил Ягун, проносясь на пылесосе вдоль зрительских трибун. – Посмотрите в правый конец поля у ангаров! Вон они! Девять красавиц и красавцев, не считая меня! На лицах написана решимость! Сердца бьются победой! Глаза мечут или метают… в общем, чего-то там делают… молнии!

Джейн Петушкофф поморщилась.

– Он заговаривается. Какая-то беллетристика пошла! – с презрением сказала она тёте Настурции.

Тётя Настурция не ответила. Она с омерзением разглядывала в лорнет бочку с русалкой, которую только что внесли и поставили по соседству двенадцать домовых. Магнетизёры и Прун с Гореанной отправились разбираться, но Милюля – а это была, разумеется, она – плеснула хвостом, обдав их гнилой водой.

– Ладно, оставьте её! Хотя, конечно, приглашать нежить на матч… – поморщилась тётя Настурция.

– Такое возможно только в России! – наябедничала Джейн.

Милюля выглядела грустной. Все эти дни она сидела на коряге у пруда и лила слёзы на непромокаемый портрет Поклёпа. Только сегодня она решилась выбраться на матч, и то потому, что Поклёп любил драконбол.

Ягун, промчавшись неподалёку, ободряюще помахал Милюле.

– Учитывая, что матч сегодня безбилетный, зрителей не просто много – их пугающе много! – тарахтел он. – Слетелись все любители халявы со всех континентов, включая Антарктиду. Скамьи держатся только благодаря пятому измерению, а ещё потому, что многие из них просто-напросто сделаны из дуба. Даже в проходах сидят маги! Во избежание побоища у зрителей особым заклинанием отняли всё, вплоть до пилочек для ногтей. Кроме того, сильно ограничена магия перстней, чтобы не было соблазна пускать боевые запуки – грозное оружие, учитывая скученность и возможность ведения болельщиками залпового огня. Даже флаги, обратите внимание, приходится держать за края, потому что многие хитропупые болельщики додумались вставлять вместо древка боевые копья и метательные дроты. Представьте себе, какое счастье, когда прямо в тебя летит копьё, на котором развевается флаг «Гроттершу в президенты!» или «Гурий Пуппер – вот кто супер!». Но что-то я размечтался!

Итак, друзья мои, сборная солянка Тибидохса. Номер первый… нет, вообразите, не Жора Жикин. В последний момент он отказался от участия, заявив, что утратил мастерство. Номер первый – Глеб Бейбарсов! Да-да, вы не ошиблись! С ним рядом самая настоящая ступа! Если кто-то пытается усмехнуться, то вскоре усмешка прилипнет у него к зубам!

Глеб Бейбарсов сухо оглядел многочисленных зрителей, разом уставившихся на него с трибун, и запрыгнул в ступу. Кроме метёлки, с ним была бамбуковая тросточка, с которой он не пожелал расстаться даже на поле.

Таня поглядывала на Глеба с беспокойством. Летать-то он умеет, что да, то да, а вот справится ли он с заговорёнными пасами? «Хоть бы невидимки не пронюхали, что Глеб впервые услышал о драконболе лишь несколько дней назад, а правила узнал только вчера», – прикидывала она.

– Номер второй, разумеется, Демьян Горьянов, наша тибидохская достопримечательность. Обычно с того, кто хочет посмотреть на Демьянова, мы берём деньги, однако сегодня вы можете глазеть на него совершенно бесплатно! – продолжал бойко тарахтеть Ягун. – Пылесос у Демьяна всё тот же – бестолковая и мощная машина «Буран», склонная к таранам. Манёвренность у Дёмушки как у быка. Вправо и влево ни метра – зато всё, что перед ним, сносит до основания… Кстати, хотите сенсацию?.. Кто не знает, Демьян наше секретное оружие против грозной Кэрилин Курло! Если она снова попытается кого-то сглазить… Демьян, ну ты, короче, просто улыбнись ей, как мы договорились. Лады? Поочаровательнее улыбнись, как только ты умеешь! Но очень прошу, убедись, что между тобой и Кэрилин не пролетает никто из наших!..

Горьянов, водружавший на пылесос своё костистое тело, уставился на Ягуна с таким раздражением, что у того затрещала жилетка. Играющий комментатор поспешно набрал высоту.

– Утихомирься, Горьянов! Прибереги один патрон для себя! Если ты меня сглазишь, мои потомки тебе этого не простят! И зрители, кстати, тоже. Зачем им прокисший комментатор? Это, наконец, просто неэстетично. Номер третий, защита Гоярына, – Катюшечка, Катюшенька, Кэт… кхгм… простите, увлёкся… Екатерина Лоткова! Ровный, результативный, стабильный игрок! Перехватывает опасные мячи, управляет огнём дракона. Не девушка, а сокровище! Кстати, ей, как и мне, уже семнадцать. Кто знает, в лопухоидном мире в этом возрасте браки разрешены или меня глючит?

– ЯГУН! – сердито завопила Лоткова.

– Разве я сказал что-то лишнее? – удивился Ягун. – По-моему, я просто наводил справки о законодательстве. Среди зрителей наверняка полно тех, что маскируется в лопухоидном мире под юристов. Самая любимая профессия тёмных магов.

Ягун заложил на пылесосе крутой вираж и пронёсся мимо судейской трибуны, откуда за ним с раздражением наблюдали Тиштря, Графин Калиостров и Кощеев.

– Номер четвёртый – Семь-Пень-Дыр, нападение! За Пня я спокоен – у него неплохие заговорённые пасы, да и с маневрированием всё в порядке… Последний инструктаж! Дыр, когда пойдёшь в атаку на дракона, подключи воображение. Представь, что Кенг-Кинг взял у тебя деньги в долг и не отдаёт! Во-во, и на него с такой же яростью смотри! Он от страха выроет в песке нору и спрячет голову, как страус!

Номер пятый – Рита Шито-Крыто. Гитара с прицепом. Универсальный игрок. Абсолютно непредсказуема для противника и для своей команды. Появляется там, где её не ждут, и исчезает оттуда, где нужна. И на гитаре, кстати, недурно играет, особенно романсы. Правда, прицеп приходится отстёгивать, чтобы не бил по коленкам и не мешал творческому процессу.

Номер шестой – Кузя Тузиков. Реактивный веник в полузащите! Насколько я помню, Кузя всегда летал на этом венике, хотя его лётные качества не блеск, будем откровенны. Но, увы, нет ничего более постоянного, чем временное. Зато постоянное имеет привычку выкидывать подлянки и становиться временным. Запишите кто-нибудь, я вставлю это в свои мемуары! Спорю, их издадут на Лысой Горе за милую душу, а в других местах и без милой души! Это я так, о птичках, пчёлках и прочих аксессуарах человеческого житья-бытья. Я смутно понял, что сказал, но сказано хорошо!.. Давай, Тузя, короче, покажи кузикам, где зимуют раки и ночуют мышки!

Академика на трибунах не было. Играющего комментатора никто не останавливал и не грозил отнять рупор. Судьи тихо нянчились с бомбочкой, англичане всё равно не понимали по-русски, а своим говорить можно было всё, что угодно. В результате Ягуна влекло по мистической реке многословия, колотя обо все ораторские камни имени легендарного мага под прикрытием Д.Е. Мосфена.

– Номер семь – Маша Феклищева. Когда природа раздавала людям страх, Маше ничего не досталось, так что я, признаться, сам боюсь смотреть, как она атакует дракона… Подсказка для близоруких – если вы не видите Машу, высматривайте её крокодила. Учтите, это очень буйное пресмыкающееся. А уж удар хвостом у него – на это мало посмотреть! Это надо ощутить на своих рёбрах!

Баб-Ягун, ваш покорный слуга, номер восемь. Ну что тут ещё скажешь? Баб-Ягун он и на Буяне набуянит. Надеюсь, никто не видит, как я краснею, представляя самого себя? А краснею я не от скромности, а от раздражения. Потому что где восторженные вопли? И чепчики в воздух никто не бросает… Ладно, шут с вами, золотые рыбки! Плавайте дальше, пока у старика шнур на динамите не догорел!

Номер девять – Лиза Зализина. Часы с кукушкой. У кукушки можно чего-нибудь спросить. Например: «Кукушка-кукушка, сколько я лет проживу?» Молчит! Сдаётся мне, она взяла рекламную паузу. Признаться, я даже не знаю, что мне добавить про Лизу, потому как, что я ни вякни, Лизка всё равно обидится. И промолчишь – обидится. А обидевшись, скажет сахарным голосом: «А, Ягунчик, птенчик мой! Проснулся, родненький!» В общем, страдания в данном случае – это вам не какое-нибудь хобби, это призвание! Эх, Лизка, если б не твои вечные терзания – в тебя весь Магфорд бы влюбился. Пуппер бы и тот рухнул с гремучей ивы! А так тоска зелёная.

И, наконец, десятый номер! ТАТЬЯНА ЛЕОПОЛЬДОВНА ГРОТТЕP!.. Почему так официально? А почему бы и нет? Я в замешательстве, что можно сказать о Таньке такого, чего вы не знаете. На чём она летает? Да уж не на тумбочке с пропеллером! В общем, Танька – это Танька. Она и награда, и диагноз, и образ жизни, и вообще всё, что угодно. Она ухитряется оставаться сама собой даже там, где люди и все прочие человеки становятся ничем. Для тех, кто склонен рассматривать мои слова как шутку – намекну: я чудовищно серьёзен!.. А вон того типа с пятого ряда я попрошу немедленно заткнуться!..

– Ягун, прекрати! Только драки нам на поле не хватало! – возмутилась Катя Лоткова.

– Ладно, так и быть, для первого раза прощаю! – согласился Ягун. – И учти, парень, я всё слышу! Кролики – это не только ценный мех, но и большие уши!

Ангар, в котором был заперт Кенг-Кинг, окутался гремучим тёмным дымом. Тотчас Гоярын – свежий и решительный, которому недавний трёхдневный перелёт вернул всю силу и волю к жизни, – отозвался из противоположного ангара грозным рёвом.

– Эй! – крикнул Ягун. – Что-то я не слышу синего свистка! Бессмертник никак не соберётся выпустить сигнальную искру. Чего, интересно, он ждёт? Пока тётя Настурция доест котлету и обратит внимание на поле? Ещё немного – и матч начнётся сам собой. Драконы разломают ангары и съедят друг друга, арбитры в полосатых штанишках заиграют мячики и загонят их мелким оптом, а Глеб Бейбарсов сцепится с Пуппером. У меня стойкое ощущение, что они друг другу не понравились.

В общем, пока всё тихо и мирно, пора представлять команду невидимок. Номер первый – Глинт, капитан команды, играет в нападении. Если Глинт подросток, я готов ложкой съесть всю чешую из своего пылесоса, и не просто съесть, а ещё и ложку облизать! На вид Глинту лет тридцать как минимум. Весь зарос колючей щетиной, и плечи, как у гориллы. Летает Глинт, разумеется, на метле, как и все невидимки. Уверен, что набалдашник на конце метлы предназначен для таранов. Получишь таким с разгона, и можно сразу заняться сочинением некролога.

Намба ту, О-Фея-Ли-Я, защита Кенг-Кинга. Её мама была феей, а папа лесником. Или, возможно, фей был именно папа… Кстати, никак не уясню для себя, фея – это национальность или род занятий? На бедре у О-Феи-Ли-И узкий кожаный чехол с флейтой. Я бы предпочёл, чтобы в меня кинули кирпичом, чем выпустили горстку нот из этого милого инструмента. Эй, О-Фея-Ли-Ты, ты в курсе, что в пианистов и комментаторов не стреляют? Они, как белые лебеди, в Красной книге с серебряными тесёмочками! Да и вообще, между нами, использовать флейты – почерк стражей света, хотя, конечно, О-Феи-Ли-И до уровня светлого стража, как мне до Монблана.

Намба… извиняюсь… по-русски это лучше не озвучивать… В общем, третий нумер невидимок – Шейх Спиря! Вот уж универмаг, так универмаг! Ну в смысле, универсальный маг. Играет обычно в полузащите, а затем резко прорывается к дракону противника. Метла у Шейха, который Спиря, уникальная. Покрыта мелкой вязью, имеющей магические свойства. Сама же… как бы это назвать?.. подметалка связана из ветвей Иудина дерева. Разумеется, Шейх Спиря, не отрываясь, смотрит на зрительские трибуны. Готов поручиться, что там окажется Гробыня Склепова! Так и есть! Роковая мадемуазель со своей свитой магфиозных купидонов тут как тут!

Кто у нас следующий в списке? Принц Омлет, четвёртый номер. Летает на спаренных мётлах. Интересно, зачем? И на одной он прекрасно помещается. Однако о вкусах не спорят. О вкусах дерутся. Омлет известен как мастер заговорённого паса. В прошлый раз мне неплохо удалось ссадить его с метлы, однако сегодня вновь предстоит интересная битва! Во всяком случае, меня уже минут десять сверлят взглядом. Не правда ли, герцог Яичница, я вас ужасно раздражаю? Ну да что взять от эпической личности? Если мне повезёт, вы и сегодня поиграетесь в песочке.

Намба файф – Гулькинд, он же Нос, он же Гулькинд-Нос! В драконболе играет в защите, однако по жизни играет в нападении. Сегодня с утра вновь устроил в Зале Двух Стихий базарчик. Отловил Пуппера и заставлял его подписывать майки с портретом. Портреты все от скромности сбежали, но после передумали и вернулись. Скромность как батарейки – надолго её ни у кого не хватает. Гулькинд-Нос был очень доволен. Одна Пипа Дурнева купила семнадцать маек!.. Я, грешным делом, тоже купил маечку. Люблю нелепые предметы и идиотские вещички…

Номер сыкс! Ой, страшное какое слово, если русскими буквами! Трумэн Душ, американец, новое приобретение английской команды. Спит в сапогах и любит большие пистолеты. Играть в драконбол умеет, только когда ему привозят пиво и чизбургеры. Без пива и чизбургеров начинает паниковать и сразу сдаётся. Боится мышей и партизан. Причём последних часто путает с куртизанками. Сентиментален до чёртиков. Прежде чем кого-нибудь замочить, долго смотрит на национальный флаг, поёт гимн и плачет виски. В остальном крут до невозможности. Говорят, в раздевалке подрался с самим Гурием Пуппером. Получил метлой в нос и пообещал разбомбить Пуппера с самолёта. Это теперь самая крутая тактика – бомбить с самолётов.

Намба сэвен – Адмирал Жульсон. Результативный игрок нападения. Бесстрашен. Кидается на драконов с таким рвением, что всего за семь сезонов лишился глаза, трёх пальцев на руке, правой ноги до колена и всех волос. Последние с него просто-напросто слизал пламенем один нехороший испанский дракон, которого забыли предупредить, что американцам и англичанам надо сразу сдаваться.

Номер восемь – Гурий Пуппер! Впервые выступает в одиночной программе без своей тёти! Прошу поддержать товарища аплодисментами! Те же, кто не собирается хлопать, примите к сведению: у Гурия Пуппера длинные руки и длинная метла!

Бэд-Фэт-Рэт, атакующий полузащитник, номер девять. Метла с аварийным парашютом. Ещё одно свойство метлы Бэд-Фэт-Рэта – она летает не только назад, но и вперёд. Именно поэтому у неё два веника, или как они там называются…

И, наконец, дамы и господа, намба тен – Кэрилин Курло! Девушка, похожая на кошку! А кошка, как говорят умные люди, это не только лучший друг, но и отличная шкурка… Кэрилин Курло обладает уникальной техникой сглаза. Стреляет с обоих глаз не целясь. Бьёт в яблочко, разносит твёрдые предметы. Кэрилин универсальный игрок. Она как пушка – где нужнее, туда и катится. Ничего, гражданчики англичане! Как я уже намекал, на каждую Кэрилин Курло найдётся свой Демьян Горьянов! Я предвижу битву титанов! Если Горьянов подкачает, эту особу придётся конкретно сбивать огнём зениток. Других шансов справиться с ней лично я не вижу… Но опять же, девушки – хризантемы жизни, их обижать нельзя. Статья пятая магического кодекса. Раздел «неправильные суждения и никогда не исполняемые правила».

Осталось представить лишь драконов. Это, разумеется, Гоярын – миляга и стиляга, специально не кормленный несколько дней, чтобы быть добрее, и Кенг-Кинг – лапочка во всех смыслах, кроме прямого. Вы слышите, как Кенг-Кинг таранит ангар? Кто-нибудь в курсе: ангар застрахован? А то ломать всякий дурак умеет, а как чинить, так Пельменника заставляют. А Пельменник такой бедолага, что, кроме как себе в палец, сроду гвоздя никуда не вбил!..

Ягун вздохнул и пошарил по закуткам и закоулкам сознания, не найдётся ли ещё каких-нибудь колкостей. Колкостей не нашлось.

– Ну вот и всё, друзья мои! Мавр сделал своё дело и ушёл на перекур. И, между прочим, я всё ещё жду начала матча! – сказал он.

* * *

К Бессмертнику Кощееву, который с ненавистью разглядывал ядро, подошёл рыжий подхалим, наклонился и что-то зашуршал ему на ухо. Бессмертник заметно оживился.

– И давно? – спросил он.

Рыжий подхалим вновь зашептал и от нетерпения стал переминаться с ноги на ногу, как человек, который выпил много сока и теперь не может выйти из троллейбуса.

– Ты уверен? Неужели все до одного? – повторил Кощеев.

Подхалим торопливо закивал, тряся кудрями и засыпая Бессмертника перхотью. Кощеев надолго замолчал, переваривая информацию, как удав кролика.

– Ладно, – наконец сказал он. – Невидимки раздавят этих доходяг и без нашей помощи. А когда матч закончится, я отдам кое-какие распоряжения. Крайне удачно, что мы узнали обо всём раньше, чем пронюхала Лысая Гора. На Буяне, мерзком русском острове, который торчит у нас как кость в горле, давно пора установить магократию. Кто за?

Подхалимствующие юноши и Графин Калиостров торопливо подняли руки.

– А кто против? – вкрадчиво спросил он.

Порученцы поспешно опустили руки. Графин Калиостров подумал, как ему сохранить независимость суждений, и руку оставил, но сделал вид, что поднял её, чтобы поймать муху. Кощеев почесал подбородок с хорошо законсервированными следами разложения. То, что он бессмертен, ещё не означало, что его кожа не отмирала от старости.

– Завтра к вечеру здесь будут склепы с магнетизёрами и маготворцами вуду. Крепкие ребята, выносливые, поджарые, с разрядами по боевой магии. Всех непокорных учеников маготворцы скрутят, сглазят и отправят на принудительные работы. Гроттершу, Клоппика и этого болтливого хама на пылесосе, который тарахтит тысячу слов в минуту, в Дубодам. Запишите кто-нибудь в мой еженедельник, чтобы я не забыл. Разобравшись с бунтовщиками, боевой отряд займёт позиции и будет ждать. Через сутки мы пришлём магоносец «Крошка Цахес» и поставим его здесь, в бухте, чтобы Лысая Гора не рыпалась… А ещё через три дня в Тибидохсе будут новые преподаватели. Эй, рыжий! Преподавателей я поручаю тебе! Распорядись накопать их на кладбище и оживить на скорую руку!.. И намекни: если забудут, кто их хозяин, мигом отправятся обратно.

Рыжий подхалим закивал, тревожно косясь на бомбу справедливости. К сожалению, бомба была заговорена только на драконбол, иначе в судейском секторе давно вырос бы белый гриб на тонкой ножке.

Бессмертник Кощеев прислушался к недовольному гулу стадиона.

– Что они хотят? – спросил он.

– Драконбол, – напомнил Тиштря.

– А-а-а, понятно! Начинайте, Графин! – Бессмертник щёлкнул пальцами.

– Я вам не Графин! Попрошу добавлять «Калиостров», а то получается двусмысленность. Некоторые хамы воспринимают мой титул как типичное погоняло! – щепетильно заявил авантюрист.

– Графин, не пили мне мозги! Начинай! – рявкнул Кощеев.

В его пустых глазницах зажглись алые точки, похожие на тлеющие искры. Это был верный признак, что руководителя Магщества Продрыглых Магций срывает с катушек. Калиостров осёкся. Он подал знак арбитрам, заметавшимся по полю на одинаковых пылесосиках, и, обменявшись с Тиштрей взглядами, поднял руку с перстнем.

Яркая сигнальная искра прочертила небо. Матч века между сборной Тибидохса и невидимками начался. Двадцать игроков, разом взлетев, выстроились в две линии. Таня оказалась напротив Адмирала Жульсона. Правее Жульсона, зябко кутаясь в плащ, на метле боком сидел Пуппер. Вид у него был несчастный и нездоровый. С трудом верилось, что этот сутулящийся подросток опаснее плечистого Глинта или наглого Бэд-Фэт-Рэта.

Таня понимала, чем объясняется бледность Пуппера. Гурий-человек вступил в битву с Пуппером-драконболистом. Может статься, что во время матча им придётся встретиться – и встретиться уже далеко не друзьями. Никаких компромиссов в игре быть не может…

«Эх, всё-таки как не хватает нам Соловья!.. И как глупо всё это!» – с грустью подумала Таня. Она ощущала, что и сама выглядит неважно, не лучше Гурия.

Джинны распахнули ворота. Множество глаз устремились к ангарам: существовала примета, что команда, дракон которой взлетит первым, победит. Пифия, командированная в Тибидохс на матч, поспешно рылась в потёртом чемоданчике, свинчивая походный треножник.

Первым из ангара, как комета, в вихре собственного пламени вырвался Кенг-Кинг. Магфордские болельщики восторженно завопили. Но тут Кенг-Кинг неудачно зацепил ворота ангара крылом и упал на песок. Гоярын, промчавшись над ним, обстрелял его огнём. Теперь взревели уже болельщики Тибидохса. Разъярённый Кенг-Кинг, взметнув тучу песка, взлетел и бросился на Гоярына снизу, пытаясь вцепиться ему в шею зубами. Это излюбленная тактика драконов в схватках между своими – тактика, нередко приводящая к смерти соперника. Драконы ничего не делают наполовину. Спят так спят, тоскуют так тоскуют, дерутся – так дерутся.

Однако Гоярыну, в свою очередь, было не занимать опыта. Он рванулся вперёд, дохнул на Кенг-Кинга пламенем и, ударив его по спине хвостом, сшиб с крыла. В результате зубы Кенга, не затронув шеи, лишь прочертили дюжину кровавых борозд на груди Гоярына.

Пифия замахала руками и затряслась в театральном припадке, спешно соображая, какое пророчество выдать к случаю для поднятия рейтинга. Однако в голову ей упорно не лезло ничего, кроме: «Матч предстоит сложный!»

Зато Баб-Ягун пророчил совершенно бесплатно, охотно и многословно:

– Невероятно! Вы это видели? Если не видели – срочно запустите окулярами в своего окулиста, потому что ничего уже вам не поможет! Игра ещё не началась, мячи не выпущены, а драконы уже сцепились! Теперь я верю, что это будет действительно БИТВА ВЕКА, а не просто рядовая драконбольная разборка! Но какова драка! Арбитры пытаются растащить драконов! Их полосатые пылесосы и круглые помидорные щёки мелькают вокруг. Вот только как они их разнимут? Боюсь, это не крысята, которых можно растащить за хвосты! Возможно, правила драконбола пора менять, сам же спорт переименовать в «драконбой». Выигравшей будет считаться та команда, чей дракон первым сделает фарш из другого дракона. Мячи же можно, скажем, бросать в судей или мало ли куда ещё?.. Ого, одного арбитра схрумкали! Его пылесос и правый ботинок достались Кенг-Кингу, а вот кому досталось всё остальное – это ещё вопрос. Хоть Гоярын и выглядит паинькой, я бы сильно ему не доверял… Интересно, нам дадут очко за сожранного арбитра? Ну хотя бы половину очка? А?

Катя Лоткова покрутила пальцем у виска и, пролетев мимо Ягуна, устремилась на помощь арбитрам. Со стороны невидимок то же самое сделала О-Фея-Ли-Я. Она мчалась на метле и поспешно играла на флейте что-то успокаивающее. Спустя несколько секунд обе скрылись в бестолковом воздушном клубке, где поочерёдно мелькали хвосты, крылья и полосатые пылесосы арбитров. Скрещивались и вспыхивали струи пламени.

– Ну вот, как всегда, на самом интересном месте! – огорчился Ягун. – Не успели наши ящеры приготовить друг из друга черепаший суп, а защита уже мчится их разнимать! А теперь, если возражений нет, я сделаю паузу. Не поймите меня превратно, но я не хочу, чтобы Кенг-Кинг прикончил Лоткову. Траур идёт только Склеповой, и вообще должен же я посвящать кому-то стихи?

Ягун пригнулся к пылесосу и на полной скорости вошёл в мелькавший клубок. Некоторое время Кенг-Кинг и Гоярын метались по полю, изрыгая огонь и пытаясь сбить противника на землю, однако делали это всё с меньшим пылом. Грамотные действия защиты их усмиряли. От звуков флейты веки драконов наливались тяжестью. Флейта полуфеи-полуангличанки разила наповал. Убаюканный за компанию Семь-Пень-Дыр стукнулся носом о трубу пылесоса и только по этой причине избежал близкого знакомства с тёплым песочком.

Наконец усмирённые Кенг-Кинг и Гоярын послушно разлетелись по разным сторонам поля.

– Ну вот, драконов и растащили, мамочка моя бабуся! И кто это сделал? Лоткова и Офелиха! Ну, которая О-Фея-Ли-Я-Ты-Он-Она-Вместе целая страна… – воскликнул играющий комментатор. – Правда, сдаётся мне, драконам не слишком-то и хотелось драться, вот и разрешили себя разнять. В лопухоидных ресторанах такое бывает – два здоровенных мужика орут, кипят, делают вид, что хотят броситься друг на друга, а держат их столетний официант да девочка-школьница… Стыдно, господин Гоярын, даже хвоста англичанину не отгрызли!

Ягун внезапно зевнул и потряс головой.

– Прошу прощения! – сказал он сонно. – Эй, невидимки, кто по-русски понимает, может кто-нибудь намекнуть О-Феи-Ли-И, что она может уже не играть? Идея усыпить команду Тибидохса не самая удачная. Лучше мы сами будем почивать на лаврах, ежели эти лавры у нас будут!..

Гурий Пуппер что-то крикнул капитану Глинту. Глинт подлетел к О-Феи-Ли-И и сердито сказал ей что-то. Полуфея неохотно отняла флейту от губ, напоследок не удержавшись и кольнув Ягуна трелью, от которой его пылесос провалился в воздушную яму.

Уцелевший арбитр вынес на поле корзину с мячами. Не дожидаясь ещё одной сигнальной искры Графина Калиострова, он резко откинул крышку и отскочил в сторону.

Пять разноцветных мячей – пламягасительный, одурительный, перцовый, чихательный и обездвиживающий – взвились в бессмысленно синее, не истёртое ещё жизнью и летними грозами молодое майское небо. Сразу двадцать игроков устремились за мячами, спеша прямо сейчас, в первые минуты, переломить ход игры и перевесить чашу удачи.

– Мамочка моя бабуся! Давно я не видел такой красивой игры! Весь народ рванул за мячиками, так что у меня даже язык разбегается, кого первым заклеймить бессмертной славой. Ритка Шито-Крыто красиво перехватывает перцовый мяч, который не успел даже толком набрать скорость… Её пытается протаранить Трумэн Душ. Комплексы, милый мой, комплексы. У кого своих игрушек нет – вечно к чужим пасочкам лезет и, пока лопаткой по сопатке не получит, не отвянет. Ритка Шито-Крыто отрывается от Душа и набирает высоту. Сразу Кинга лучше не атаковать.

Гулькинд-Нос и Адмирал Жульсон в составе игровой пары отсекают Семь-Пень-Дыра от пламягасительного мяча. Мяч пытается уйти, однако Нос настигает его и пристёгивает к специальному креплению на левом бицепсе. Эй, Нос, дай мячик, а? Не можешь дать, тогда продай! О, вижу-вижу, заблестели глазки!.. К каждому сердцу можно найти свой ключик. Ладно, Нос, о рассрочке платежа ты с Семь-Пень-Дыром побеседуешь, когда он перестанет пылесосить Адмирала Жульсона. Чувство, вспыхнувшее между этими двумя фруктами, я назвал бы взаимной антипатией! Я же вернусь к нашим баранам и прочим козочкам!

Маша Феклищева на крокодиле устремляется за обездвиживающим мячом. Не хило для начала игры? Правда, обездвиживающий мяч пока успешно уходит, однако попытка не пытка. Удачи, Машка! Хотеть много – это лучше, чем хотеть мало. Судьба любит наглых, даже если они не Ягунчики.

А там у нас что? Ого! А Бейбарсов-то неплох! Невидимки поражены – и неприятно поражены! – той активностью, с которой его ступа ввинчивается в воздух. Он решается бросить вызов самому Гере Супперу. Гугик Борщер, почти завладевший чихательным мячом, попадает в ступоворот… в смысле, воздухом от ступы его метлу закручивает. Правда, чихательный мяч тоже отбрасывает, так что и Бейбарсову он не достаётся. Но всё равно Гугик Борщер разозлён, хотя и не подаёт виду! Но я-то знаю, что означает этот добренький взгляд из-под модных очочков! Насколько я разобрался в ситуёвине, это очки №13 из пупперовской коллекции. Прекрасная китайская оправа за одну бубличную дырку, оттюнингованная за 10 000 зелёных мозолей! В результате тюнинга очки приобрели гнутую дужку, правое стекло с трещиной и полметра скотча. Кроме того, как поведал нам вчера компетентный источник, который вздумал опередить Гломова по количеству кружек выпитого пива, правая дужка очков снабжена генератором магии, а в левую встроен ультразвуковой манок для мячей. Знающие люди называют эти очки роковыми очками Пуппера. Он надевает их в самые важные и ответственные минуты жизни… Бейбарсову придётся нелегко, хотя я не сказал бы, что он дрожит от ужаса. Русские очкариков не боятся! Кто с очками к нам придёт, тот от метлы погибнет! И пусть компетентный источник зарубит это себе на носу!

Джейн Петушкофф и тётя Настурция обменялись гневными взглядами.

– Пруна в Дубодам! Завтра же! Трепло! – прошипела тётя Настурция.

Прун, стоявший у неё за спиной, от ужаса выронил сглаздамат и упал на колени.

– Клянусь, это не я! Меня споили! Всё было подстроено! – взвыл он.

Внук Ягге оглядел поле и, пригнувшись к пылесосу, ринулся вперёд.

– Как хорошо играет номер восьмой команды Тибидохса! – послышался его громкий голос. – Он устремляется на подмогу Бейбарсову… красиво обходит Пуппера… снизу подрезает Трумэна Душа и завладевает чихательным мячом раньше прочих претендентов на престол! Кто же он, этот отважный восьмой номер? Разумеется, это я сам, Баб-Ягун, великий, единственный и неповторимый!.. У меня, кажется, раздвоение личности! Опять же солнышко макушку припекло!.. А теперь прошу меня простить! У меня свидание с летающей ящерицей!.. Я, конечно, попытаюсь тарахтеть на ходу, но гарантировать насыщение звуками вашей ушной серы не могу. Так что лучше, ей-ей, трудитесь глазками!

Выпустив из трубы реактивную струю, Ягун отважно устремился к Кенг-Кингу. О-Фея-Ли-Я металась у головы ревущего дракона и, играя на флейте, управляла его огнём. Повинуясь её командам, Кенг издали обстрелял Ягуна серией коротких огненных плевков, а затем встретил прямой струёй пламени. Ягун резко бросил пылесос в сторону, ветром сбивая со шланга огонь. Один из первых плевков Кинга зацепил его на излёте. Свесившись с пылесоса, Ягун что было сил метнул мяч в распахнувшуюся пасть английского дракона.

Мяч был уже на полпути к драконьей пасти. Ягун, видя, что Кинг ни за что не успеет захлопнуть её, торжествовал. Но торжество его длилось недолго. Внезапно мяч, точно врезавшись в невидимую преграду, застыл в воздухе. Ягун оцепенел от такой наглости. Он решил, что это всё фокусы О-Фея-Ли-И, продолжавшей играть на флейте, но внезапно кто-то распахнул невидимый плащ, и перед глазами изумлённого Ягуна материализовался Гурий Пуппер. Чихательный мяч он небрежно держал под мышкой. Снисходительно кивнув Ягуну, точно благодаря его за пас, Пуппер резко набрал высоту и помчался к Гоярыну.

– Опять Гугик Борщер! Ненавижу этого типа! Он всё-таки получил свой идиотский мячик! – взвыл Ягун.

Не дав никому опомниться, Пуппер прорвался к голове Гоярына, умело ушёл от огненного вала и метнул мяч. Всё случилось так быстро, что Катя Лоткова не успела даже среагировать. Полыхнула вспышка. Гоярын окутался розоватым пыльцовым облаком и громко чихнул, далеко отбросив чихом неосторожно вертевшегося рядом с его головой Кузю Тузикова. Английские болельщики радостно завопили.

Пуппер изящно поклонился и, поцеловав пальцы, коснулся ими своей метлы. Этим жестом он словно говорил: это всё она, метла, её заслуга, мне же не надо оваций. Оценив скромность гения, болельщики закричали втрое громче.

– 2:0! Невидимки вырываются вперёд! – объявил Бессмертник Кощеев, с тревогой косясь на ядро и проверяя, не задымится ли фитиль.

Фитиль не задымился. Всё было справедливо. Тут даже созвездиям не к чему было придраться.

Захлопали петарды. Взметнулись перетяжки с привычной надписью: «ГУРИЙ ПУППЕР – ВОТ КТО СУПЕР!»

Малютка Клоппик и Гуня Гломов зашептались. Гломов хмурил лоб, кусал пальцы и грыз ногти, страдая в муках вдохновения. Затем внезапно просиял и, притянув к себе Клоппика, что-то сказал ему. Гениальный малютка встряхнул кистями рук, разминая пальцы, как манерный пианист, и выпустил искру. На перетяжке, восхвалявшей Пуппера, вспыхнуло:

«ГУРИЙ СУППЕР – ВОТ КТО ТРУППЕР!»

Болельщики невидимок возмущённо заорали и осыпали сектор с болельщиками Тибидохса пустыми пивными жестянками. Среди них тоже были неплохие маги, потому что почти сразу на плакате, который в противовес англичанам держали первокурсники Тибидохса, возникли жирные красные буквы:

«ТАНЯ ШПРОТТЕР – НАТУРАЛЬНАЯ ИДИОТТЕР!»

Теперь уже тибидохцы ответили залпом банок. Малютка Клоппик веселился вовсю. Отрываясь по полной программе, он заставил Гуню снять с правой ноги ботинок, усилил его снайперским заклинанием и стал метать в ряды невидимок. В миг, когда очередной вопль сообщал, что башмак успешно поразил цель, Клоппик произносил Адольфус бумерангум, заставляя ботинок возвращаться. Об успехах Клоппика свидетельствовало уже то, что вторым же броском ботинка была нокаутирована Гореанна, вздумавшая палить из сглаздамата.

Ягун схватился за голову. Ему было не до шума на трибунах.

– Какой я осёл! Это из-за меня мы пропустили мяч! В следующий раз я буду брать с собой крупнокалиберный пулемёт! И прежде, чем бросить мяч, дам пару очередей, чтобы убедиться, что Пуппер не прячется под плащиком, где не положено! Но продолжим! Что у нас там за разборки в центре поля?

Танька Гроттер бросается в самую гущу битвы, туда, где Лиза Зализина сражается за одурительный мяч с Шейхом Спирей, Омлетом и Кэрилин Курло! Эй, Танька, ты чего? За одноочковый мяч соваться в такой гадюшник! Опять же, если речь идёт о самоубийстве, существуют гораздо менее болезненные способы. Танька обыгрывает Спирю, перевертоном отрывается от увязавшегося за ней Омлета и мчится наперерез одурительному мячу. Я вижу точку, в которой их траектории должны пересечься! Кэрилин Курло бросает на Таню свой коронный взгляд. Та, уклоняясь, резко кренится вправо, подставляя под взгляд Курло лишь днище контрабаса. Полировка начинает дымиться. Ещё чуть-чуть, и контрабас вспыхнет, как сухая деревяшка. С другой стороны на Таньку, забыв обо всём на свете, несётся Бедная Лизон. Спорю, что она шепчет: «Ты погубила Ванечку!» Кажется, Лизон решила протаранить Таньку, забыв, что они в одной команде! И как, интересно, Танька собирается выкручиваться?

Что делает Танька? Сумасшедшая! Направляет свой контрабас прямо на Кэрилин Курло. Та продолжает смотреть убийственным взглядом. Третья струна контрабаса лопается. Лак плавится. Ещё немного, и сломается смычок! У Кэрилин от напряжения электризуются и встают дыбом волосы. Прямо Медузия Горгонова, не успевшая расчесать своих змей к завтраку! Танька всё ближе! Лиза Зализина садится Таньке на хвост! Они сближаются! Таньку же расплющит! Но что это? Треск метлы! Одинокое ку-ку! Зализина и Курло врезаются друг в друга! А как же Гроттер? В последний миг она просто скользнула вниз, заставив столкнуться своих неповоротливых соперниц. Царапая друг другу физиономии, эти две особы камнем падают на песок. Снижусь и посмотрю, что и как…

Ягун наклонился вперёд и, придав пылесосу нужное направление, дал газ. Вскоре он завис над полем в десятке метров от Зализиной и Кэрилин Курло.

– Спешу всех обрадовать: они живы! К ним бегут санитарные джинны. Кэрилин Курло, привстав, обводит их милым взглядом. Один из джиннов испаряется с громким хлопком… Блин, Кэрилин, разве так можно? А как же ты с родителями, когда на каникулы приезжаешь? «Мам, можно мне на всю ночь на дискотеку?» – «Надень тёмные очки, дочка! Я хочу пережить свой ответ!..» Вы видели? Яростная Кэрилин хватает запасную метлу и стремительно взлетает. Она не собирается выбывать из игры! Похвально!

Таня не слушала Ягуна. Она редко слышала что-то во время матча. Она жила и дышала игрой. Картины сменялись яркими образами. Даже Зализину и Кэрилин, пытавшихся сшибить её с контрабаса, она восприняла лишь как досадные препятствия, с которыми нужно было что-то сделать – не более. Идея же пронестись между ними и заставить их столкнуться возникла стихийно.

Только поймав одурительный мяч, Таня осознала, что одна из струн контрабаса лопнула. Она поняла это по тому, что контрабас вдруг зарыскал. Она заложила петлю, проверяя, каков он в пилотаже. Полёт стал более жёстким, более рваным, однако манёвренность по большому счёту не утратилась, и это успокоило Таню. Пристегнув мяч, она уклонилась от атаковавшего её Трумэна Душа, на плоском лице которого написано было маниакальное упорство, и помчалась к дракону невидимок.

Тётя Настурция наклонилась к уху Джейн Петушкофф.

– Дарлинг, Гроттер подлетает к Кенг-Кингу… Мы давно этого ждали. Ты всё сделала, как я просила?

Джейн Петушкофф усмехнулась. Её мелкие зубы поблёскивали, как у ласки.

– Я подкупила оборотня. Он две недели подряд принимал облик Таньки и прижигал ноздри Кенг-Кинга раскалённым прутом. Дракон же был прикован цепями и не мог ничего сделать. Не мог даже огнём дохнуть: оборотень надевал на него пламягасительный намордник. Теперь Кинг люто ненавидит Гроттершу! Никакой пощады, никаких ограничений! Он не будет её глотать – разорвёт в клочья и поджарит огнём, пока не испарится её кровь. Наглая дрянь не переживёт этого матча!

Тётя Настурция закатила глаза и выразительно уставилась на рыхлое белёсое облако. По её щеке скатилась и затерялась в складках подбородка мутная слеза.

– Ах, Джейн, жизнь так ужасна! Призываю небеса в свидетели, мы с самой доброй тётей этого не хотели! Но наглая плагиаторская девица не имеет права на существование! Мы только тогда будем спокойны за Гурика, когда её не станет! Мы не убиваем её, мы спасаем нашего бедного заблудшего мальчика! И там, в царстве света и покоя, это поймут! – произнесла она с пафосом.

Делая вид, что плачет, Джейн зевнула в носовой платок.

– Если когда-нибудь, когда я стану женой Гурика, у нас будет девочка, мы можем назвать её Таней. Думаю, сентиментальность Пупочки будет этим вполне утешена, – сказала она с усмешкой.

– ТАНЕЙ? Только через мой труп! – твёрдо заявила тётя Настурция.

Петушкофф скромненько посмотрела на свои ногти. Лицо у неё приняло мечтательное выражение.

– Не говорите так, тётя! Я хочу, чтобы вы были рядом с нами всю жизнь и умерли с Гурием в один день! – сказала она ласково.

Тётя Настурция кисло посмотрела на Джейн.

– Не держи меня за идиотку, дарлинг! Тебе бы хотелось, чтобы этот день наступил сразу после совершеннолетия Гурика! Только тогда ты получишь доступ к его банковским счетам, – сказала она.

Однако Тане Гроттер не суждено было долететь до дракона невидимок. Во всяком случае, сейчас. Внезапно перед носом у неё, кокетливо распахнув плащик, вырос капитан Глинт на длинной встрёпанной метле. По его смуглому небритому лицу, как по проспекту, бродило маньячное выражение.

«Блин, ещё один эксгибиционист!» – буркнула Таня.

В следующий миг она вынуждена была бросить контрабас в сторону, избегая столкновения. Капитан Глинт пронёсся совсем близко и, протянув руку, сдёрнул с крепления на её плече одурительный мяч. Таня осознала это лишь спустя несколько мгновений, когда Глинт вновь скрылся под плащиком.

Приходилось всё начинать сначала.

– Внимание! – завопил Ягун. – Одурительный мяч у Глинта! Мало того! Шейх Спиря, этот супермаркет инстинктов, вырывается вперёд. Он увидел пламягасительный мяч и надеется перехватить его как раз перед трибуной, где сидит Гробыня! При этом он явно что-то декламирует! Ах, Спиря, а ты, однако, поэт! А раз так, запомни: у поэта есть два лютых врага – рифма и смысл… Смотрите, что это? Спиря резко снижается, уступая игровое пространство игрокам более высокого класса!

Новая воздушная дуэль происходит в центре поля, где сошлись на встречных курсах Кэрилин Курло и Демьян Горьянов, тоже погнавшиеся за пламягасительным мячом! Я знал, я предчувствовал эту битву титанов! Горьянов сделал нам всем огромный подарок, не свалившись с пылесоса в самом начале матча. За это наш ему респект и полкило сосисок! Кэрилин Курло вскидывает голову и зыркает на Демьяна страстными тёмными глазами. Пылесос Горьянова швыряет в сторону. Готов поспорить, Кэрилин сглазила обмотку его мотора! Демьян отвечает Кэрилин своим коронным прокисающим взглядом. Я вижу, как лицо Курло раздувает, как от флюса, а на лбу зреет вулканический прыщ. Кэрилин не остаётся в долгу. Ещё один взгляд – и вот уже из пылесоса Горьянова вырывается столб белого дыма, как из подбитого бомбардировщика! Некоторое время Демьян ещё ухитряется удерживать пылесос в горизонтальном полёте, а затем начинает терять высоту. Ещё немного – и Горьянов врежется в песок.

Я вижу на лице у Курло усмешку. Она довольна, очень довольна. Она думает, что победила! Демьян, мы с тобой!.. Сделай же что-нибудь! Молодец! Я верил в твою повышенную вредность! Объясняю для тех, кто не включился. Подбитый Горьянов поднимает голову и с ненавистью смотрит на Кэрилин Курло снизу. В тот же миг метла Кэрилин покрывается зелёной скользкой слизью, сама же Курло внезапно начинает корчиться от рези в животе!.. И вот уже Курло падает вниз и зарывается в песок рядом с Горьяновым. Обоих уносят санитарные джинны! Глазам своим не верю – лёжа на соседних носилках, Кэрилин и Горьянов смотрят друг на друга уже без ненависти! Смотрят так, что из треснувшего пылесоса Демьяна, набитого перхотью барабашек, внезапно вырастает роза! Невероятно! Обоим только и нужно было, что встретить себе подобного! Да, это уже не любовь, это страсть! – воскликнул Ягун.

Русалка Милюля громко высморкалась в платок. Даже она была растрогана.

– Игра продолжается! – затарахтел играющий комментатор. – Шейх Спиря и принц Омлет воспользовались неудачным броском Риты Шито-Крыто, попытавшейся атаковать Кенг-Кинга. Они загоняют перцовый мяч, прижимая его к силовому барьеру! Не хочется восхищаться, но невольно восхищаюсь! Спиря на лету ловко бьёт мяч кулаком и сбивает его с курса прямо в руки к принцу Омлету! Пожалуй, стоит подлететь поближе! Я вижу, как герцог Яичница ухмыляется. Такие злодейские ухмылки возможны только у мастеров по заговорённому пасу! Уж я-то знаю. Я сам в душе такой же злодей, хотя и обаятельный! Хочешь поиграть, Омлетик? Всегда в твоём распоряжении!

Принц Омлет ещё раз ухмыльнулся и, принимая вызов, метнул Ягуну мяч.

Гуллис-дуллис! – еле слышно шепнул он одними губами.

– Ах, мамочка моя бабуся! Что со мной, бедным, будет! Цап-царапс! – парировал Ягун, спокойно и даже с ленцой ловя мяч. В глазах у принца Омлета мелькнула досада, но не только досада… В его взгляде определённо было и торжество.

Одновременно зоркий Ягун увидел, как зрачки Омлета скользнули чуть левее и выше. Он резко повернулся и увидел, что на него безмолвно несётся яростный ковбой Трумэн Душ. Уходить с линии атаки было уже поздно.

Труллис-запуллис! – громко произнёс Ягун и метнул мяч в грудь Душу.

Как Ягун и ожидал, Душ стал притормаживать. Теперь, когда Ягун потерял, по его мнению, мяч, Трумэну не было никакой выгоды его таранить.

– Леос-зафиндилеос! – парировал Душ, отважно позволяя мячу ударить себя в широкую грудь.

В следующий миг мощнейший магический удар сшиб его с метлы. В выпученных глазах Трумэна Душа отразилось безмерное удивление. Леос-зафиндилеос было правильным блокирующим заклинанием от Труллиса-запуллиса. Конечно, наивный Душ не знал, что за мгновение до того, как он схватил мяч, хитрый Ягун поменял заговорённый пас на Фигус-зацапус, так что Леос-зафиндилеос вполне можно было оставить себе на память, чтобы радовать своего дедушку прочным знанием базовой магии.

– Как грустно! Примите мои соболезнования! Рассекая квадратным подбородком воздух, Трумэн Душ зарывается в песочек, опередив свою метлу. Перефразируя Чехова: «Проезжая мимо станции, с головы у Душа слетела шляпа», – прокомментировал Ягун.

Он отвлёкся, наблюдая падение Душа, и сразу пожалел об этом, потому что принц Омлет вновь перехватил перцовый мяч и, не теряя больше времени на Ягуна, устремился к Гоярыну.

Рядом с Гоярыном суетливо метался Кузя Тузиков. Катя Лоткова успокаивала дракона, заставляя его обстреливать приближавшегося Омлета короткими огненными плевками.

Один из плевков опалил принцу Омлету волосы. Омлет скривил угол рта и резко набрал высоту, сделав знак Шейху Спире. Выдернув из-за пазухи красный платок, Шейх помчался к Гоярыну, размахивая им и отвлекая внимание дракона. Тем временем коварный Омлет закутался в невидимый плащ и, внезапно возникнув рядом с головой Гоярына, метнул мяч. Но не в открывающуюся для вдоха пасть дракона, а… в Катю Лоткову, рассчитав всё так, чтобы от её тела мяч отскочил в пасть не ожидавшему этого Гоярыну. При этом Омлет насмешливо оглянулся на Ягуна, который уже мчался на помощь Кате, но не успевал, так как О-Фея-Ли-Я трелями своей флейты замедляла его пылесос.

Фигус-зацапус! – произнёс Омлет и тотчас в полёте дважды изменил заклинание.

У Кати не было ни единого шанса. В последний миг она отчаянно попыталась прикрыть своим телом пасть Гоярына, но не сумела сделать и это. Мяч, усиленный тройной сменой заклинаний и приобретший от этого чудовищный магический потенциал, сшиб её с пылесоса и отскочил прямо в пасть дракону, которая моментально окуталась дымом.

– 7:0! – взревели магфордские трибуны.

Тётя Настурция и Джейн Петушкофф обменялись довольными взглядами. Тренер невидимок на радостях три раза поцеловал свой талисман-вуду, который во время матча, не отпуская, сжимал в ладони. Тиштря ехидно захихикал и подмигнул своим безмолвным жёнам. Малютка Клоппик поспешно стаскивал с ноги у Гломова второй башмак – первый только что испепелил боевой искрой один из магнетизёров. Произошло это после неудачной попытки Клоппика подбить ботинком тётю Настурцию, которую, к сожалению, хорошо охраняли.

– Скверно! Мы пропустили два мяча, а сами не забили ни одного! Не пойму я, что происходит с Танькой, – сказала Склепова.

Но Ягун ничего этого уже не видел.

– Катька! Катька! Неее-еет! – крикнул он и на пылесосе помчался вниз, пытаясь перехватить камнем падавшую Лоткову. Он видел, что она от удара потеряла сознание и не успела произнести подстраховочное заклинание. Ягун почти поймал её, но О-Фея-Ли-Я ещё раз скромненько подула в свою флейту. Пылесос Ягуна чихнул и дёрнулся. Руки играющего комментатора зачерпнули пустоту. Он опоздал. Катя лежала неподвижно, с неестественно вывернутой рукой. Её красивое лицо было залито кровью. Даже санитары мешкали почему-то подходить к ней.

– БАМ! Как неаккуратно! – ехидно сказал принц Омлет.

Ягун спрыгнул с пылесоса и, бросившись на колени, стал слушать её сердце. Видимо, сердце всё же билось, но, когда Ягун вскочил, всё ухо и щека у него были в крови. Не замечая этого, Ягун страшно закричал на джиннов с носилками и заставил их унести Катю с поля. Вокруг носилок с причитаниями металась Недолеченная Дама и несла всякую чушь о загробном мире. Наконец она немного опомнилась, пришла в себя и принялась усаживать Ягуна на пылесос, обещая присмотреть за Лотковой.

– У неё перелом руки и сотрясение мозга! У меня такое было ещё при жизни. Поверь, Ягунчик, это ерунда. Если я потом и умерла, то исключительно от лечения! Мне не стоило принимать ртутные капли вместе с бромом! А тут ещё моя горничная вздумала обтирать меня спиртом рядом с пылающей свечой! – успокаивала она Ягуна, витая рядом с ним прозрачной тенью.

Ягун, как слепой и глухой, шагнул к своему пылесосу. Уже взлетая, он отстегнул серебряный рупор комментатора и бросил его оказавшейся поблизости Ритке Шито-Крыто.

– А ты? – удивилась Ритка, ловя рупор.

– У меня личная встреча, – отвечал Ягун.

Он отыскал взглядом принца Омлета и устремился… нет, не к нему… к Тане.

– Где одурительный мяч? – крикнул он.

– У Глинта. Никак не могу отнять. Он под невидимым плащом всё время скрывается.

– Раздобудь мне его, срочно! Очень прошу! – хрипло сказал Ягун.

– Глинта?

– Мяч!

Быстро взглянув на него, Таня поняла, что отговаривать внука Ягге бесполезно. Она оглядела поле и, заметив мелькнувшего в дальнем углу поля Глинта, на контрабасе устремилась к нему. Ягун мчался чуть ниже, отставая самое большее на несколько метров. Хитрый Глинт вновь исчез, но теперь Тане казалось, что она может предсказать направление его полёта. С одной стороны путь Глинту преграждал барьер. Туда он не сунется. Навстречу он тоже не полетит, чтобы не рисковать мячом. Значит, остаётся два пути – вверх и вниз, но внизу Ягун, значит, более вероятно, что Глинт попытается пронестись у неё над головой.

Вспомнив старое народное средство, которое применял Соловей О.Разбойник, она протёрла глаза фигой и, вскинув голову, внезапно увидела совсем близко мелькнувший нечёткий силуэт. Заложив вираж, который её саму испугал своей непредсказуемостью, Таня понеслась за Глинтом и вцепилась рукой в пристёгнутый к его руке мяч. Глинт, заметив, что что-то неладно, резко повернулся и замахнулся на Таню, стараясь выбить у неё из руки смычок. Она увидела на его лице нехороший оскал. Глеб Бейбарсов поднял бамбуковую тросточку. Таня не поняла, что именно он сделал, но метла Глинта треснула с тем звуком, с которым трескается сухая кость. Глинт стал стремительно падать.

Одурительный мяч, который Таня упорно не отпускала, прыгнул к ней в руку, и она быстрым броском переправила его Ягуну.

– Да, ситуация швах! Матч всё больше превращается в магладиаторские бои! – входя в комментаторскую роль, констатировала Ритка Шито-Крыто. – Нехорошие невидимки закатили нашему дракону два мяча – перцовый и чихательный! Ещё три мяча пока в игре, и с одним из них Баб-Ягун теперь мчится на принца Омлета. Ничего себе дела – с мячами уже атакуют игроков, а не драконов! Шейх Спиря пытается преградить Ягуну дорогу, но, посмотрев на него, отодвигается в сторону. Мудрое решение, должна признать. Лучше вовремя сделать вид, что ты занят, чем потом долго лежать в гипсе… Прилипшая улыбочка мигом исчезает с губ принца Омлета.

Ягун размахивается и ещё издали бросает мяч. Мяч летит через добрую треть поля, мимо Адмирала Жульсона, Гулькинд-Носа, Пуппера, но никто, даже Пуппер, благоразумно не пытается перехватить его. В полёте мяч набирает чудовищную скорость – я даже не знаю, сколько заклинаний заговорённого паса Ягун поменял в воздухе, но уж никак не менее десятка… Принц Омлет самонадеянно кидается наперерез мячу, пытается подзеркалить, угадать, произнести заклинание двойного отвода… Бесполезно! Мяч, разогнавшийся до скорости пушечного ядра, сшибает Омлета с метлы. Удар такой силы, что Омлета добрый десяток метров проносит по воздуху. И лишь затем он начинает падать! Но Ягуну и этого мало! Его жажда мести не утолена! Одурительный мяч вновь отскакивает к нему в руки, и с криком «За Катю!» он атакует уже летящего вниз принца Омлета заговорённым пасом!.. Да уж, теперь принц Омлет точно стал герцогом Всмятку! Едва он падает, к нему сразу бросается десяток санитаров и двое магнетизёров тёти Настурции. Бедный принц долго не сядет на престол. Теперь он всегда будет помнить Катю Лоткову…

Ритка Шито-Крыто удивлённо замолчала и осмотрелась:

– Но что это? Игра остановлена! Уцелевший арбитр что-то кричит судьям! Кажется, он требует назначить штрафной дракону Тибидохса. Добивать падающего противника заговорёнными мячами запрещено правилами драконбола, а Ягун их нарушил! Один из арбитров подлетает к судейской трибуне и начинает что-то оживлённо доказывать. Бессмертник Кощеев, Тиштря и Графин Калиостров ведут себя на удивление тихо и скромно. У меня создаётся впечатление, что они колеблются. Графин то и дело поглядывает себе под ноги… Кощеев и Тиштря тоже мнутся, словно им чертовски неуютно. Трибуны с болельщиками из Магфорда шумят, то и дело громко упоминая какой-то суп! Ах да, это же по-английски мыло!.. Однако арбитр не отстаёт и штрафной всё же назначен. Для штрафного выбирается пламягасительный мяч. Пробить его берётся Бэд-Фэт-Рэт. Заклинанием Гоярына заставляют распахнуть пасть… Бедный Гоярын, у него больше нет Кати Лотковой. А от Кузи Тузикова проку мало. Баб-Ягун хватается за голову… Он сообразил уже, что наделал. Бэд-Фэт-Рэт размахивается, разгоняется, насмешливо косится на тибидохские трибуны – и вот уже метко пущенный пламягасительный мяч взрывается в пасти у Гоярына! Какое унижение! Счёт 10:0 в пользу невидимок. В игре остались только два мяча – одурительный и обездвиживающий.

Болельщики Магфорда радостно загалдели. 10:0! Более унизительного счёта в природе просто не существовало. Лицо тёти Настурции приняло презрительное и брезгливое выражение. На перетяжках магфордских болельщиков стали вспыхивать обидные и насмешливые слова, и даже приунывший малютка Клоппик ничего не делал уже, чтобы они исчезли. Все были подавлены.

– Команда Тибидохса проигрывает, унизительно спускает паруса. А всё из-за меня! – убито сказал Тане Ягун.

– Ничего, в игре ещё два мяча. А с Омлетом ты поступил правильно. Он просто сволочь. Его стоило проучить, даже если мы и проиграем… – утешила его Таня. Она подумала, разбираясь в себе, и добавила: – Только проигрывать мы не собираемся… Точнее, я не собираюсь встречать наш проигрыш живой и на поле. Лучше будет, если я узнаю обо всём в магпункте.

– Аналогично! – сказал Ягун. – Я давно заметил, что когда человек в драке не боится за свои кости, то почему-то за свои кости начинают сильно бояться те, с кем он дерётся… К тому же в магпункте я встречусь с Лотковой… Только вот беда – без моей бабуси магпункт не магпункт, а так себе…

В глазах у Ягуна блеснули слёзы.

Едва дождавшись, пока арбитр даст сигнал к продолжению матча, он ринулся вперёд, стремясь перехватить одурительный мяч прежде, чем это сделает Гурий Пуппер. И Ягун успел, хотя реактивной струёй его буквально вжало в пылесос. Пуппер, запахнувшись в плащ, упорно сел ему на хвост. Ягун, догадываясь об этом, сильно газанул, высоко вскинув насадку на трубе. Раскалённой струёй русалочьей чешуи Пупперу прожгло невидимый плащ. Гурий сорвал его и решительно отбросил, продолжая погоню. Трибуны болельщиков Магфорда рукоплескали поступку своего кумира.

Таня устремилась за последним, самым сложным и важным мячом – обездвиживающим. Она была не одинока в своём стремлении завладеть им. За тем же мячом гнались Шейх Спиря, Гулькинд-Нос и Адмирал Жульсон. Одна против троих. Что ж, это уже интересно! На мужское благородство рассчитывать не приходилось. Джентльменом в этой троице был только Шейх Спиря, да и то пока в нём не начинала закипать горячая кровь пустыни. Гулькинд же Нос и Адмирал Жульсон были типичные отморозки в духе недавно нырнувшего в песочек принца Омлета.

Тем временем Ягун решительно атаковал Кенг-Кинга. Приходилось делать это в лоб, без прикрытия. Маневрировать было невозможно. Ягун реально понимал, что его единственное преимущество перед Пуппером – скорость. Как только он попытается сделать перевертон или бочку – Пуппер мгновенно подрежет его на своей вёрткой гоночной метле.

Возле огромного, с каждым мигом растущего Кенг-Кинга суетилась маленькая фигурка О-Феи-Ли-И. Она была как коварный пушкарь, который с запалом в руке, забив в пушку картечь, спокойно ждёт, пока казацкая лава войдёт в зону максимального поражения. Ягун видел, что О-Фея-Ли-Я успокаивает Кенг-Кинга и тот терпеливо ожидает его, Ягуна.

«Чудно… Значит, малыш бабахает по команде? Умница, хороший мальчик! Теперь я хотя бы знаю, когда из меня будут делать шашлык!» – подумал Ягун, с неменьшим вниманием, чем за Кенг-Кингом, начиная наблюдать за О-Фее-Ли-Ей.

Он был уже в двух десятках метров от Кенг-Кинга, когда О-Фея-Ли-Я поднесла флейту к губам.

«Вот он, сигнал дракону! Пора!» – понял Ягун и, ощущая за плечами дыхание Пуппера, стремительно бросил пылесос в вертикальный полёт. Это был убийственный вираж. Ягуна вжало в пылесос. Но всё равно он успел лишь отчасти. Пламя, вырвавшееся из распахнутой пасти Кенг-Кинга, было испепеляющим. Из центра огня Ягун вышел, но край пламени всё же лизнул днище пылесоса, чудом пощадив его ноги.

Не расставаясь с мячом, Ягун продолжал набирать высоту. Пылесос, только что принявший струю драконьего огня, пылал. Хуже того – пылал не снаружи, а изнутри. Дыма Ягун не видел, но чувствовал, как корпус пылесоса раскаляется. Русалочья чешуя и перхоть барабашек сами по себе гремучая смесь – Ягун же добавил туда немало других, далеко не невинных составляющих. Некоторые из них, вроде желудочного сока аспида, были даже запрещены правилами.

«Если я сейчас сильно газану – пылесос разорвёт. Если же не газану, Кенг-Кинг умчится, а пылесос всё равно рухнет, хотя и без спецэффектов. Итак, выбор: красивый финал или бесславная старость?» – торопливо соображал Ягун, видя, что дракон проносится как раз под ним.

И Ягун выбрал. Выбрал, стоило ему представить бабусю и Катю Лоткову. Он вдавил газ и, не обращая внимания на раскалившуюся машину, резко спикировал на Кенг-Кинга. В баке пылесоса что-то забурлило, пробку бака сорвало… Только бы успеть!

– Почём одурительные мячики для народа? Ура, за Буян! Бойся, ящерица, психи атакуют! – завопил Ягун и, подбадривая себя, дожал газ до упора.

– Нет, вы это видели? – охала Ритка Шито-Крыто. – Ягун ведёт дымящийся пылесос на таран! Вот уж где хроника подбитого бомбардировщика! С ума можно сойти! Он вскакивает на пылесос и прыгает с подбитого пылесоса на спину Кенг-Кингу! Пылесос взрывается. Одна только хромированная труба в относительной целости и сохранности торчит посреди поля как памятник погибшим пилотам. Я теряю Ягуна из виду… Неужели его задело взрывной волной и сбросило с дракона? Нет, Ягунчика просто заслонил крылом Кенг-Кинг… Ягун ползёт по спине дракона, цепляясь за выступы серебристой чешуи, ползёт рядом с гребнем треугольных пластин, между кожистых крыльев Кенг-Кинга… Мяч пристёгнут у него к предплечью…

О-Фея-Ли-Я пытается сбросить его трелями своей флейты, однако почему-то ничего не происходит. А, я поняла! Пока Ягун на спине у Кенг-Кинга, тело дракона экранирует атакующую магию! Чего бы стоили драконы, если бы их можно было сшибить с крыла какой-то флейтой… О-Фея-Ли-Я в гневе ударяет флейтой себя по колену и что-то кричит капитану Глинту. Тот пытается набрать высоту и спикировать на Ягуна сверху, но ему мешают завихрения воздуха от драконьих крыльев. Ягун ползёт уже по шее Кенг-Кинга. Его едва не сбрасывает встречным ветром. Дракон, ощутив неладное, бросается из стороны в сторону, желая скинуть Ягунчика. Однако вместо этого он цепляет крылом капитана Глинта!.. Даже не знаю, как это описать… Вы когда-нибудь видели подачу в большом теннисе? Как после этого летит мяч? Вот и отлично! А теперь представьте, что ракетка – это крыло дракона, а мяч – капитан Глинт, который только что мило размазался по силовому барьеру… А что же Ягун? Он вцепился в шею Кенг-Кингу руками и ногами и терпеливо ждёт, пока дракон выдохнется и перестанет метаться. И вот оно – свершилось! Ягун делает последний рывок и, не дожидаясь, пока Кенг-Кинг распахнёт пасть, проталкивает мяч ему в ноздрю. О-Фея-Ли-Я пытается скинуть Ягуна с шеи Кенг-Кинга и с ненавистью колотит его своей флейтой…

Шито-Крыто подпрыгнула на своей гитаре с прицепом.

– АППППЧЧЧ! Кенг-Кинг оглушительно чихает! Магия одурительного мяча срабатывает! Мощным чихом Ягуна срывает с драконьей шеи, однако он ухитряется ухватиться за ногу О-Феи-Ли-И и летит вместе с ней, как Руслан на бороде Черномора! О-Фея-Ли-Я пытается пнуть его, но поздно: Ягунчик уже перебрался на её метлу… Не слышу, что он ей говорит, но, судя по его ухмыляющейся физиономии, что-то вроде: «Эй, таксист, едем кутить!» И опять О-Фея-Ли-Я не может его сглазить, потому что Ягун обхватил её руками. Сглазив его, она автоматом сглазит и себя, и Ягун отлично это знает. Он легонько касается плеча вопящей О-Феи-Ли-И и кивает ей на Кенг-Кинга… После одурительного мяча тот явно не в себе и теперь пытается схрумкать свою любимую защитницу. О-Фея-Ли-Я, продолжая голосить, вынуждена срочно удирать на метле от родного дракона, унося с собой хихикающего Ягуна, который посылает болельщикам Магфорда воздушные поцелуйчики. Однако оставим Ягунчика вместе с его новой, психически неуравновешенной девушкой… Подведём итог этого эпизода. Итак, что мы имеем?.. Кучу выбывших из строя игроков, счёт 10:1, погасшего, проперчённого и чихающего Гоярына и слегка офигевшего после завтрака одурительным мячом Кенг-Кинга. И ещё один-единственный оставшийся в игре обездвиживающий мяч… Учитывая, что цена мяча десять очков, теперь он должен решить судьбу игры.

Трибуны возбуждённо зашумели. Магфордский сектор ощутимо помрачнел. Малютка Клоппик на радостях поразил летающим ботинком Гломова ещё парочку фанов Пуппера. Джейн Петушкофф открыла пудреницу и посмотрела на своё отражение взглядом василиска. Тётя Настурция закатила глаза к тучкам. «О небо! – взмолилась она. – Если ты ценишь мои добродетели, мою душу, мои пролитые в подушку слёзы, мои страдания от пережаренной яичницы – подари мне лишь одно! Голову Гроттерши!»

Графин Калиостров торопливо перелистывал расширенный справочник драконбольных правил. Он пытался найти хотя бы один параграф, позволявший объявить мяч Ягуна недействительным, но увы… Всё было по правилам. Мяч через ноздрю считался вполне законным. Как оказалось, карабкаться по драконьей спине тоже не возбранялось. Впервые данный способ заброса был применён в 1459 году Эдвигом Кровавым, нападающим сборной теней, и с тех пор применялся довольно регулярно. Пойти же на фальсификацию судьям мешало дымящееся ядро Клоппика, будь неладен этот малютка.

– Ну как, ничего? – кривя край рта, спросил Бессмертник Кощеев.

– Ни одной зацепки. Этот способ использовали ещё тени! – пискливо пожаловался Калиостров.

– А, тени! Лично я не удивлён. Это та самая сборная, которая в полном составе погибла в полуфинале после неудачного столкновения с саламандровым драконом, – вспомнил Тиштря.

– А кто был судьёй на том матче? Не ты, Тиштря? У кого хватило ума выпустить на поле дракона этой породы? – удивился Графин Калиостров.

Тиштря очень возмутился и заявил, что он тут ни при чём. Он тренер, стал судьёй недавно и не собирается брать на себя чужие ошибки. Бессмертник Кощеев кашлянул в кулак. Саламандрового дракона подсунул теням он, но не собирался об этом распространяться.

Обездвиживающий мяч уходил короткими рывками, то и дело меняя направление. Таня отметила, что даже для обездвиживающего мяча он был непривычно резвым. Либо кто-то из зрителей намеренно его сглазил (учитывая собравшуюся публику, это было более чем вероятно), либо при изготовлении домовые переборщили с магией. Такое тоже нередко случалось.

Гулькинд-Нос, Шейх Спиря и Адмирал Жульсон атаковали мяч, пытаясь окружить и отсечь его со всех сторон, однако мяч, шутя, уклонялся, перемещаясь быстрыми челночными движениями.

Таня дождалась, пока Шейх Спиря в очередной раз промахнётся, и сразу ринулась вслед за ним. Она стремилась подгадать момент, когда магический мяч, следуя своей тактике, вернётся на ту же точку пространства. Это оказалось нелегко. Контрабас с лопнувшей струной слушался её, но не слишком охотно. Тане казалось, что контрабас сердится на неё за обрыв струны. В первый раз Таня промахнулась, однако тут же развернула инструмент. Во второй раз её ладонь, устремившаяся в пустоту почти наудачу, внезапно ощутила тугой тёплый бок мяча, в котором упруго пульсировала магия.

Гулькинд-Нос и Шейх Спиря гневно ринулись на неё почти одновременно. Тане, вдобавок обнаружившей, что снизу к ней мчится Адмирал Жульсон, пришлось выткать в солнечном свете, пронизывающем прохладный воздух, несколько пируэтов. Гулькинда-Носа, пытавшегося подрезать Таню и раздробить днище контрабаса краем своей метлы, снёс Глеб Бейбарсов, подстраховавший Таню сверху. Его атакующая ступа штопором ввинтилась в плащ хитроумного англичанина. Не решаясь убрать Бейбарсова с поля, Бессмертник Кощеев грустно показал сам себе мерцающую карточку, полюбовался на неё и убрал в карман.

– Ничего! Потерпите немного! Уже очень скоро Тибидохса не будет… Эта мерзкая независимая шарашка доживает последние часы! – прошипел он.

Оторвавшись от погони, Таня устремилась в атаку на Кенг-Кинга. Ветер запел у неё в ушах.

Тётя Настурция достала траурный креп и решительно приколола его к шляпе.

– Это по Таньке Гроттер! Кенгуша её прикончит! – сказала она.

– Вам её не жалко? – спросила Джейн Петушкофф. Спросила скорее на автомате, поскольку сама придерживалась взглядов, что жалко только у пчёлки.

Тётя Настурция пошевелила пальцами.

– Не то чтобы мне жалко было эту особу… Для меня траур – это состояние души. Когда умер мой муж, директор завода бензопил и совладелец музея антикварных лобзиков, я рыдала минут пятнадцать, и только Гурик не проронил ни слезинки. Гурий терпеть не мог дядю Тёрнера после одного случая. Тёрнер случайно включил микроволновку, когда там гнездилась сова Гурика. Тёрнер потом долго извинялся, однако Гурий был неумолим. Так и не простил его. Мы ссорились с Гуриком всю обратную дорогу с кладбища. Мне пришлось даже заехать в магазин и побродить там часик-другой, чтобы немного развеяться, – сказала она.

Мадемуазель Петушкофф сладко улыбнулась.

– Не перестаю удивляться вашей мудрости! Позвольте, я буду звать вас «мама»! – сказала она, истекая лестью, как клеем.

Тётя Настурция погрозила ей пальцем.

– Не спеши, дорогая! Мы с самой доброй тётей ещё не определились на твой счёт! Не проверили всю твою родословную… Да и вообще русская невеста сугубо прихоть Гурия. Я бы предпочла англичаночку, которая умеет готовить пудинг и вышивать крестиком, а не только тратить деньги.

«А тётка-то у Пуппера прожжённая! На ней прям копирайта некуда поставить! Такую непросто будет облапошить!» – с раздражением решила про себя Петушкофф.

– Так-то, милочка! Бережливость и ещё раз бережливость! На этом мы стояли, стоим и прыгать будем! – повторила тётя Настурция, похлопав сидящего у неё на плече гнома по толстой икре. Гном кивнул и захрустел поджаренными до корочки дождевыми червями. Как известно, дождевые черви – любимая пища гномов, наряду с крысиными лапками.

Петушкофф и на этот раз из осторожности промолчала, про себя подумав, что глупо быть скрягой, который всю жизнь копит деньги для того лишь, чтобы их, снисходительно посмеиваясь, истратили его менее бережливые потомки.

Тем временем Таня готовилась атаковать Кенг-Кинга, который, на её взгляд, вёл себя странно. Действие одурительного мяча, на которое она очень надеялась, закончилось, едва Кенг-Кинг увидел её. Зрачки дракона сузились. Взгляд стал пустым и сосредоточенным. Это были верные признаки ярости. Таня даже обернулась – уж не летит ли за ней Гоярын? Нет, Гоярын спокойно и плавно планировал на другом конце поля. Значит, ярость Кинга явно была вызвана не присутствием другого дракона.

Интуиция – первое чувство, которое начинают развивать в каждом способном маге. Недаром все преподы любят повторять фразу Аскольда Великого, Третьего князя Чар, сказавшего: «Белый маг, не доверяющий своей интуиции, живёт до первой встречи с тёмным магом».

Вот и теперь интуиция подсказывала Тане, что с Кенг-Кингом что-то неладно, что надо разворачивать контрабас. Однако в данном случае Таня наступила своей интуиции на горло. Главный мяч игры в её руках, а раз так, то лучше погибнуть, чем отказаться от шанса.

«Нельзя топтать свою удачу, или твоя удача начнёт топтать тебя», – пробурчала Танька себе под нос и, пригнувшись к контрабасу, атаковала Кенг-Кинга по дуге. Манёвр заключался в том, чтобы заставить его выдохнуть пламя издали. А когда дракон промахнётся, сильно и точно бросить мяч.

Однако Таня не учла, что её контрабас, повреждённый магией Кэрилин Курло, уже не так повинуется ей, как прежде. Оттолкнувшись крыльями от упругого воздуха, Кенг-Кинг распахнул пасть и выдохнул струю огня. Это была не просто струя пламени или дальние огненные плевки, по яркости которых знатоки определяли, сколько ртути дали дракону перед матчем и не добавляли ли к ртути запретную серу. Это был огненный вал – сама смерть, ослепившая даже зрителей, не успевших прищуриться. Английский дракон не просто дышал огнём, он испепелял, он убивал… Поняв это, Таня попыталась увеличить скорость, но контрабас тормозил, и она опоздала. Хотя самое сильное пламя прошло гораздо ниже, его край обжёг Тане руку от локтя и до плеча. Комбинезон в этом месте вмиг прогорел и свернулся. Не помогла даже патентованная противоожоговая мазь Ягуна, которую тот, разочаровавшись в каталогах, величайшими трудами доставал у какой-то лысегорской ведьмы, приторговывавшей запретными штучками.

Таня схватилась за мяч, намереваясь швырнуть его в драконью пасть, с шипением втягивающую воздух для нового огненного залпа, но едва не потеряла сознание от боли. Нечего было и думать о том, чтобы бросить мяч. А раз так – приходилось сближаться, сближаться, даже зная, что расстояние слишком велико. Она успевает разве что на раздачу бесплатных могильных плит. Другими словами, она войдёт в зону точного броска левой рукой лишь тогда, когда пасть Кенг-Кинга, захлопнувшись, вновь будет готова к огнеметанию.

Заблокировав боль заклинанием Болеус обуздатус, Таня ринулась на Кенг-Кинга уже в лоб. Это было безумие, но безумие, не лишённое искры гениальности. Разъярённые драконы – существа довольно предсказуемые. На дальних дистанциях они предпочитают испепелять врага огнём, на ближних же используют зубы, крылья и хвост. Когда Кенг-Кинг распахнёт пасть, чтобы проглотить её, он получит в подарок отличный обездвиживающий мяч, слегка прокопчённый пламенем, но не утративший своих магических свойств.

Однако Таня не рассчитывала, что Кенг-Кинг окажется таким стремительным. Вместо того чтобы остаться на месте, он рванул ей навстречу, и их сближение произошло куда быстрее, чем она была к нему готова.

Чешуйчатая голова с пылающими глазами пронеслась совсем рядом. Таня едва успела уйти от прямого столкновения, которое раскололо бы её контрабас. Однако дракон всё же задел её крылом и выбил у неё смычок. Удержать его было невозможно. С равным успехом можно было удержать во рту зажжённую сигарету, сиганув с ней с Ниагарского водопада. Таня увидела лишь, как тёмный штрих смычка мелькнул где-то внизу. Контрабас, оказавшийся неуправляемым, перешёл в свободное падение.

В следующий миг, не понимая, как она там оказалась, Таня повисла на драконьей морде, вцепившись руками Кенг-Кингу в ноздри. На неё дохнуло жарким серным дымом. Кенг-Кинг яростно тряс головой, пытаясь сбросить её. К счастью, у него были слишком короткие лапы, чтобы он мог достать ими до морды. Таня клещом висела на нём, коленями упираясь в складки его губ. Вокруг мелькали и смазывались клочки неба и серебристые пятна чешуи. Горячий пар из драконьих ноздрей обжигал ей пальцы. Она сама не понимала, как держится, но понимала, что должна держаться. Пока она держится – она живёт.

– Кенг-Кинг не собирается глотать Гроттер. По всем признакам, он хочет её разодрать. Должно быть, мама учила его, что мелко пережёванная пища лучше усваивается организмом. Бедная Танька еле держится. Она даже не может отцепить мяч от предплечья, чтобы его бросить, – деловито, с полнейшим хладнокровием сообщала Рита Шито-Крыто. – Бейбарсов пытается отвлечь его магическими ударами своей бамбуковой трости, но дракон есть дракон – его удочкой не испугаешь, даже если и усилить её магией сотни костей и черепов. Забыв про трость, Бейбарсов атакует Кенг-Кинга на ступе, но его отбрасывают воздушные вихри от драконьих крыльев.

На трибунах повисла мёртвая тишина. То, что происходило, было уже не игрой. Одно живое существо пыталось сохранить жизнь, а другое – отнять эту жизнь.

– Он откусит ей голову, – сказала тётя Настурция.

– Нет, мама, ногу! – заметила Джейн Петушкофф.

– Тебе бы только поспорить! И не называй меня мама! Я такая же мама тебе, как Кощееву! – возмутилась тётя Настурция.

– Хорошо, мама. Я не буду спорить с вами, мама. Только он откусит ей вначале ногу, а потом уже голову, – возразила Джейн. Тётя Настурция взглянула на русскую нахалку с большим раздражением и поджала губы.

Кенг-Кинг придумал наконец, как ему уничтожить ненавистную девчонку, висевшую у него на морде. Он низко опустил голову на длинной шее, а затем резко вскинул её, сделав движение точно хлыстом. Тут удержаться было уже невозможно. Таню подбросило на добрый десяток метров вверх, а затем она стала падать в распахнутую драконью пасть, видя его красные, похожие на сердце гланды и тёмный провал горла.

Это был конец…

Но тут, когда пасть дракона почти сомкнулась, сбоку мелькнуло что-то тёмное. Пуппер… Его метла, встретившись с языком дракона, изменила направление и встала в распор, мешая Кенг-Кингу захлопнуть пасть и причиняя ему боль.

Кенг яростно заревел, оглушая их. Таня увидела, что пасть дракона смыкается. Из рассечённого нёба их заливало едкой драконьей кровью. По древку метлы прошла трещина. Не дожидаясь, пока метла сломается, Пуппер схватил Таню и вместе с ней выпрыгнул из драконьей пасти. Некоторое время они летели, кувыркаясь в воздушных потоках, а затем над ними с сухим хлопком раскрылся платок-парашют.

– О, это отличный английский кволити! Выдержит нас двоих! – важно закатывая глаза, сказал Гурий. Он и сейчас ухитрялся сохранять своё знаменитое хладнокровие.

Прямо над ними полыхнула ослепительная розовая вспышка. Даже здесь, полусотней метров ниже, они ощутили тугой толчок сонной магии. Вскинув головы, они увидели, как Кенг-Кинг, закрывая глаза, планирует на песочек.

– 11:10! Мы сделали Магфорд, Танька их сделала! Я её обожаю! – завопил Ягун, подпрыгивая на метле и обнимая О-Фею-Ли-Ю.

О-Фея-Ли-Я, поневоле смирившаяся с его присутствием, озабоченно потрогала пальцем оглушённое криком Ягуна ухо.

– Тань, что это было? – изумлённо спросил Пуппер.

– Обездвиживающий мяч, – с трудом понимая ещё, что произошло, произнесла Таня.

Обездвиживающий мяч, выпущенный Таней из руки, когда она была ещё в пасти Кенг-Кинга, некоторое время помедлил, поразмыслил, а затем, как шар в боулинге, неторопливо скатился по языку в драконье горло.

Пуппер вздохнул, но тотчас взял себя в руки.

– Что ж, Таня… Ви сражаться как лев. Мы сражаться как тигр. Это был хороший спортивный игра. А в качестве поздравлений я осмелюсь сделать всего один кис! Если мой кис тебе неприятен, заранее прошу извинений! – сказал он.

И пока Таня заторможенно соображала, кто такой кис и не собирается ли Пуппер подарить ей котёнка, Гурий быстро поцеловал её в подбородок около рта. Один раз, потом второй и третий. Учитывая, что он продолжал держать Таню, планируя с ней на парашюте, увернуться было невозможно.

– Это был не один кис! Это быль три кис! Я обмануль! Я ужасный преступник! Теперь я буду несчастен весь свой лайф! – убито сказал Пуппер.

Джейн Петушкофф, пропустившая момент, когда Пуппер спикировал в пасть Кенг-Кингу, направила на Гурия бинокль как раз во время третьего поцелуя. Она завизжала, как раненая гарпия, и, не в силах помешать, вдребезги разбила бинокль о силовой барьер.

– Она с Пуппером! Это всё ты, старая выдра! Твои планы! – забыв всё на свете, закричала она на тётю Настурцию.

К Бессмертнику Кощееву подбежал тренер невидимок.

– Слышите, как беснуются трибуны? Эти чёртовы русские задрали носы! Последний мяч нельзя засчитывать!

Кощеев покосился на продолжавшее дымиться ядро и успокаивающе похлопал тренера англичан по животу.

– Будьте реалистом, друг мой! Мяч мы отменить можем, но вашего дрыхнущего дракона мы отменить не в состоянии. Пускай глупые подростки немного порадуются своей победе. Вскоре, открою вам тайну, все забудут о поражении Магфорда, ибо мир потрясут куда более громкие события…

И, сразу потеряв интерес к негодующему англичанину, Кощеев повернулся к сопровождавшим его юношам с колючими глазами.

– Срочно подать мне скелет моего вороного коня!.. Я вылетаю в штаб маготворцев-вуду… Рыжий, свяжись с капитаном «Крошки Цахеса». Пусть поднимают истлевшие паруса и готовят склепы-истребители. Вскоре я покажу Тибидохсу, что такое новая власть!

Прошипев это, Кощеев покинул судейскую скамью и стремительно, цепляя за колени тех, кто не успел встать или отодвинуться, направился к выходу. Спеша покинуть стадион, Бессмертник не замечал, что за ним давно наблюдают выцветшие, с блёклыми, какими-то вытертыми зрачками глаза. Глаза эти принадлежали высокому худому мужчине, с кожей, белой до голубизны и безжизненной, как мелованная бумага. Возможно, это обратило бы на себя внимание окружающих, если бы его лицо и фигура не были скрыты плащом с капюшоном. Неизвестный распространял сильный запах одеколона «Магическая свежесть», лучшего, самого дорогого и самого приятного одеколона из существующих, но всё равно почему-то его соседи – мирные простоватые маги из бельгийской деревушки – морщились в неясной тревоге и отодвигались, словно одеколон не мог перебить другой, более сильный запах.

Единственный из всех болельщиков бледный мужчина наблюдал за матчем без всякого интереса. Он зябко ёжился, и, казалось, ему было безразлично, что происходит на поле. Зато к разговорам Бессмертника мужчина прислушивался очень внимательно.

Едва Бессмертник ушёл, как мужчина встал и быстро выскользнул наружу через проход соседнего сектора. Вскоре Грааль Гардарика сработала дважды, почти без перерыва, на что в суете и выкриках, которые обычно бывают после матча, никто не обратил внимания.

Глава 12
БИЛЕТ В ТАРТАР

Наутро после сенсационного матча невидимки собрались улетать в Магфорд. Тётя Настурция и Джейн Петушкофф ни на метр не отпускали от себя Гурия. Даже когда Пуппер просто пытался почесать нос, обе вздрагивали, пытаясь сообразить, не является ли это условным сигналом Тане или не хочет ли он, скажем, передать записку? Прун с Гореанной, получившие хорошую взбучку, вцепились в свои сглаздаматы и выцеливали всё, что движется. Не целились они лишь в Глеба Бейбарсова и малютку Клоппика, так как боялись обоих до потери пульса.

– Тань, до встречи в Магфорде! – жизнерадостно крикнул ей Гурий. Таня так и не поняла, дразнил ли он тётю и Джейн, либо просто понял, что иначе им не поговорить.

– До встречи! – крикнула она в ответ.

Тётя Настурция позеленела.

– Никогда! Слышишь, Гурий, никогда! Как только нога этой лимитчицы ступит на английскую землю, моя нога ступит в гроб! – хрипло сказала она.

– Мне будет вас ужасно не хватать, тётя, – пожав плечами, вежливо произнёс Пуппер.

Гробыня Склепова хихикнула. Она, как никто, умела оценить культурные формы хамства. Графин Калиостров поманил к себе Гробыню и, когда она подошла, наклонился к ней.

– Как там наш дорогой академик Сарданапал? Нашёл клад Али-Бабы? – спросил он.

Выражение лица у него было самое глумливое. Гробыня сообразила, что он всё уже знает.

– Нашёл, – сказала она вызывающе.

– Да? Ну-ну! Передавай ему привет! Пока-пока, моя прелесть! – проговорил Графин и кокетливо пошевелил в воздухе пальцами, как царапающийся котик.

Склепова, не любившая, когда последнее слово оставалось за кем-то другим, вспылила.

– Какая я тебе прелесть? Прополощи глаза в формалине, дядя! Проблемы с нимфетками? – громко произнесла она.

Калиостров мигом перестал хихикать, побагровел и попятился. Он жалел уже, что связался с ней. Грызиана Припятская, проходившая мимо со своей киношной свитой, захохотала.

– Я просто обожаю эту крошку! Гробби, покажи Грызиане язычок! Я хочу посмотреть, не раздвоённый ли он! – сказала она.

– И не надейтесь! Я гибрид змеи и хомяка. Яд у меня в защёчных мешках, – мгновенно нашлась Склепова.

Грызиана снова расхохоталась и похлопала её по плечу.

– Когда закончишь Тибидохс, прилетай в мой Лысегорский офис. Мы открываем новую передачку «Мёртвый час». Чернушная передачка, но очень пафосная. Общение со знаменитыми покойниками в прямом эфире. Для начала копнём Калигулу, затем императора Вильгельма, а дальше как пойдёт по звонкам зрителей, – сказала она.

– Что, кроме меня, лопатой уже некому работать? У меня маникюр, – капризно заявила Склепова.

Грызиана подмигнула ей бельмастеньким глазом.

– Ты не надейся, что тебе сразу доверят лопату! А вот на роль ведущей я бы, пожалуй, тебя попробовала. Как ты, не против?

– Рискнуть можно. Если знаменитые мертвяки не будут трогать меня за коленки. «Эй вы, – скажу я, – руки прочь! У меня всё в порядке с коленным рефлексом», – сказала Склепова.

Принц Омлет, загипсованный от шеи и до пяток, с доброй дюжиной костеросток под гипсом, мрачно белел на носилках.

– Мы с тобой ещё встретимся! – прохрипел он Ягуну.

– Обязательно. Ты так просто не отделаешься, – заверил его Ягун.

Принц Омлет с тревогой взглянул на него и прикусил губу.

Ягун только что вернулся из магпункта, где всю ночь просидел у постели Кати Лотковой. У Кати было сотрясение мозга и несколько переломов. Лишь сейчас Ягун смог отлучиться, оставив её на Недолеченную Даму. Санитарным джиннам он не доверил бы даже раздавленного таракана. Празднуя победу сборной Тибидохса, они с вечера надышались эфиром и, витая под потолком магпункта вместе с поручиком Ржевским, пели старые азиатские песни. Изредка вспоминая о Лотковой, поручик пикировал к ней с потолка и, тревожа больную, только-только забывшуюся сном, орал:

– Катька, что ты лежишь-болеешь, костями белеешь? Может, стаканчик яду, а? Скорее покидай своё бренное тело и летай вместе с нами!

После третьей такой выходки наэфиренный до бровей поручик достал Ягуна, и тот дрыгнул-брыгнул его из магпункта вместе с джиннами, оставив только его супругу, Недолеченную Даму, кое-что понимавшую в лечении.

– В моё время, чтобы заниматься медициной, не нужен был диплом. Достаточно было иметь крепкие нервы и немного желания. Когда наш замок осаждали, я лично сделала десяток трепанаций и с полсотни ампутаций… К сожалению, никто из моих пациентов не выжил, чтобы сказать мне большое человеческое спасибо, – вспоминала Дама.

Не слишком надеясь на такую помощницу, Ягун бегал по магпункту и поочерёдно хватался за бабусины мешочки и пузырьки, сердясь на Ягге, что она не вела никаких записей. Он даже вытащил из постели Ваньку Валялкина, который понимал в медицине чуть больше – как-никак специализировался на ветеринарной магии.

– Ягун, перестань на меня давить! Я не умею лечить людей! – отбивался Валялкин.

– Хорошо, представь, что Катя не человек… Как бы ты её лечил, если бы она была, ну, скажем, собакой? – напирал Ягун.

– Я бы первом делом пощупал ей нос и, убедившись, что он влажный, перестал бы гнать волну, – зевая, сказал Валялкин.

Он ещё с вечера убедился, что состояние Кати хотя и тяжёлое, но стабильное, и особенно не переживал. Заварив укрепляющие травы, он велел Ягуну поить Лоткову через каждые два часа и здесь же, в магпункте, за ширмой, стал укладываться спать.

– Эй, как её поить, чайной ложкой? – крикнул Ягун.

– Да хоть поварёшкой… Только не буди её и меня тоже! – взмолился Ванька.

И вот теперь все прощались на стенах.

Кэрилин Курло и Демьян Горьянов, взявшись за руки, стояли в стороне, у зубца. Вокруг них была мёртвая зона – метров в десять, которую никто не решался нарушить. Курло и Горьянов нежно смотрели друг на друга, а внизу, под стеной, пузырился и кипел тинистый ров.

Ягун смотрел на них и качал головой.

– Родственные души, мамочка моя бабуся… Вчера на матче поцапались, а теперь водой не разольёшь… Если когда-нибудь у них будет чадик, Мефодию Буслаеву придётся уйти на пенсию. Повелителем мрака ему явно не быть. Профи вытесняют дилетантов, – буркнул Ягун.

Тренер невидимок что-то крикнул. Все поспешно стали рассаживаться по мётлам. Грызиана, которой взбрело в голову прошвырнуться в Магфорд, забралась в свою запряжённую гарпиями карету, посадив с собой Джейн Петушкофф и тётю Настурцию. Оператору и гримёру не хватило места, и их сослали на запятки.

Тётя Настурция восхищённо разглядывала золочёную карету Грызианы.

– Вы, русские, загадочный народ! У вас нет денег, но вы ездите в таких роскошных экипажах! У нас, англичан, деньги есть, но мы тратим их только на овсянку! Наши деньги лежат в банках, – сказала она.

– У нас в стране нет таких больших банок. Жить надо весело, а умирать шумно, – сказала Грызиана и свистнула кучеру.

Кучер привстал на козлах и щёлкнул длинным кнутом.

– Ну, милые! Ну, залётные! Гони, язви вас в душу! – с надрывом крикнул он на гарпий.

Золотая карета, как в перину, нырнула в кучевое облако. За ней потащились невидимки в одинаковых плащах и угрюмо полетел Кенг-Кинг, у которого после одурительного мяча трещала голова.

* * *

Проводив невидимок, Баб-Ягун, Ванька, Таня, Пипа, Гробыня, Ритка Шито-Крыто и ещё с полдюжины старшекурсников отправились в кабинет Сарданапала. Предмет разговора прорисовывался неопределённо, однако потребность в обсуждении существовала. А потребность, как известно, рождает возможность, а возможность – желание, а желание – аппетит, а аппетит приходит во время еды, а еда – это потребность. В общем, замкнутый круг.

Нырнув в низкую дверцу, ведущую со стен в Большую Башню, они долго поднимались по винтовой лестнице. Впереди, с достоинством покашливая, витал Ржевский и нёс всякую ахинею, не столько скрашивая, сколько распыляя досуг.

Таня едва сдерживалась, чтобы не дрыгнуть поручика, который вздумал ни с того ни с сего провозгласить, что Глеб Бейбарсов роковой мужчина и что он, Ржевский, собирается завести себе такую же бамбуковую тросточку. Ванька, слушая эти разговоры, желтел, синел, зеленел, а под конец, устав менять цвета, утвердился на благородной бледности. Наконец Тане удалось отослать Ржевского за Безглазым Ужасом, блуждавшим в подвалах.

Ягун толкнул дверь кабинета академика и, потрясённый, замер на пороге.

Тётя Настурция провела здесь всего две ночи, однако за это время строгий кабинет академика ухитрился приобрести очертания женской спальни. В воздухе витал запах магических духов «Мамона». Посреди кабинета красовалась складная походная ширма с цветочками. Страдавшая манией преследования тётя Настурция была убеждена, что в жуткой России за ней обязательно станут следить бородатые мужики в красных рубахах, и собиралась прятаться от них за ширмой. Когда мужиков в рубахах на Буяне не оказалось, тётя Настурция испытала смутное разочарование.

Клетка, в которой академик хранил самые опасные черномагические книги из своей коллекции, была по забывчивости оставлена открытой. Изголодавшиеся книги, которые тётя Настурция, разумеется, и не думала кормить, вырвались наружу и разодрали в клочья мемуары некоего У. Мертвечилова, где он описывал свои загробные странствия.

Прикормив черномагические книги сырым мясом и заманив их назад в клетку, Таня подошла к книжному шкафу. Пол рядом со шкафом был осыпан осколками стекла. На кожаных переплётах вспыхивали золотые буквы: «Тайны вуду», «Моральный аспект аморальной магии», «Дурацкое беспокойство как первичная энергия бытия», «Нераскрытые магические убийства XI–XIX вв.». Книги беспокоились, сгущая и без того неблагополучную ауру. «Справочник практикующего некромага» даже вытянул белую призрачную руку, пытаясь притянуть Таню к себе.

Таня покачала головой. Она замечала, что на неё особенно реагируют почему-то именно книги по тёмной магии. Книги же по светлой магии к ней довольно равнодушны. «Ничего себе дела! Они вообще в курсе, что я на белом отделении?» – подумала она рассеянно.

– Смотрите-ка, что нам на чай оставили! Типа: гуляй и ни в чём себе не отказывай! – умилилась Склепова, обнаружив посреди стола монетку достоинством в одну дырку от бублика.

– Не дотрагивайтесь! Не вздумайте её трогать! – закричал Семь-Пень-Дыр. Он взял монетку пинцетом и аккуратно завернул в бумажку.

– Думаешь, она проклятая? – спросила Шито-Крыто.

– Не-а, вряд ли… – невнятно проворчал Дыр, пряча бумажку с монетой в карман.

Скорее всего, Пень надеялся использовать одно из высших заклинаний контактной магии и, наладив мост, монетку за монеткой вытянуть из тёти Настурции все её капиталы.

Тане не сиделось. Плечо, обожжённое вчера Кенг-Кингом, дико болело. Любое прикосновение одежды к ожогу вызывало желание влезть на потолок. И это несмотря на то что Ягун не пожалел лечебных мазей. Вычитав где-то, что лучшее лекарство от ожогов – слюна гарпий, смешанная со свежим соком одуванчика, он вручил Ваньке банку и отправил его во двор дразнить гарпий Грызианы Припятской, отличавшихся особой злобностью и сварливостью. Ванька вернулся спустя полчаса, ворча, что ловить плевки банкой – это отдельный вид спорта.

– Да уж, я вижу, что это покруче драконбола! Только в следующий раз не забудь надеть водолазный костюм! – ехидно заявил Ягун.

В кабинет академика заглянул Шурасик. Народ забеспокоился. Все успели привыкнуть, что после провала теста Шурасик с дикими глазами бродит по Тибидохсу, ничего не помнит и изредка кидается на людей с невнятными воплями.

– Шурасик, это ты, что ли? – размышляя, как его выпроводить, спросила Склепова.

– На этот раз ты угадала! – с неожиданной бодростью согласился тот.

– Чего-чего? – не поняла Гробыня.

– А того, дорогие мои! Я соскучился по своим прыщам. И вообще, если разобраться, прыщи – это бурление мысли! Пир идей! Мыслям тесно внутри, и они расцветают снаружи! – ещё непонятнее сказал Шурасик.

Баб-Ягун пристально уставился на Шурасика.

– Ты всё-таки решился? – спросил он, за рукав оттаскивая его в сторону.

– На что решился?

– Ты знаешь, о чём я! Вернуть тело! – сказал Ягун.

Шурасик беспокойно завозился.

– Какое тело? Не знаю я никакого тела!

– Всё ты отлично знаешь. Не волнуйся. Я никому не расскажу.

Тибидохский отличник с облегчением вздохнул.

– Я всё ждал, пока кто-нибудь догадается. Даже смешно, насколько люди зависимы от того, что видят. Все верят глазам, и почти никто сердцу. Заметь, я сказал почти. Кое-кто всё-таки верит… Ты или она…

– Она?

– Да, она…

Шурасик вспомнил о чём-то и забеспокоился.

– Да, кстати… Жорик… ну настоящий… Жорик у себя в комнате. Я наслал на него магический сон. Пару дней он будет дрыхнуть. Его сознание залатает дыры, и он проснётся таким же свеженьким, смуглым и самодовольным болваном. Я всегда говорил, что наглость – второе счастье. Вообрази, вернуть мне тело с промоченными ногами и насморком! Не хило, а?

– И что же заставило тебя решиться? – перебил его Ягун.

Шурасик пожал плечами. Похоже, он и сам толком не понимал.

– Понимаешь, Ленка Свеколт. По большому счёту, это всё из-за неё. Она же некромаг, а их личинами не одурачишь. Она меня как Жикина не воспринимала. Ну просто категорически, зато к Шурасику относилась неплохо. Даже когда я ей правду сказал… В общем, пришлось вернуть Жорочке его движимое имущество.

Шурасик ещё раз вздохнул и решительно потряс головой, отгоняя сомнения.

– Ладно, оставим красавчикам их загар и куриные мозги, а сами займёмся великими делами. Я, кажется, разобрался с тем, что здесь происходит, – громко, чтобы слышали все, сказал он.

К Шурасику немедленно повернулся десяток голов. В кабинет вошёл Глеб Бейбарсов, а через пол, прямо через турецкий ковёр, просочились поручик Ржевский с Безглазым Ужасом. Ужас выглядел хмурым, но вменяемым. Он не заливал пол кровью и не гремел цепями. Даже голова у него была скучно и правильно нахлобучена на положенном месте. В общем, тоска зелёная, как всё благонадёжно.

– Я нашёл его в подвале! Убедил прийти сюда! Это было нелегко! Я убил на это вагон дипломатии и три тележки такта! Я совсем без сил! – с энтузиазмом завопил Ржевский.

– Что ты несёшь? Ты встретил меня только что! Мы с тобой даже не разговаривали! – проскрипел Ужас.

– Ну и что? Преувеличение своих заслуг – основа всякой интеллектуальной деятельности, – бодро заявил Ржевский.

– Продолжим разговор про то, что творится в Тибидохсе! – небрежно сказал Шурасик, поджимая ноги и садясь по-турецки. – Я решил эту задачу потому, что искал решение не там, где его искали все. Все, включая Абдуллу, рылись в старом книжном хламе и в свитках, прочитывая сотни никому не нужных заклинаний! Но где они брали эти свитки? На стеллажах высшей магии, современных пророчеств и прочая-прочая-прочая! А куда пошёл я? В самый что ни на есть банальный отдел магической географии!

Тибидохский отличник с интересом уставился на свои руки. Должно быть, успел уже слегка отвыкнуть от них.

– Блин… Этот кретин грыз мои пальцы! Он теперь со мной никогда не расплатится! – пробурчал он.

– Шурасик! Эй! Продолжай!

– Ладно, ладно! Знаете ли вы, что Буян – это не одинокий остров, невесть откуда взявшийся посреди океана, а лишь самый большой остров из целой группы древних магических островов? Если посмотреть на карту тысячелетней давности – не на лопухоидную, разумеется, – видно, что к материку примыкает нечто вроде змеиного скелета. Сам скелет идёт по морскому дну, а каждый выступающий позвонок – остров. Наш Буян – самый дальний остров от материка. Он – голова этого древнего змея.

– Ты думаешь, это действительно окаменевший змей? – спросила Пипа.

– Вообрази. Этот змей был последней ставкой хаоса, тогда ещё не заточённого за Жуткими Воротами, разобраться с древними богами, – сказал Шурасик. Он щёлкнул пальцами, и на ладони у него материализовался тарантул. Коснувшись тарантула перстнем, Шурасик превратил его в свою записную книжку.

– Пара цитат из Плиния Магнуса, древнего историка, который пишет о временах ещё более древних, – листая страницы, сообщил он. – Ага, вот!

«Разверзлась пучина океанских вод. Громадная волна прокатилась по суше от края и до края. И треснуло дно. И выполз из трещины океанской громадный змей и пополз к берегам. И шипела вода, становясь паром, ибо был змей очень горяч. Взгляд змея – лёд, а дыхание – огонь. Всё живое погибало, едва видело его. Узнали о змее боги Олимпа и стали биться с порождением хаоса. Бились они с ним год и три дня, метали в него молнии и стрелы, но не могли одолеть его. И стали изнемогать их силы, а змей был всё так же свеж. Медленно полз он к берегам, и знали боги, что, когда коснётся змей берега, истребится на земле всё сущее. И не будет людей, чтобы славить богов, и не будет богов, чтобы помогать людям.

И тогда собрали боги всю магию, что была у них, и вложили её в трезубец морскому богу Посейдону. И сказали ему: «Из твоего океана пришла эта беда, в океане же должна остаться. Спустись в пучину и или сам погибни, или убей змея». Бросился Посейдон с Олимпа в пучину океанских вод. Обратившись дельфином, подплыл он к змею и, став вновь собой, поразил его трезубцем дважды: в шею и в хвост. И принял змей магию смерти с Олимпа. Ощутил змей, что сдыхает, и пополз прочь от берегов, надеясь забиться в свою расщелину. Но не добрался змей до расщелины. Вышел из его тела весь жар, и околел змей, и стал камнем. И была это последняя атака хаоса.

Посейдон же вернулся на Олимп, но не вернулась с ним магия трезубца, ибо вся ушла в змея. Многие века после того скудна была земля волшебством, и копили боги его по крупице».

Шурасик закрыл свою записную книжку и нежно подышал на переплёт. Затем он вновь превратил книжку в тарантула, и тот быстро заполз в карман его рубашки.

– Ну-с, кто что думает? – спросил он.

Гломов зевнул.

– Книжки про маньяков прикольнее, – сказал он.

Склепова протянула руку и нежно запечатала ладонью Гуне рот.

– Милый, не старайся казаться умнее, чем ты есть. Интеллект надо расходовать бережно, чтоб было чем смотреть бокс! – проворковала она.

– М-м-м… – невнятно замычал Гуня, не решаясь трясти головой, чтобы не сбросить руку Склеповой. Никто не понял, что он хотел сказать, но Гробыня каким-то чудом поняла.

– Хорошо, родненький, как скажешь! Сегодня вечером я приду к тебе в комнатку, укрою тебя одеяльцем и расскажу тебе сказочку про скелетов. А теперь, будь любезен, помолчи!

Гуня обиженно нахохлился.

– Если наш Буян – голова змея, то где остальные острова, которые были его позвонками? – спросила Таня.

Шурасик снисходительно посмотрел на неё.

– Прошли тысячи лет. Волны, шторма, солнце… Мелкие острова давно ушли под воду. Но один из островов мог остаться… Вернее, ещё один, кроме Буяна. Буян – второй уцелевший остров.

– Ну хорошо, острова… А почему мы должны искать разгадку происходящего в Тибидохсе именно там?

– Трезубец Посейдона! Вот разгадка! Трезубец с колоссальной силой древних богов. Трезубец пронзил змея, а затем магия трезубца должна была уйти вниз и прожечь колодец едва ли не до самого Тартара. Туда же вниз ушёл и жар змея. Вот в этом-то колодце всё и дело, будь он неладен! – возбуждённо крикнул Шурасик.

Рита Шито-Крыто задумалась.

– Посейдон колол змея два раза – в шею и хвост! Значит, колодца должно быть тоже два. И где, интересно, второй? – спросил Семь-Пень-Дыр.

– Не знаю. Может, я и многознайка, но никак не всезнайка. Моя гениальность тоже порой дремлет, – сказал Шурасик.

Баб-Ягун подскочил к окну и нетерпеливо дёрнул штору.

– Вот второй! Расщелина, из которой идёт дым! Ну которая ещё на нору похожа! На Буяне, в запретном лесу! Танька, помнишь, мы туда летали! Маечник, а ты помнишь? Из неё вечно тянет серой, а поблизости даже трава не растёт! – крикнул он.

– Маленькая она какая-то, – с сомнением сказал Ванька Валялкин.

– Правильно! Значит, этот укол, в шею змея, был вторым. Основная часть магии ушла на тот, первый… На колодец Посейдона! – заявил Ягун.

– Теперь мы должны найти этот остров. Возможно, он даже скрыт под водой на небольшой глубине… – сказала Шито-Крыто.

– Он не под водой… Он над водой, – сказала Таня, вспоминая свой странный сон.

– Да, над водой… Низкий чёрный остров, который перехлёстывают волны… Он там, провал тьмы. Колодец Посейдона – это мрак и Тартар. Это дорога в никуда! Я был там дважды… Я заглядывал в пустоту, точно в зрачки смерти! Они все мертвы, все учителя! – грозно пророкотал Безглазый Ужас.

На его губах проступила кровавая пена. Призрак разросся и занял почти половину кабинета. Пипа Дурнева и Ритка Шито-Крыто, случайно оказавшиеся внутри у призрака, поспешили отодвинуться.

– Смерть, мрак, страдания! Как-то малодушно для призрака, для которого все эти словеса пустой звук! – насмешливо повторил Шурасик. – А вот Милюля считает, что Поклёп жив. Даже сняла сегодня с утра траур. Говорит, что её пруд и без слёз мокрый. Ещё говорит, чтобы этот ханурик ей на глаза не показывался, если он специально всё устроил, чтобы смыться!

– Стоп! С какой это радости? Мы все слышали, как она выла! Наверное, тронулась умом! Воображаю: какой ужас! Русалка, и так кукукнутая, тронулась окончательно! – заявила Шито-Крыто.

– Милюля выла, потому что забыла посмотреть на краюху. А теперь посмотрела и развеселилась! Ох уж эти русалки! То рыдают, то хохочут, то жадно едят ночами! Прям Кэрилин Курло какая-то! – сказал Шурасик.

– Не произноси это прекрасное имя! Я тебя убью! – хрипло произнёс Горьянов.

– А я его оживлю и ещё раз убью, если он немедленно не объяснит, при чём тут краюха! – вызвалась Рита.

– Не объясню! Она со мной умрёт, моя святая тайна, мой вересковый мед! – хихикнул Шурасик. – Ладно, кончайте меня душить! Как-то Поклёп возил Милюлю на Лысую Гору. На Лысой Горе одна бабка-ведунья дала Милюле нож и краюху хлеба. И сказала так: «Запомни, русалка, если хлеб зачерствеет и нож заржавеет, значит, беда случилась. Нет, мол, твоего суженого в живых. А если только нож заржавеет, а краюха мягкой останется – значит, он хоть и жив, да в беде…» В общем, вчера Милюля об этом вспомнила и кинулась смотреть. Нож ржавый, а краюхе хоть бы хны. ЖИВ ПОКЛЁП!

– А кто полезет в колодец? – нетерпеливо спросил Кузя Тузиков. Его периодически осеняли тупые идеи.

– Гроттерша! – встряла Лиза Зализина, сидевшая до сих пор с поджатыми губами.

– Почему Гроттерша? – удивился Тузиков.

Зализина подняла брови.

– Как почему, Кузичка? Как почему, радость моя? Есть такая нелёгкая работа – спасать мир. Спасает мир в основном Гроттерша, солнце наше ясное, а остальные мнутся на подтанцовках. Гроттерше и подвиги лучшие достаются, и лучшие парни. За что ей счастье такое, дуре носатой? Вот и сейчас мы должны скинуть роднулю нашу в колодец Посейдона и посмотреть, что из всего этого получится.

– Ура! Гроттершу в колодец! Кто за? Я поднимаю ногу! – захохотала Склепова и, откинувшись на диване, задрала к потолку ногу.

Ревнивый Гломов зарычал и поспешно бросился одёргивать на ней юбку. Гробыня хохотала и назло Гломову пыталась поднять и вторую ногу.

– Ты, жалкий собственник, не прячь мои ноги от народа! Дай мне проголосовать! Вот он мой голос: а-а-а-а-а-а-а! – радостно вопила она.

– Не обращайте на неё внимания! Поезд тронулся от вокзала! – сказала Пипа, понимающе цокая языком.

– А я предлагаю ухнуть в колодец сперва Зализину, – предложил Ягун.

– Зачем? – не поняла Склепова.

– Отвлекающий манёвр! Чтоб переполошить в Тартаре всю нежить! Воображаю, падает Лизка в Тартар, и начинается: «А, миленькие мои! Гадики! К Ванечке лапки протягивали! А ну идите-ка сюда, убогие!»

– В колодец никому лезть не нужно! А вот слетать туда… да, придётся! – оборвал его Шурасик.

– Почему? – спросил Кузя.

Шурасик похлопал его по плечу.

– А потому, дорогой коллега, что колодец – это не пылесос. Сдаётся мне, что он никого не втягивал. Ни здесь, ни в Скаредо. Магия колодца связана с розовым туманом. А что такое розовый туман?

– А я откуда знаю?

– Очень любознательный ответ. Тем не менее, dictum sapienti sat est! [3] – укоризненно направив на Тузикова палец, сказал Шурасик.

Услышав милую его сердцу латынь, перстень Феофила Гроттера оживился и, нагревшись, охотно поддакнул:

– Quod non est paululum dicere! [4]

– Ohe, jam satis est! [5] Право же, вы меня смущаете! – купаясь в меду ложной скромности, ответил ему Шурасик. – Так вот про туманы… Сегодня ночью в отделе диссертаций я обнаружил исключительно ценный труд!

Шурасик ловко извлёк пухлый фолиант, у которого время безжалостно обгрызло края обложки. Из книги наружу, не переставая, вытекало что-то липкое и противное. В кабинете Сарданапала запахло болотом.

– «Книга магических туманов». На латыни, разумеется. Лейпциг, начало XIV века. Коллективный труд ста семидесяти двух магов. В течение десяти лет они ставили опыты по изучению магических свойств всех существующих в мире дымов и туманов. Всего около ста тысяч описаний. Тут всё – начиная от пара, который вырывается из носа у лопухоида морозным зимним утром, и заканчивая ядовитым дымком погасшего вулкана Арцхапетри, который так мал, что его принимают за заброшенный муравейник. Томик крайне своенравный… Его испарениями лучше дышать через тряпку, в противном случае дожить даже до тридцатой страницы будет проблематично. В остальном же неглупая черномагическая книжица! – с умилением сказал Шурасик. – Так вот, в числе прочих тут описан и розовый туман!

– Что, просто розовый туман? – спросила Склепова, брезгливо наблюдая за липкой тинной лужей, расползавшейся вокруг книги.

– Разумеется, нет. Просто розовых туманов в природе не бывает, как не бывает вообще собак, а бывают овчарки, левретки, французские бульдоги и так далее. Существует три с половиной тысячи видов розовых туманов, каждый из которых уникален и имеет своё значение. Перепутать их так же опасно, как спутать ужа с гадюкой. Если мне не изменил хорошенький жикинский носик, – а в ту ночь, увы, приходилось пользоваться именно этим допотопным оборудованием! – наш розовый туман был с запахом серы и старых одеял, густой, со слабым искрением, чуть голубеющий при соприкосновении с лунным светом, – сказал Шурасик и победоносно взглянул на Склепову. – Данный вид тумана определяется в фолианте, как туман прошлых ошибок. Он относится к группе самых опасных туманов. Образуется в глубоких расщелинах с высоким уровнем остаточной древней магии, постепенно скапливается и каждые несколько столетий поднимается наружу. Ну а куда его понесёт дальше, зависит от ветра. Туман густой и рассеивается долго. Действует на человека и некоторых магических существ. Призракам и нежити не страшен. Стоит сделать один лишь вдох – и магический туман начинает взаимодействовать с сознанием. Человек становится прозрачным и неосязаемым, утрачивает телесность, окружающие его не видят. Для него исчезает время, пространство, остаются лишь воспоминания. Мучительно и сладко в одно и то же время.

– Так что там про воспоминания? – перебила его Шито-Крыто.

– У каждого взрослого в жизни есть развилки дорог. Развилки, погребённые под опавшей листвой множества календарей. Развилки, где пути расходятся, где можно с одинаковой лёгкостью повернуть направо и налево. Выбрать любой путь. Человек выбрал, а теперь много лет спустя спохватился, что ошибся. Свернул не на ту дорогу. Понимаешь?

– Смутно, – сказала Шито-Крыто.

Шурасик быстро взглянул на Лену Свеколт. Та сидела за столом Сарданапала и задумчиво водила пальцем по мраморной пепельнице академика. Объясняя, Шурасик мысленно обращался только к ней. Поймут или не поймут другие – ему было неважно.

– Моменты, когда можно было сделать выбор и пустить жизнь по другому руслу, кажутся теперь недосягаемо прекрасными. Хотя бы потому, что невозможно вернуться туда, откуда ты однажды ушёл. В решающий момент – и это потом особенно терзает – одно слово, один жест, одно движение – и всё, поезд жизни пошёл по другому пути. Сказать «Да» вместо «Нет» или, напротив, сказать «Нет» вместо «Да». Или уйти, или не уйти. И вот человек потом всю жизнь раз за разом возвращается памятью к этому моменту и совершает ТОТ САМЫЙ ПОСТУПОК. Это довольно обычное явление. Сознание с ним справляется. Во всяком случае, пока ты не вдыхаешь туман прошлых ошибок. Тогда происходит полное растворение и пленник тумана не может вырваться из своих воспоминаний. Он прикован к той мучительной минуте свой памяти, когда он ошибся. Вот почему пропали наши преподаватели. Они остались в прошлом.

– А мы почему уцелели? – спросила Таня.

– На подростков эта магия не распространяется. У нас всё сплошное будущее. Прошлого особенного и нет. А с Усыни и Горыни чего взять? Какие у них роковые ошибки? Сожрали Серебряное Копытце в бульоне, а могли сделать шашлык? Тоже мне развилка бытия! «Esse oportet ut vivas, non vivere ut edas! [6]» – как мог бы сказать Танькин дед, – отмахнулся Шурасик. Он, как видно, был невысокого мнения о богатырях-вышибалах.

– А возможность вернуть наших преподов из мира несбывшихся желаний существует? – спросила Таня.

Шурасик осмотрел свой большой палец и осторожно откусил заусенец. Критично осмотрел результат и ещё раз куснул палец.

– Об этом в «Книге магических туманов» ничего нет. Хотя я лично склоняюсь к тому, что стоит принести искупительную жертву. С древней магией это иногда прокатывает. Даже чаще всего прокатывает, – заметил он.

– Жертву? Кровавую? – спросил Глеб Бейбарсов. Спросил довольно спокойно. Видно, воспитавшая их ведьма не отличалась большой сентиментальностью.

Шурасик покачал головой.

– Не факт. Лучше что-нибудь из предметов, принадлежавших Сарданапалу, Медузии, Поклёпу… Что-то такое, что имеет отношение к развилке их памяти. К той занозе, которую они никак не могут извлечь. Такая жертва может оказаться искупительной.

– Значит, ты предлагаешь собрать их магические перстни и бросить в колодец Посейдона? – спросил Кузя Тузиков.

– Зачем же перстни, Тузик? Не думаю, что они страдают из-за перстней. Опять же перстни им пригодятся в дальнейшем… Нам нужно хорошо подумать, каким образом мы можем проникнуть в их грёзы. У кого-нибудь есть идеи? – Шурасик поднял голову и вновь меланхолично вернулся к созерцанию своего большого пальца. Кажется, только две вещи интересовали его в этом мире – палец и Лена Свеколт.

Пипа внезапно вскочила, замахала руками и оглушительно взвизгнула.

– Знаю, знаю! Чёрные Шторы! Они вечно подзеркаливают самое заветное! Если уж Гробыне вчера снилось, что Бейбарсов…

– Закрой кран, Пипенция! Это был просто кошмар! – зашипела Склепова.

– Кошма-а-ар? Ничего себе кошмар! А почему тогда он… – начала дочка дяди Германа.

Гробыня оглянулась на своих купидонов.

– ПИПЕНЦИЯ! Ещё раз только заикнись о Бейтарелкине! Узнаешь, что такое русская магфия!

Пипа примирительно подняла руки.

– Ладно, ладно, молчу… В общем, Чёрные Шторы могут нам помочь! Надо вначале приволочь их сюда, в кабинет академика, и посмотреть, что получится. А потом, если сработает, поочерёдно обойти комнаты Поклёпа, Меди, берлогу Тарараха и так далее! – резюмировала она.

– Si melius quid habes, arcesse vel imperium fer! [7] – проскрипел перстень Феофила Гроттера. Это был первый случай, когда он одобрительно отнёсся к словам Пипы.

– Ну-с, кто мне поможет снять Шторы? Пошли, Бульончик! – позвала Пипа, обнаружив, что желающих нет.

Генка Бульонов вздохнул. Он уже привык, что, когда кому-нибудь из девушек Тибидохса нужно перетащить чемоданы, перенести с этажа на этаж диван или передвинуть шкаф, носильщиком оказывается именно он, Бульон. Зато, как только в воздухе начинают носиться слова «вечер» и «свидание», все оказываются глухо заняты, простужены или не в настроении. Вот они, расценки женской дружбы!

Бульонов встал и поплёлся за Пипой, которая бодрым колобком катилась по коридорам Тибидохса.

– Кто-то должен слетать на остров к колодцу. Просто посмотреть на него, чтобы потом полететь ночью… – заметил Шурасик. – Танька, не слетаешь? По моим расчётам, остров Колодца должен быть где-то здесь… Но лучше всего, если Безглазый Ужас составит тебе компанию!

Ужас с достоинством поклонился, уронив на пол голову. Поручик Ржевский, попытавшись последовать его примеру, немедленно развалился на части и осыпался градом конечностей, однако и близко не достиг величия своего патрона.

– Я бы полетела, но у меня нет контрабаса. Вчера на матче у него треснуло днище, и я отдала его домовым на подклейку, – расстроенно сказала Таня.

О своём контрабасе она думала постоянно и едва ли не оплакивала его, хотя домовые и утверждали, что после подклейки он будет как новенький.

– Я могу тебя подкинуть, если кто-то даст мне свой пылесос… Я нынче безлошадный. Всё, что у меня есть, – это хромированная труба. Одинокая, но очень красивая, – вызвался Ягун.

– Не надо, Ягун. Не бросай Катю… Таньку подкину я! Моя ступа на хорошем ходу, – спокойно сказал Бейбарсов и, не дожидаясь, пока Таня скажет «да», направился к двери.

Таня оглянулась на Ваньку. Валялкин стоял у клетки и кормил мелконарезанным мясом черномагические книги. Вид у него был слишком уж отрешённый. Таня поняла, что Валялкин прекрасно всё слышал и теперь ждёт, какое решение она примет.

«Что я у него, как побитая собака, позволения, что ли, должна спрашивать: гав мне или не гав? Почему я вечно должна ощущать себя виноватой? Ну уж нет – пусть или принимает меня такой, какая я есть, или оревуар, месье Фока! Шлите письма с дятлами!» – подумала Таня и вышла вслед за Глебом.

Ванька даже не повернулся на звук захлопнувшейся двери. Он, стиснув зубы, стоял у клетки, просунув руку между прутьями, и наблюдал, как одна из тёмных книг, превратившаяся в хорька, до крови прокусывает ему указательный палец.

Глава, увы, 13
ПРИШЁЛ НА ПИР ОДИН ВАМПИР

Помахивая бамбуковой тросточкой, Глеб поднялся на стену. Таня шла за ним, продолжая злиться на Ваньку и по инерции перенося часть раздражения на Бейбарсова. Умный Глеб отлично чувствовал это и помалкивал, не допуская самой главной мужской ошибки, которая может существовать в природе, – болтливости.

– Ну и что дальше? Где твоя ступа? – нетерпеливо спросила Таня в поисках, к чему бы придраться.

Бейбарсов примирительно улыбнулся и, перехватив трость за центр, легонько махнул ею. К их ногам опустилась ступа с выглядывавшей из неё метёлкой. На метёлку был надет пожелтевший череп, который, должно быть, управлял самостоятельным полётом ступы.

– Чей это череп?

– Американского лётчика, который бомбил сербов. Не знаю, где его дорожка пересеклась с дорожкой моей хозяйки, но из него получился очень способный автопилот для ступы. Прошу! – пригласил Бейбарсов.

Таня переступила через край ступы, оказавшись за спиной Глеба. Тот снял с метёлки череп и, небрежно бросив его куда-то вниз, под ноги, стартовал. Сквозь Грааль Гардарику они промчались с налёту. Таня ощутила лишь упругий толчок магии, не успев заметить даже вспышки радуг.

– Festinatio tarda est! [8] – недовольно проскрипел перстень Феофила Гроттера. Старик не любил экстремальных перемещений.

При каждом вираже Таня, не задумываясь, вскидывала руку вдохновенным жестом дирижёра, решившегося в горячке швырнуть в свой оркестр палочкой.

– Что ты делаешь? – удивился Бейбарсов.

Таня с недоумением уставилась на свою руку.

– Мне мерещится, у меня в руке смычок и надо выровнять полёт… Не привыкла, когда меня кто-то везёт. И вообще я, видимо, как дядя Герман. Всё-таки родственник, как ни крути.

– А что дядя Герман?

– Он, по рассказам Пипы, не может ездить с тётей Нинелью, когда она за рулём. Обычная история всех водителей. Орёт, топает ногами, пытается дёрнуть за ручник и непрерывно поучает. А тётя Нинель отказывается сидеть в машине, когда за рулём дядя Герман. Ей не нравится, что он бибикает и подскакивает на кресле. В общем, когда они куда-то едут, то едут на разных машинах, а сзади пристраивается Айседорка Котлеткина на армейском вездеходе. От танка она отказалась, говорит, хоть на светофорах и удобно, зато гонять нельзя.

Указывая дорогу, Безглазый Ужас без усилия летел рядом со ступой. Даже не летел – он был слишком величествен для того, чтобы делать руками фальшивые движения. Он просто перемещался в пространстве, скрестив на груди руки и изредка посматривая по сторонам. На его лице была глубокая пресыщенность происходящим – казалось, ему надоело всё: небо, звёзды, океан, ветер. Ничего, кроме собственных страданий и мыслей, для призрака уже не существовало.

– Ещё долго? – крикнул ему Бейбарсов.

Ужас высокомерно взглянул на него.

– Вопрос бессмысленный. Нужно всегда указывать конечную точку. Долго до чего? До острова? До дна колодца? До смерти? На каждый из этих вопросов свой ответ, хотя на некоторые вопросы ответы могут совпадать.

Было холодно. Таня не успела одеться и теперь жалела об этом. Они мчались в обрывках плотной сиреневой тучи, похожей на мокрую волокнистую вату. Океан лишь угадывался внизу, точно так же, как угадывалось небо. Только луна белым пятном плыла назад и вбок, оставаясь при этом на месте.

Таня хотела спросить, сумеет ли Безглазый Ужас ночью найти дорогу, как вдруг призрак остановился и небрежно махнул рукой, показывая куда-то вниз. Бейбарсов притормозил и вгляделся.

– Вот он! Танька, остров! – крикнул он и, переместив метлу, стал снижаться.

Глеб дважды пронёсся над островком на ступе, прежде чем выбрал относительно надёжное место. Это оказалось непросто, поскольку через остров то и дело перекатывались океанские волны.

Остров был именно такой, каким Таня видела его во сне. Или, вернее, почти такой. Во сне он всё же был более зловещим. Сон – как всякий сон – вычленял главное, соединял, сливал воедино образ с сознанием. Теперь же сознание сопротивлялось, сомневалось, бралось трезво судить – и в результате лишь размывало истину.

Таня выбралась из ступы и, приблизившись к колодцу, легла на живот, заглянув вниз. Колодец зиял тёмным провалом.

Фосфорецелло дабл! – приказала Таня.

– Mea virtute me involvo! [9] – недовольно сказал перстень, выпуская сразу две осветительные искры.

Первая искра погасла в десятке метров ниже, натолкнувшись на выступ в камне. Другой повезло больше, и она долго падала, разбрызгивая свет, пока совсем не растаяла крошечной точкой на безумной глубине. Что-то зашуршало, играя камнями, как кегельными шарами. Глеб Бейбарсов спокойно подошёл и встал рядом, на краю, постукивая бамбуковой тростью по камням. Высоты он явно не боялся.

– Сильная тут магия. Жаль, ничего не могу вобрать про запас. Я же не Меф Буслаев, – сказал он.

– Ты что-то знаешь о Мефодии Буслаеве?

– Немного. Знаю, что он вбирает магию, накапливая её до бесконечности, или может отнять магический дар у того, кто не способен его отстоять. Слышал пару раз от нашей старушенции. Она говорила, что, мол, если из нас, тупиц, вышел толк, то что можно сделать из Мефа, если он попадёт в обучение тёмному стражу? И это при том, что мальчишка младше нас… Сейчас ему лет двенадцать-тринадцать.

– Откуда ты знаешь, что тут сильная магия?

– А ты посмотри. Видишь, камень в рукояти моей трости? Это агат, обычно он холодный, а теперь я бы не рискнул к нему прикоснуться. Смотри, даже трость стала как будто тяжелее. Что-то тянет её туда!

Бейбарсов качнул трость. Её рукоять ощутимо, как магнит, отклонилась к пропасти. Безглазый Ужас расхохотался. Его смех был как лязг ржавых доспехов.

– Внизу Тартар и вечные муки! Туда, во тьму, отправляются дархи недостойных! Советую не задерживаться здесь надолго! Чёрная мгла наполнит ваши перстни. Они станут тяжёлыми. Тартар позовёт их, смертные! – сказал Безглазый Ужас.

– Fiat justitia et pereat mundus! [10] – хрипло, как пьяный, произнёс Феофил Гроттер.

Таня ощутила, что её перстень стал тяжелее. Ей захотелось шагнуть вперёд и, не закрывая глаз, бесконечно падать в эту тёмную мрачную бездну. Тартар звал её. В поисках поддержки она оглянулась на Бейбарсова, и в его расширившихся зрачках прочла, что и он слышит этот зов.

– Летим отсюда! – сказала она, отползая назад.

Не слушая, Глеб начал медленно клониться вперёд. Он наклонялся всем телом, не сгибаясь в спине. Безглазый Ужас захохотал.

– Уже поздно! Мальчишка – некромаг. Тартар входит в его кровь!

– А почему я могу сопротивляться?

– Ну ты-то хотя бы притворяешься светленькой… Так, чуток…

Понимая, что от призрака помощи не дождёшься, Таня повисла на руке у Бейбарсова и стала оттаскивать его от провала. Учитывая, что Глеб был выше её на две головы и гораздо сильнее, Таня ощущала себя осликом, которого заставили тащить заснувшую лошадь. К счастью, Бейбарсов не сопротивлялся, не боролся с ней и тем более не использовал магию – он просто оцепенело, как зомби, пытался свалиться в колодец, куда и Таню, в общем, тянуло с немалой силой.

– Эй ты, маньяк-самоучка! Ты нас туда столкнёшь! Очнись! – закричала на него Таня.

Вместо ответа Глеб сделал шаг. Его правая нога повисла над провалом.

– О нет, Чума! Дистрофикус физкультурус! – крикнула Таня, выпуская из отяжелевшего кольца искру.

Кольцо Феофила Гроттера, насосавшееся древней магии под завязку, выдало даже не искру, а целый драконбольный мяч зелёного цвета. Заклинание силы подействовало. Легко сорвав Бейбарсова с места, Таня затолкала его в ступу и, взмахнув метлой, стартовала на Пилотусе камикадзисе. Ей требовалось время, чтобы разобраться, как управлять ступой.

В сотне метров над островом магия начала ослабевать. Бейбарсов сел в ступе, тряся головой.

– Я пытался спрыгнуть в колодец? – спросил он.

Таня кивнула. Бейбарсов провёл ладонью по лицу.

– Ты хотя бы взяла мою трость?

– Она у тебя в руках.

– М-м-м… В самом деле. Вопросов больше не имею… Будет, пожалуй, лучше, если обратно ступу поведёшь ты, – сказал Глеб.

К Буяну они летели в темноте. Облака как-то вдруг растащило ветром. Стало необыкновенно ясно. Сквозь прозрачную спину Безглазого Ужаса проступала мелко и неровно нарезанная золотая фольга звёзд. Поблизости уже угадывался Тибидохс, когда Безглазый Ужас внезапно чем-то заинтересовался, вглядевшись в горизонт.

– Могу дать совет в обмен на крохотный такой кусочек души! По рукам? – предложил он.

– Душа кусочками не продаётся, – строго возразил Бейбарсов.

– Э, милый мой! Тут ты не прав! Продаётся-то она, может, и целиком, а крошится по крошечкам-то каждый день. Сделал какую мерзость против совести, себя предал, и сразу крошечка – колуп! – отпала! Так как, по рукам?

– Не-а, не по рукам, – сказала Таня.

Безглазый Ужас задумался.

– Ладно, так и быть, советую бесплатно. Сматывайтесь отсюда, и поскорее. На Буян не возвращайтесь.

– Почему? – спросила Таня.

– Ну с тобой-то всё ясно. Магическое зрение не ахти. А что же наш некрофи… пардон, некромаг? Тоже ничего не видит? – насмешливо поинтересовался Ужас.

Бейбарсов приподнялся и стал всматриваться.

– Танька, дай мне метёлку! Быстро! – сказал он негромко.

Не успела Таня выполнить его просьбу, как внезапно справа от ступы, со стороны океана, вынырнуло что-то длинное и тёмное и, сделав вираж, пошло на сближение.

– Что это? – спросила Таня.

– Каменный склеп. Семиместный. Штатное вооружение – сдвоённый пепеломёт из колумбария (стреляет проклятым прахом), комплект замораживающих запуков и личные сглаздаматы! Это маготворцы вуду из Магщества Продрыглых Магций! – сообщил Безглазый Ужас.

– И чего они сюда притащились? Их разве приглашали? – спросил Бейбарсов.

Как всякий некромаг, он не испытывал при слове «Магщество» ни малейшего благоговения.

– Я полагаю, их послал милейший Бессмертник, чтобы захватить Буян. Мы попались им на пути и стали ненужными свидетелями. Если мы хотя бы крылышком рыпнем – нас прикончат, – продолжил Глеб.

– Пардон, ВАС прикончат. Я-то призрак. Не надо обобщать, – с застенчивой улыбкой уточнил Ужас.

Семиместный склеп лёг на параллельный курс. Крышка была откинута. Таня различила несколько фигур. Одна из них вскинула руку и выпустила красную искру. Искра раздулась в большой круглый шар и лопнула.

– Это сигнал. Они требуют, чтобы мы немедленно легли в дрейф и подчинялись их приказам. В противном случае они откроют огонь на поражение! – сказал Безглазый Ужас.

– Ага, сейчас, – сквозь зубы произнёс Бейбарсов. – Танька, приготовь метёлку! Нам придётся резко перейти на Торопыгус угорелус и набрать высоту… Подожди, пока я прокляну их рулевого, а потом…

Его рука скользнула к бамбуковой трости. Каменный склеп стал ещё ближе. Теперь Таня различала даже лица тех, кто сидел в нём. Их в самом деле было семь: командир, он же рулевой, пепеломётчик со вторым номером расчёта, боевой маг и три стрелка из сглаздаматов. Острые дула сглаздаматов уже смотрели на них. Дуло пепеломёта пока нейтрально целилось в тучки, однако пепеломётчик уже изготовился – это было видно. Боевой маг – суровый бородатый детина – поигрывал прозрачным шаром, в котором плясали голубоватые молнии.

– Ты уверен, что сумеешь сбить склеп? – спросила Таня.

– Нет. Из трости нет. Но то, что их станет меньше семи – как пить дать… Пока пепеломётчик нажмёт на курок, моя трость успеет выбросить два луча. Возможно, мне удастся даже попасть в пепеломётчика раньше, чем он попадёт в нас.

– За что ты их так ненавидишь? – спросила Таня.

– За всё. Эти парни из Магщества всё равно меня не выпустят живым. Я для них урод, мутант из глуши, выкормыш ведьмы, опасный некромаг. Таких, как я, лучше держать в Дубодаме. Однако у меня несколько иные планы… Танька, может, тебе лучше выпрыгнуть с платком-парашютом? Если они собьют ступу – ты не уцелеешь. А так, покончив со мной, они подберут тебя из океана.

Таня покачала головой.

– Меня? Ты забыл, что я Гроттер. Девушка, которой дадут пойти на дно, только бы тётям Пуппера спалось спокойно…

Глеб благодарно взглянул на неё.

– Отлично! Тогда начинаем на счёт три. Только дождись, пока я вскину трость, не раньше. Раз… два…

– Отбой! Тут ещё кто-то есть! – вполголоса сообщил Безглазый Ужас.

Из мрака вынырнуло три одноместных гроба, над которыми парусом надувались белые саваны.

– Ещё маготворцы? – спросила Таня.

– Нет, едва ли! Клянусь Чумой-дель-Торт, это вампиры-камикадзе! – прокомментировал Ужас.

Несколько секунд камикадзе определялись, что является их главной целью – вооружённый до зубов каменный склеп или сравнительно мирная ступа, которую легко будет сбить и потом. Склеп, разумеется, был опаснее. Набирая скорость, гробы рванули к нему.

Маготворцы вуду на каменном склепе забеспокоились. Пепеломётчик торопливо стал разворачивать орудие в сторону новой цели. Рулевой поспешно пытался сманеврировать. Однако мог ли неповоротливый склеп тягаться в манёвренности с парусными гробами? Стрелки застрочили из сглаздаматов. Вампиры-камикадзе приближались. Один гроб развалился в воздухе, встретив молнию из шара боевого мага. Другой гроб был в последний миг сбит из пепеломёта. Третий же врезался в центр каменного склепа. Тане почудилось, что она видит довольную ухмылку на смуглом лице вампира-камикадзе.

Полыхнула двойная красно-зелёная вспышка. Океан охотно проглотил всё, что уцелело после взрыва. Лишь крошечная ступа осталась парить над океаном, да по волнам внизу печально плавал саван отважного камикадзе.

– Глазам своим не верю! Всего этого не было! Меня сглазила Пипа, и мне приснился скверный сон! – сказала Таня.

Бейбарсов коснулся её плеча.

– Просыпайся скорее! Надо предупредить наших и заблокировать Гардарику. Думаю, это лишь небольшая часть гостей. Основная вечеринка ещё впереди.

* * *

В Зале Двух Стихий собралась вся школа. Младшекурсники пугливо жались друг к другу. В лабиринтах у Жутких Ворот визжала и ругалась нежить. Блокировки Зуби и Поклёпа перестали действовать, а поставить новые не получалось. Изредка три-четыре безбашенных хмыря набирались наглости и принимались, выкрикивая мерзкие слова, шастать под ногами у неповоротливых атлантов. Другие пытались нацарапать гвоздём на ступне у крайнего атланта нечто выразительное, буквы в три-четыре. Дальше глубокомысленность хмырей не простиралась. Атлантам было не разогнать шуструю мелочь, мелькавшую слишком быстро для их каменных глаз. Они мало-помалу начинали злиться и грузно переступали с ноги на ногу, раскачивая тибидохские своды, что грозило обрушением кровли. Тогда кто-нибудь из старшекурсников вставал и, подняв перстень, отгонял их Мотисом-ботисом-обормотисом.

В Зал Двух Стихий вошёл Баб-Ягун, таща тяжеленное магическое зеркало на бронзовой подставке. Шустрый внук Ягге отыскал его в кладовке рядом с магпунктом, в которой Поклёп хранил неисправные, недоукомплектованные или угасающие артефакты. Установив зеркало посреди зала, Ягун содрал с него паутину и протёр запылённое стекло первой попавшейся скатертью-самобранкой. Это оказалось не самой удачной идеей, поскольку обиженная скатерть немедленно потекла вареньем.

Пока Ягун скрёб в затылке, вспоминая очищающее заклинание, это уже сделал Шурасик, и зеркало приобрело вполне пристойный вид. Даже бронза немного отчистилась от зелени.

– Видали, что я нашёл?! – похвастался Ягун. – Отличное магическое стекло! Знает всё, что происходит в мире. И чего Поклёп засунул его вместе с хламом? Теперь осталось разобраться, как его запустить!

Он дважды обошёл вокруг зеркала в поисках, нет ли где подсказки краской или карандашом – пожилые маги охотно подписывают артефакты, опасаясь в ответственный момент забыть, как ими пользоваться, – но ничего не нашёл и наудачу выдал из Пушкина:

– Свет мой зеркальце, скажи да всю правду доложи…

Цитата возымела на стекло неожиданное действие. Бронзовая рама раскалилась.

– Ты, ты, ты всех милее… Отвали, царица! – огрызнулось зеркало.

– Какая я царица?.. – растерялся Ягун, но зеркало его не слушало.

– Ты, ты, ты! Она, она, она! Не ты, так она! Не она, так ты! Вы обе всех милее, психопатки! Забодали уже! Я за себя не ручаюсь! Заберите кто-нибудь от меня эту дуру, или я разлечусь осколками! – в истерике запищало оно.

– Похоже, оно глухое! С кем-то меня путает! – обиделся Ягун.

Шурасик с авторитетным видом поправил очки.

– Налицо все признаки магического шока! Другими словами, артефакт свихнулся от слишком продолжительного общения с царицей, которая задавала ему один и тот же вопрос… – сказал он.

– И что? Ничего сделать нельзя?

– Глобально нет. Это неизлечимо. А на время прочистить ему мозги, может, и получится, – проговорил Шурасик и забегал вокруг зеркала, что-то бормоча.

Мутное стекло, прежде не отражавшее ничего, кроме физиономии Шурасика и мозаичных стен Зала Двух Стихий, затянулось туманом.

– Хе-хе! Получилось! – радостно сказал отличник.

Туман мало-помалу рассеялся. На зеркале проступили мелкие, неотчётливые, быстро перемещающиеся силуэты разных цветов, мелькавшие снаружи купола Грааль Гардарики.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил Семь-Пень-Дыр.

– Примерно, – кивнул Шурасик. – Это нам зеркало схему сражения рисует. Тибидохс атакован. Красные силуэты – маготворцы вуду и магнетизёры из группы немедленного реагирования. Синие силуэты – атакующие их вампиры. Маготворцы вуду, конечно, бойцы классом повыше, но опять же осиновых кольев вовремя не запасли. Кроме того, убитые вампиры не пополняют ничьих рядов, а всякий загрызенный маготворец становится вампиром.

– А вот те штуки?

– Синие? Транспортные гробы вампиров. Они многоместные, поэтому малость подлиннее, чем гробы вампиров-камикадзе. Крышка используется как таран, заговорённые гвозди отлично подходят для метания. Горючее – консервированная донорская кровь. Мерси боку господину Дурневу!

– Чего-чего? При чём тут мой папуля? – возмутилась Пипа.

– А кто им кровь поставляет?

Гробыня зевнула.

– Хватит вам собачиться! Хорошо ещё, что Гроттерша, когда удирала, заблокировала Гардарику. Ещё одна строчка заслуг на постамент её памятника.

– Не моего памятника, – уточнила Таня.

– А чьего же?

Гардарику блокировал Глеб. Причём ухитрился сделать это с помощью некромагии. Я думала, такое невозможно. Но он сказал, что подобрать антиблок от некромагии сложнее, – сказала Таня.

Бейбарсов пожал плечами, словно говоря, что не сделал ничего особенного.

– Умница, Душибукашкин! Продолжай колотить сусликов и дальше! Родина тобой гордится! – одобрила Склепова.

Глеб хмыкнул. Не похоже было, чтобы натиск Склеповой его смутил.

– Трупенция Могилова, солнце моё ясное! Однообразие твоих шуток меня угнетает! – заметил он.

– Ясный перец. Ты ж по жизни угнетённый, – с досадой сказала Гробыня.

Таня взглянула на Гробыню с подозрением. Последний, кого Склепова доставала с таким упорством, был Пуппер, да и то во времена hleb-and-sol, когда он Гробыне ещё нравился. Это наводило на мысли.

Тане почему-то не хотелось, чтобы Бейбарсов достался Склеповой. Опять срабатывало чувство собственности. И сам не гам и другому не дам. Ей стало неловко перед Ванькой и Пуппером, у каждого из которых были свои надежды. И ещё Ург в Параллельном Мире, с которым она точно никогда больше не встретится. Она ощутила себя жадной, мерзкой и одновременно несчастной.

«Интересно, хорошие люди могут испытывать плохие желания?» – мучительно, и далеко не впервые, задумалась она.

Битва вампиров и маготворцев не прекращалась. И к тем, и к другим продолжали подтягиваться подкрепления. Пока одни сражались, другие атаковали Грааль Гардарику сильной магией, пытаясь пробить в ней брешь.

Особенно в этом преуспевали штатные боевые маги из Магщества, которые раз за разом били в уязвимые места Гардарики тараном – артефактом гуннов. Тем временем другие ослабляли энергию барьера многочисленными запуками, которые обрушивали на купол с разных сторон.

– Возможно, нам удастся продержаться до утра, стравив вампиров и маготворцев. Это очень кстати, что им приглянулась одна кость. Но завтра всё равно подойдёт чёртов магоносец «Крошка Цахес» и нам придётся туго, – сказал Баб-Ягун.

– Есть одна идейка! Мы всегда можем открыть Жуткие Ворота и рвануть весь мир… – с предвкушением заявил Гуня Гломов.

– Типун тебе на язык, Гуннио! Хотя вообще-то мысль недурна! Уверена, Пинайосликову она понравилась!.. Ах да, да, я забыла! Это несмешно! Пардон, господин некромаг! Оченно извиняюсь! – заметила Склепова.

Она повернулась к зеркалу, на котором появилась багровая физиономия Малюты Скуратоффа. Малюта проносился куда-то в реактивном гробу вместе со своим трупохранителем Бумом. Обращаясь к Малюте, который явно не мог её слышать, Склепова продекламировала:

– Борец за мир, один вампир

Заходит как-то раз в трактир.

В трактире видит шумный пир –

И просит он налить кефир.

«А если не нальёшь кефир –

Вмиг укушу я весь трактир,

Вмиг разорву я весь трактир –

Так обожаю я кефир!»

– Сама написала? – спросил Ягун.

– Ага. Примерно годик назад сподвиглась. Только не говори, что совсем плохо. Я обрыдаюсь, – мирно сказала Гробыня.

– Quod scripsi, scripsi! [11] – важно подвёл итог перстень Феофила Гроттера.

– Почему вампир – борец за мир? Возьми Гроттершу! Вот уж вампирюка – всем вампирюкам вампирюка! И за мир не борется! Это явно избыточная характеристика. В поэзии таких не должно быть! – сказала Лиза Зализина. Она держалась поблизости и так ела Ваньку глазами, что было удивительно, как от того не остался один скелет.

– Слышь, Лизка, иди погуляй! – произнесла Гробыня.

– Это тоже избыточная реплика! Вы все тут избыточные! Мне вас жаль! – заявила Зализина и удалилась, кормя кукушку консервированными гусеницами. Повинуясь оживляющему заклинанию, гусеницы корчились в судорогах, симулируя энтузиазм.

* * *

Время шло. А что ему ещё оставалось делать? Пипа Дурнева вместе с Бульоновым обошла комнаты преподавателей, нося с собой Чёрные Шторы. Шторы вампирили напропалую, напитываясь энергией, как промокашка. Им требовалось не больше десяти минут, чтобы проникнуть в чужую мечту и отфильтровать суть. Уникальной зловредности был артефакт.

Пипа смотрела во все глаза. Всего за час она узнала больше сокровенных тайн Тибидохса, чем за весь минувший год. Генка Бульонов вздыхал и толком не понимал, что мелькает на тёмной плотной ткани. Внутренние движения чужих душ были для него слишком тонкой материей. Для него и родная душа была потёмки.

Наконец с Чёрными Шторами, наброшенными на плечи, Пипа вновь появилась в Зале Двух Стихий.

– Смотрите, они её не душат! – поражённо воскликнула Маша Феклищева.

Семь-Пень-Дыр ехидно посмотрел на неё.

– Сама рискни задушить человека с таким уровнем интуитивной магии. Да тут на тридцать метров вокруг всё огнём охватит, – сказал он со знанием дела.

– Ну как? Узнала? – едва увидев Пипу, нетерпеливо крикнул Шурасик.

Пипа задумчиво провела ладонью по шторам.

– Начнём с терзаний Готфрида Бульонского. Он раз за разом подходил к девушке-нищенке, которая сидела у городских ворот и просила милостыню. Он полюбил её, но постыдился заговорить к ней, потому что она была одета в отвратительные лохмотья. Всю ночь он ходил по дворцовому парку и убеждал себя. Когда же, решившись, Готфрид наутро пришёл к воротам, она была уже невестой другого. Оказалось, чтобы спастись от вурдалака с глазами василиска, который приходил к ней в снах и терзал её каждую полночь, девушка дала обет, что оденется нищенкой и выйдет замуж за первого, кого не смутит её одежда. Кстати сказать, она мало того что была красавица, но ещё и принцесса небольшого, но довольно приличного государства. И Готфрид ей очень понравился. Вот только заговорил с ней другой, а обеты не нарушаются… И вот с тех пор Готфрид не знает покоя. Даже бродя с копьём по подвалам и охотясь на нежить, он вспоминает тот солнечный день и девушку-нищенку, от которой он отвернулся.

– Вот уж не думал, что Готфрид такой чувствительный, – с насмешкой заявил Семь-Пень-Дыр.

Шурасик нетерпеливо дёрнул плечом, приказывая Пипе не отвлекаться на идиотские реплики с места. Пипа не отвлекалась. Она продолжала:

– Поклёп Поклёпыч… Тут история ещё более запутанная и неприятная, хотя, пожалуй, нелепая. Когда Поклёп учился в Тибидохсе – курсе на втором, кажется, у тогдашнего преподавателя по сглазу пропала шкатулка. Эта была шкатулка-артефакт. Все предметы, положенные в неё и оставленные на ночь, превращались в свою противоположность: змея в цветок, вода в огонь, светлый перстень в перстень мрака… Скорее всего, её утащила нежить и, поиграв, бросила. Она же тупая, нежить, и не знает цены тому, что попадает к ней в руки. Однажды Поклёп случайно нашёл её где-то на чердаке, измазанную слизью, и, поняв, что это, взял. Несколько дней он прятал её, ставя разные опыты, а потом решил вернуть хозяину. Он спускался по лестнице со шкатулкой в руках, среди ночи, когда внезапно ему попался навстречу преподаватель по сглазу – тот самый тёмный маг. Поклёп растерялся и зачем-то – сам не зная зачем – спрятал шкатулку под рубашку. Это произошло просто от испуга. Но преподаватель это заметил. Он обвинил Поклёпа в воровстве, а тот так растерялся, что не смог ничего внятно объяснить. Да и как тут объяснишь? Если хотел вернуть, зачем прятал, когда увидел хозяина? Произошёл ужасный скандал, его едва не отчислили, но вступился – кто бы вы думали? – профессор Клопп! Но всё равно вся школа считала Поклёпа вором. А он затаил это в себе и не оправдывался. Тогда у него и испортился характер… В развилке своей памяти Поклёп не прячет ту шкатулку под одежду, а иногда даже вообще не берёт её с чердака, а швыряет со стены Тибидохса в болото…

Услышав про шкатулку, Склепова быстро, словно ненароком, взглянула на Ягуна. Убедившись, что Ягун смотрит в зеркало, где мелькают гробы вурдалаков, Гробыня успокоилась. Чёрные Шторы шевельнули шерстяными кистями. На миг на плотной ткани появилось и исчезло лицо молодого Поклёпа – обиженное, злое и очень несчастное.

– Бедняга Поклёп! Мне всегда казалось, что у него есть тайна… Что-то такое, что его озлобило… А Медузия, что у неё? – спросила Таня.

Пипа хмыкнула.

– Медузия никак не забудет Персея – типчика одного со щитом и мечом. На самом деле, как я поняла, мифы врут. В мифах как? Меди была разбойница, убивала путников, превращала их в камни и вообще отмораживалась по полной программе. А потом пришёл храбрый юноша и отрубил ей голову. Так?

– Так, – сказала Таня.

Пипа покачала головой.

– Так вот, это всё полный бред. Дело обстояло иначе. Медузия была гордая, решительная и одновременно… в общем… у неё что-то творилось с кожей, что-то связанное с проклятием умершей ведьмы, которое непросто было снять, и она ужасно комплексовала. Действительно, если верить тому, что показывают Шторы, выглядела Меди кошмарно. Потому она и удалилась на морской берег, подальше от человеческого жилья. Но даже и там, в захолустье, ей не давали спокойно жить герои. Как я понимаю, они бродили по Греции целыми табунами и искали, где бы им поиграть мускулами. Нагеройствуют с три короба, кого-нибудь разрубят секирой и отправляются дальше. В общем, пронюхав про Медузию, герои подваливали туда толпами и насмехались. Некоторые принимались вслух философствовать, какая женщина в Греции самая безобразная: Меди или столетняя горбунья из Фив, у которой гноятся глаза. В общем, как-то раз Медузия вышла из себя и превратила взглядом в камни десятка два болтунов. Остальные герои испугались, разбежались и по всей Греции разнесли грязные сплетни про разбойницу, которая убивает храбрецов. Никто больше не совался к Медузии, и она долго жила одна на морском берегу, ожидая, пока истекут десять лет проклятия. Именно на этот срок сглазила её тёмная ведьма.

– А Персей?

– Персей появился позднее. Он поселился неподалёку, в соседней бухте. Он не лез к Меди и попадался ей лишь изредка, постепенно приучая её к себе. Потом они стали видеться чаще. Персей говорил, что Медузия красавица, что ему плевать на проклятие, что он готов ждать и всякое такое. Меди привыкла к нему и полюбила. Хотя, конечно, никогда бы ему об этом не сказала. И вот однажды, когда она заснула и её голова лежала у Персея на коленях, он достал меч, деловито потрогал пальчиком лезвие и отрубил ей голову. Как оказалось, голова Медузии нужна была Персею, чтобы выполнить какой-то квест и превратить в камень морское чудовище… Ну а мифы, ясное дело, писались потом со слов Персея. Историю – особенно историю войн – всегда пишут победители. У проигравших нет уже ни крови, ни чернил.

– Сволочь этот Персей! Говорила мне мама: не верь мужикам, дочка! Или ты их кинешь, или они тебя бросят! – хмыкнула Гробыня. – А что скрывает Сарданапал, а, Пипенция? Какая тайна у нашего пожизненно-посмертного лауреата?

– Сарданапал не может простить себе историю с Древниром и его сыном. Если бы он пошёл тогда с ними, возможно, сын Древнира остался бы жив. Я даже видела на Шторах лицо того, кто зарубил сына Древнира. Думаю, это был страж тьмы – высокий, суровый, одетый в красное. А меч Древнира взял какой-то страшный горбун… Это и есть стрелка, где расходятся пути жизни Сарданапала. Опять же я не могу внятно пересказать всю историю – Шторы уж больно сбивчиво всё показывали. Но одно я всё же поняла. Это как-то связано с мечом Древнира, который стал мечом тьмы, и каким-то мальчишкой со светлыми длинными волосами, из которых пойдёт кровь, если отрезать хотя бы прядь.

– Так что? Сарданапал, выходит, смылся в кусты, едва дело запахло жареным, и крошку Древнирчика прикололи шашлычным шампуром? А что у нас с Тарарахом? Грустная история про маленького мамонтёнка, который умирал от насморка, а питекантроп тормознул и не сделал ему укол пенициллина? – с издёвкой спросил Демьян Горьянов.

В следующий миг он покатился по полу, схлопотав сразу три Искриса фронтиса от Тани, Ягуна и Ваньки.

– Вы что, с ума посходили, психи? Я же пошутил! – крикнул он, кривясь.

– Ты пошутил, а мы посмеялись. И вообще держись со своими шуточками подальше от Тарараха. Усёк? – спросил Ванька.

Горьянов что-то процедил сквозь зубы, очень невнятно.

– У Тарараха другая тайна, – важно и сурово сказала Пипа. – Он предал своего Пегаса.

– Тарарах предал Пегаса? Как это? – с недоверием воскликнул Ванька.

– Ну не то чтобы предал… Я не так объяснила, – нашаривая слова, уточнила Пипа. – В общем, как я поняла, к Тарараху привязался Пегас. Настоящий. Белокрылый. Кажется, Тарарах спас ему жизнь. Пегас мог, если бы Тарарах захотел, сделать из него писателя или поэта. Но проблема в том, что Тарарах даже народным сказителем не собирался становиться. Он даже читать не умел и учиться не хотел. Вместо этого он стал использовать Пегаса как верхового коня. Додумался! Вместе с Пегасом он бродил по свету, путешествовал, летал и вообще неплохо, как я поняла, проводил время. Это продолжалось года три. Однажды Тарарах привязал Пегаса на опушке леса. Машинально накинул уздечку на сук и куда-то отлучился. На час или на два – не больше. А когда вернулся, Пегаса уже не было в живых. Его разорвала и сожрала нежить. А всё из-за проклятой уздечки. Не будь она накинута так неудачно, Пегас мог бы улететь и спастись… И ведь никакой необходимости привязывать коня у Тарараха не было! Тот и так таскался за ним как собачка. В общем, Тарарах себе этого не может простить. Раз за разом он видит в кошмаре, как набрасывает уздечку на сук, а Пегас спокойно стоит у дерева и смотрит на него выпуклым тёмным глазом…

Ванька резко отвернулся от Пипы, чтобы не видеть на Чёрных Шторах выпуклый тёмный глаз и умную лошадиную морду.

– Я не знал этого. Тарарах мне ничего не рассказывал, – сипло произнёс он.

– И мне. Хотя я думаю, что и сама бы не рассказала. Тарарах, милый Тарарах! Я знаю, он не может себе простить и никогда не простит такое… – кивнула Таня.

– Остались только Зубодериха, Соловей и Ягге. Что там у них на душе? А, Пипенция? – спросила Гробыня.

Пипа с сомнением оглянулась на Ягуна, точно спрашивая его, говорить ей при всех или нет. Ягун кивнул.

– Ягге ощущает себя виноватой перед дочерью, матерью Ягуна. Она уделяла ей мало внимания, и та совершила в жизни кучу ошибок. Ягге кажется, что она помогала всем и находила время для всех, кроме дочери, и это её терзает. А воспоминание, которое не оставляет Ягге, такое… Она, Ягге, уходит куда-то поздно вечером. А её маленькая дочь – ну лет пять ей, наверное, – просыпается и, плача, стоит на пороге комнаты в длинной ночной рубашке. «Мам, мне страшно, не улетай на Лысую Гору! Посиди со мной! Я боюсь темноты!» Но Ягге спешит. «Мне некогда, дочь! Спи!» – отвечает она и садится в ступу. Ей всё это кажется глупыми капризами. А там, в пустом доме, в темноте, плачет её дочь…

– Мамочка моя бабуся!.. – пробормотал Ягун, не глядя на Шторы, где отражалось всё, о чём рассказывала Пипа.

– С Великой Зуби же вышла такая история, – продолжала Пипа. – У Зуби… хотя почему у Зуби? Тогда её звали Юлей, и она была обычной девчонкой. В общем, у Зуби был родной брат. На пару лет её младше. И этот брат боялся высоты. Очень боялся, до тошноты. А Зуби его постоянно дразнила. Не только по этому поводу, но и по этому тоже. Можно сказать, что она донимала брата с утра и до вечера. А недалеко от их дома были старые заброшенные шахты. Вход в одну шахту осыпался, провалился, и в земле была трещина. Неровная такая дыра. Метра полтора, не больше. Но вниз она уходила на огромную глубину. И вот Зуби разбежалась, перепрыгнула и с той стороны стала дразнить брата. Она кричала ему, что он трус и всякие другие обидные вещи. И парень, которого она совсем довела, прыгнул. И хотя прыгать-то было совсем ничего – он сорвался… Он даже не закричал. Зуби на четвереньках стояла на краю трещины и смотрела вниз… долго смотрела… Она и сейчас смотрит туда в своих кошмарах.

– Всё? – спросила Верка Попугаева.

– Всё, – ответила Пипа. – Больше мне ничего не известно. Разве что у Великой Зуби именно тогда проявились способности тёмного мага. С ней и с её родителями стали происходить странные вещи. Дом по ночам сотрясался, его окутывало голубоватое сияние. В пустой комнате хохотали страшные голоса. В общем, девчонка стала сильным тёмным магом. Через год её забрали в Тибидохс, и она стала уже, собственно, Великой Зуби. А своё прежнее имя постаралась забыть. Она и сейчас его ненавидит. Но то, что мы упорно стараемся забыть днём, тем упорнее приходит к нам ночью.

– А чего не может простить себе Соловей? – спросил Баб-Ягун.

Пипа посмотрела на Шторы, ожидая подсказки.

– Давным-давно, когда Соловей разбойничал в мордовских лесах, на дороге появился обоз. Сообразив, что он с ярмарки, а стало быть, и с деньгами, Соловей встал у него на пути и стал собирать дань. И тут кто-то вдруг пустил лошадь вскачь и попытался уйти. Соловей рассвирепел и свистнул в полную силу. Это был настоящий боевой свист. Воз опрокинулся. Соловей подбежал и… В общем, он увидел мальчишку лет десяти. Это он погнал лошадь… И мальчишка не выдержал свиста… Соловей потом себе этого никогда не простил. Он очень хотел погибнуть и, когда пришёл Илья Муромец, не сражался с ним в полную силу и дал себя подстрелить.

– Ну вот, теперь нам известно всё. Многое нам, возможно, не стоило бы знать. Хотя только тот, кто знает, может понять, – задумчиво произнёс Ванька.

Шурасик кивнул.

– Дело сложное. В ряде случаев мы не сможем принести искупительную жертву. Без interpretatio abrogans [12], причём жертвенного, нам явно не обойтись. Ну где, скажите на милость, мы возьмём лохмотья нищенки-принцессы, меч Персея или уздечку Пегаса? Нереально. Да и для Сарданапала явно ничего не подберём.

Ягун посмотрел на Пипу, продолжавшую играть с шерстяными кистями Штор. Пипенция смахивала на пифию. Даже в глазах у неё было нечто, чего никак не обнаруживалось прежде. Налицо было сильное влияние артефакта.

– Есть выход… – сказал Ягун, пристально глядя на Пипу. – Я знаю, что мы бросим в колодец! Эта жертва усмирит древнюю магию. Отличная жертва!

Пипа неуютно поёжилась. Ей не понравился взгляд Ягуна, который, рассуждая о жертве, не отрывал от неё глаз.

– Чего ты на меня уставился? – буркнула она.

– Жертва, которая всё видела своими глазами… Жертва, которая знает все тайны, все секреты! – напирал Ягун.

Пипа забеспокоилась уже не на шутку. Тем более что, кроме Ягуна, на неё уставились уже все.

– Эй! Вы что, магьяки? Я только пересказывала то, что показывали Шторы! – крикнула она.

– Вот именно! Чёрные Шторы… Там – в Шторах всё: и лохмотья принцессы, и меч Персея, и кровь измены, и клубок роковых ошибок. Там все муки и страдания, которые они похитили из чужих снов. Шторы станут искупительной жертвой. Никто не вправе знать тёмные тайны чужих душ и тем более, зная, выдавать их, – сказал Баб-Ягун.

Таня задумалась.

– Хорошая идея. Я – за… Если это поможет вернуть преподавателей… – произнесла она.

– М-м-м… Наша комнатка без шторок будет иметь убогий вид. Эдакое провинциальное общежитие института благородных педагогинь. Хотя, конечно, лезть в чужие сны хамство… – Гробыня озабоченно покосилась на Бейбарсова. – Ладно, шут с ними! В колодец их!

– В колодец! – отозвалось несколько голосов.

Судьба Чёрных Штор была решена. Шторы меланхолично шевелили кистями. Весь их вид говорил, что они и в Тартаре не пропадут. Более того, немедленно примутся подзеркаливать чужие тайны, вампирить кошмары, жадно пить страхи, облепляя человечество липкой паутиной старых ошибок.

* * *

Со стороны Лестницы Атлантов послышался шорох. Семь-Пень-Дыр вскинул перстень, решив, что это вновь полезли наглые хмыри. Но нет… Появившись из-под лестницы, где у них были мастерские, несколько домовых торжественно внесли в Зал Двух Стихий контрабас. Семеро крепких чернобородых человечков тащили, а один белобородый старичок сидел на контрабасе сверху, поджав ноги. Его красно-сизый, похожий на шишку нос бугрился вдохновением. Это и был мастер. Чернобородые крепыши ходили у него в помощниках и использовались в основном для переноски тяжестей.

Мастер был доволен. Контрабас блестел свежим лаком и выглядел ничуть не хуже, чем в день своего создания. Трещину в днище не смог бы найти даже самый придирчивый критик, и ему пришлось бы от досады удавиться басовой струной. Перстень Феофила Гроттера умилённо замерцал.

– Omnia vincit amor! [13] – воскликнул он с пафосом.

– Невероятно! Они же обещали закончить его только послезавтра! – поражённо воскликнула Таня.

– Это я попросил их поторопиться. Мне показалось, что ждать до послезавтра для тебя слишком долго, – буркнул Ванька.

Таня посмотрела на него с благодарностью. Она отлично представляла, сколько нужно простоять над душой у домовых, чтобы они сделали всё быстро и, главное, качественно.

– Ну я полетела! Пожелайте мне ни пуха ни пера! – сказала она, сворачивая Чёрные Шторы, которые показывали то страшные глаза Медузии, то медную плешь Поклёпа, то толпу урчащих хмырей, облепивших Пегаса.

– Погоди!

Глеб Бейбарсов подошёл к зеркалу. Чистого неба вокруг Грааль Гардарики практически не оставалось. Казалось, между вампирами и маготворцами установилось перемирие или, скорее, в бою наступило затишье. Пространство разделилось на два сектора – синий, вампирий, и красный. Синего было больше. Вампиры подтягивали всё новые силы. Маготворцы пока выжидали. У них был припрятан в рукаве козырный туз – магоносец «Крошка Цахес». Его, правда, ещё не видно было сражающимся, однако вещее зеркало уже ощущало его грозовое присутствие.

Бейбарсов подозвал к себе Жанну Аббатикову и Лену Свеколт. Шурасик ревниво наблюдал, как все трое шепчутся. Кажется, между ними даже возник спор. Аббатикова сомневалась, но Свеколт и Бейбарсов взяли верх. Жанна пожала плечами и повернулась к Тане.

– Одна ты не прорвёшься. А с нами шанс есть, – сказала она.

– Felix qui quod amat, defendere fortiter audet! [14] – растрогался Феофил Гроттер.

Таня покачала головой.

– Зачем вам рисковать? Я не хочу, чтобы вы погибли из-за меня.

Лена спокойно посмотрела на неё.

– Если они прорвутся внутрь Гардарики, нам всё равно не остаться здесь, в Тибидохсе. Мы некромаги, а некромагов в плен не берут… Так что лучше погибнуть в бою, чем сгинуть в Дубодаме.

– Вы не боитесь?

– Некромаги не боятся смерти. Мы слишком хорошо знаем, каким бруском старуха точит свою косу, – сказал Глеб.

Они поднялись на крышу. Таня, проверяя, пошевелила тугой валик свёрнутых Чёрных Штор. Некромаги были молчаливы. Перед тем как сесть на ступы, Жанна, Глеб и Лена соприкоснулись лбами и простояли так около минуты, сцепив руки.

Таня, не понимавшая, зачем они это делают, внезапно ощутила, как у неё закружилась голова. Её правая рука задрожала. Перстень Феофила Гроттера, надетый на безымянный палец, нагрелся и стал, пульсируя, выбрасывать красные искры. Всё это говорило о высочайшей концентрации тёмной магии. Лица некромагов были бледными. Казалось, жизнь ушла из них, а наружу проступило что-то грозное, страшное, что не имеет названия в привычном человеческом мире.

Наконец некромаги сели в ступы. Непроизвольная дрожь в Таниной руке унялась, однако перстень продолжал выбрасывать искры. Это означало, что внутренний контакт некромагов не разомкнулся.

– Мы будем лететь треугольником, – пояснил Бейбарсов, поворачиваясь к Тане. – Ты должна держаться точно в его центре. Ничему не удивляйся и ничего не бойся. С тобой ничего не случится. Главное, помни: ты не должна пересекать границы треугольника, пока я не подам тебе знак или пока хотя бы один из нас не будет сбит. Ни в коем случае! Запомни, от этого зависит твоя жизнь!

Таня хотела возразить, однако Глеб не дал ей такой возможности. Ступы взлетели, зависнув над крышей. Ей ничего не оставалось, как занять место в центре треугольника.

Первым летел Бейбарсов. За ним с равным интервалом Жанна и Лена. Между собой они не обменивались даже взглядами. Им это было не нужно. Таня послушно держалась в центре треугольника. В первые минуты, признаться, подобное построение казалось ей нелепым. Небо не земля, где атака происходит в одной плоскости. Прикрывая её с боков, некромаги оставляли её открытой сверху и снизу. Кроме того, такое групповое перемещение требовало особой согласованности действий, которая могла возникнуть только в результате длительных совместных тренировок. Даже в драконболе Таня не любила работу тактическими двойками, а тут целая четвёрка!

Но сомнения сразу оставили Таню, едва три ступы и она в центре преодолели Грааль Гардарику. Магическая преграда встретила их упругим толчком, ослепила привыкшие к темноте глаза пёстрым многоцветием. Тотчас в едином порыве смять и уничтожить к ним ринулись с полдюжины боевых склепов Продрыглого Магщества и четыре или пять вампирских гробов. И это был лишь авангард: небо вокруг пестрело сотнями гробов и склепов. Казалось, сюда стянулись все мыслимые и немыслимые силы.

Тане по драконбольной привычке захотелось ускориться и попытаться обыграть врага на манёвре. Её удержала только прямая спина Глеба Бейбарсова, который летел, не оглядываясь, так неторопливо и спокойно, словно вокруг не было никого и ничего.

Таня увидела, что прямо на Бейбарсова несётся склеп с семью магнетизёрами, такой же, какой был сбит гробом вампира-камикадзе. Боевой маг, сидевший на носу склепа, поигрывал хрустальным шаром и ухмылялся. Он знал, что происходит, когда каменный склеп врезается на полном ходу в лёгкую ступу. Уйти бледный русский некромаг явно не успевал – его лёгкая ступа летела слишком медленно, твёрдо держась невыгодного для неё встречного курса.

– БАМ! – сказал боевой маг Магщества и осклабился. До столкновения оставалось секунды три, не больше.

Но уже через секунду ухмылка сползла с его лица. Хрустальный шар с плясавшими внутри голубоватыми молниями погас. Тяжёлый склеп, безуспешно пытаясь удержаться, камнем стал падать вниз. Всё выглядело так, словно кто-то одним глотком выпил из него всю полётную магию.

Одновременно та же судьба постигла два вампирских гроба, попытавшихся пересечь незримую линию, соединявшую Лену и Глеба Бейбарсова. Таня услышала снизу, со стороны океана, глухой всплеск.

«Похоже, на каком-то расстоянии от некромагов с внешней стороны треугольника пропадает вся магия!» – подумала Таня, с опаской представив себе, что произойдёт, если она сама случайно окажется с этой, внешней стороны.

Она поняла.

Бейбарсов, Аббатикова и Свеколт не существовали в этот миг отдельно друг от друга. Это было не просто сложение и даже не умножение трёх магий. Это был единый боевой организм, составившийся из трёх отдельных сознаний. Вся тёмная мощь мёртвой ведьмы снова собралась воедино. Тёмное магическое поле сомкнулось, сделавшись непроницаемым. Всё было как в тот день, у подъёмного моста, после драки Гуни и Глеба, когда некромаги встали спина к спине.

Остальные склепы и гробы вампиров изменили направление полёта и, не решаясь сунуться, стали обстреливать их издали. Таня увидела, как метнул светящуюся струю пепла склеп Магщества и она сияющей удавкой пронеслась в опасной близости от головы Лены Свеколт. И надо же такому случиться – за несколько мгновений до того Лена хладнокровно пригнула голову, как если бы знала наперёд о грозящей опасности.

Некромаги резко и согласованно направили ступы вниз. Таня послушно последовала за ними, уже не сомневаясь в их способности предвидеть события. Кроме того, она видела, что главное стремление некромагов состоит теперь в том, чтобы как можно скорее прорваться сквозь заслон у купола.

Малюта Скуратофф махнул белой перчаткой, посылая в бой новые гробы. Он счёл, что наступил выгодный момент для атаки продрыглых склепов, большинство экипажей которых были отвлечены прорывом боевой тройки некромагов. И момент оказался действительно выигрышным. Ещё три склепа отправились на океанское дно.

– Хотел бы я знать, что нужно этим тибидохцам? С какой радости они прорываются со своего милого тёплого островка? Союзников у них нет, надеяться на чью-либо помощь не приходится… И эта рыжеватая девица Гроттер с ними. Нет, милый мой Бум, клянусь всеми капельницами этого бренного мира, что-то тут не так! А раз я чего-то не могу понять, то безопаснее устранить проблему в корне… – пискляво сказал Малюта.

Бум осклабился.

– Грохнуть их, что ли, шеф?

– Ах, Бум! Как вульгарно… Хотя суть, основную, если можно так выразиться, генеральную линию ты уловил верно. Прикончи их!

Бум поманил одного из конвойных вампиров и, ловко перескочив в его гроб, вышвырнул седока. Затем, набрав высоту, сверху как коршун бросился на Таню. Трупохранитель рассчитывал, что сверху защиты нет, но ошибся. Бейбарсов твёрдо провернул в руке трость. Гроб с вампиром перевернулся. Бум пролетел совсем близко от Тани, кося лиловым глазом на жилки на её шее.

– Некромаги… Их фокусы! И нас ещё будут уверять, что некромагия запрещена законом! – печально сказал Скуратофф. – Це-це-це… Раз не справился Бум, не справятся и другие. Катастрофическое бескадрие! Совершенно некому доверить глобальные злодейства! Защиту некромагов не пробить в лоб. Нам бы шпажонку графа Дракулы. Но чего нет, того нет. Зато есть кое-что другое!

Малюта Скуратофф достал из-за пазухи небольшой мешочек, а из мешочка острую кость.

– Вот он, обломок берцовой кости Каина. Помнится, я заплатил за него очень дорого. Миленький артефактик как раз на случай встречи с некромагами, – сказал Малюта и, запульсировав носиком, сделал в воздухе два быстрых движения крест-накрест.

Глеб Бейбарсов схватился за щёку. Таня увидела, что он кривится от боли, а на щеке у него заметила глубокий кровоточащий порез. Точно такие же порезы и тоже на правой щеке появились в тот же миг у Лены Свеколт и Жанны Аббатиковой. Рана, нанесённая одному некромагу, была нанесена всем.

– Бо-бо? Сам вижу, что бо-бо! Жизня – она тяжёлая штука, зело тяжёлая! – сладко заметил Малюта и снова стал выписывать что-то обломком кости.

Магическая защита начала давать сбои. Треугольник утратил свою правильность. Пользуясь этим, один из склепов боевых магов прорвался к ним. Лишь в последний момент Бейбарсову удалось поразить рулевого магией своей трости. Утратив управление, склеп по наклонной скользнул вниз и зачерпнул бортом воду.

– Сбей Малюту! – крикнула Таня Глебу.

– Я не могу к нему прорваться! У него артефакт, который властен над некромагами! – отвечал Бейбарсов.

– Ясно. Прорывайтесь и уводите за собой погоню! А с вампиром я сама разберусь!

Бейбарсов кивнул.

– Удачи! Выбей у Малюты артефакт – и мы пробьёмся! Остальных можно не опасаться! – донёс ветер его голос.

Увидев, что Малюта вновь что-то пишет по воздуху своей костью, Таня наискось бросила контрабас в гущу окружавших Малюту вампирских гробов. Те немедленно ринулись ей навстречу. От первого вампира она ушла, элементарно набрав высоту и пропустив его под собой. Не потребовалось даже особого манёвра – лишь глазомер и хорошее чувство дистанции. Другого, стремительного и быстрого камикадзе на дубовом гробу, удалось обыграть, использовав ложный поворот. Камикадзе поверил в её манёвр и повёлся на уловку. Подождав, пока его гроб начнёт разворачиваться и подрезать контрабас по укороченной траектории, Таня нырнула вниз и пошла зигзагом.

Прогнивший гроб не справился со сложным манёвром и развалился на лету. Его гремучие осколки попали в пролетавший ниже склеп, мгновенно охватив его магическим пламенем, которое не делает различий между деревом и камнем. Маготворцы попрыгали в океан, в спешке пытаясь использовать прыгающие подтяжки, платки-парашюты и даже пикирующие носки, которыми обильно снабжало своих агентов Магщество Продрыглых Магций.

Когда Малюта, продолжавший штопать воздух магической костью, запоздало вскинул голову, Таня была уже рядом. Гриф контрабаса с верёвкой семнадцати висельников был нацелен точно в физиономию привставшего в реактивном гробу Скуратоффа.

– Аааа! – завопил Малюта. Нервы у него сдали. Его первый раз в жизни таранили контрабасом.

Тибидохская психопатка, казалось, была настроена очень конкретно. С громким воплем перепуганный Скуратофф бросился на дно гроба, выронив обломок кости Каина в океан. Поглотив артефакт, вода забурлила.

В последний миг Таня резко вскинула смычок и пронеслась над гробом, толкнув его упругим ветром. Она не ожидала, что её психологическая атака окажется такой результативной. После драконбола иметь дело с заурядными вампирами – это просто проза жизни.

Скуратофф привстал в гробу и обнаружил, что он, во-первых, жив, а во-вторых, спина Таньки исчезает вдали.

– Шеф, спасите! – услышал он.

Малюта некоторое время созерцал барахтающегося в воде Бума, который уже охрип звать на помощь, а затем снизился и всё-таки бросил ему верёвку. На остальных вампиров, чьё положение было не менее плачевно, он не обратил ни малейшего внимания, равно как и на терпящих бедствие магов с рухнувших в океан склепов.

– В сущности, что такого произошло особенного? Ненормальная девица Гроттер прорвалась сквозь наши кордоны и отчалила в неизвестном направлении. Куда, зачем? Сплошной знак вопроса. Казалось бы, ерунда, пускай валит… – рассуждал Малюта, обращаясь к Буму. – НО! Моё исключительное чутьё подсказывает, что сегодня рыбалка будет неудачной. Светлую и милую мечту сделать Буян вампирским раем придётся отложить… Другими словами, отзывай войска! Возвращаемся в Трансильванию! Пускай миляги из Магщества расхлёбывают всё сами!

Бум так и сделал. Забравшись в гроб, он вскинул рог, дав сигнал, далеко разнёсшийся над водой. Вампиры, успешно теснившие магов, развернулись и отбыли с дикими криками и улюлюканьем. Некоторые из покусанных маготворцев, в чью кровь успела попасть вампирья слюна, поспешили за ними.

* * *

Таня долго летела, заметая следы. Лишь перед рассветом последний из скоростных склепов Магщества отстал от неё, сбитый со следа. И тогда же, на всякий случай попетляв, она отыскала остров и снизилась.

Спрыгнув с контрабаса, она остановилась у колодца. Волны подкатывались к её ногам. Их пенистые брызги срывались вниз, в жерло, оставленное трезубцем Посейдона. Где-то в бездонной глубине, где законы магии и законы бытия были уже чем-то единым, кипел и клокотал Тартар. Его вечное пламя не смогли бы залить всё океанские воды этого мира.

Пальцы Тани дрожали, когда она снимала с контрабаса Чёрные Шторы. Очередная волна поднялась ей почти до колена и намочила равнодушные кисти Штор, которые лениво шевельнулись.

Таня подняла над головой руки и, не задумываясь, швырнула Шторы в колодец. Возможно, стоило произнести какие-то слова, сопроводив ими жертву, или вообще сделать это более торжественно, однако ей хотелось поскорее покончить со всем.

Брошенные в колодец, Чёрные Шторы сами собой расправились и повисли, раскинув кисти и трепеща на незримом ветру. Затем, против логики, Шторы стали подниматься, потянувшись к Тане. Таня внезапно поняла, что никто не в силах выбрать судьбу артефакта. Он сам выбирает её. Люди же лишь посредники в их вечном пути.

Чёрные Шторы как будто сомневались. Одна сила призывала их вниз, в огненные бездны, другая же вела назад к контрабасу и оттуда в Тибидохс, на привычный карниз в комнате с видом на рощу и драконбольное поле. Но сила огненной бездны взяла верх. Шторы сложили кисти с той самозабвенной решимостью, с которой умирающий лебедь складывает крылья, и ринулись вниз. Таня услышала из колодца уханье и хохот. Перстень Феофила Гроттера перестал пульсировать у неё на пальце. Тяжесть, прижимавшая Таню к земле, отпустила её.

Колодец Посейдона принял жертву.

Таня села на корточки и, положив контрабас на колени, стала смотреть на океан, в котором купалось утреннее солнце. Нужно было выждать, пока Поклёп, Сарданапал, Медузия и Зуби разберутся что к чему – уж Ягун-то им пояснит! – и отгонят от острова склепы Магщества. Магоносец «Крошка Цахес» вынужден будет убраться сам, прикинувшись, что сбился с курса. Когда же всё это закончится, она сможет вернуться на Буян, в Тибидохс.

Таня думала о Магфорде, в который ей вскоре предстоит лететь, о магспирантуре, о Ваньке… О том, что главное в этой жизни не предать себя, ибо тот, кто предаёт себя, вместе с собой предаёт и всё остальное.

Summum crede nefas animam praeferre pudori et propter vitam vivendi perdere causas [15], – возвещая нечто такое, что только ещё предстоит, бормотал перстень Феофила Гроттера.

Примечания

1 В уединении ты для меня толпа (лат.). – Тибулл. Элегии, IV.

2 Не тронь меня! (лат.).

3 Для умного сказано достаточно (лат.).

4 А этим немало сказано (лат.).

5 Эй, достаточно уже! (лат.). – Гораций. Сатиры.

6 Надо есть, чтобы жить, а не жить, чтобы есть (лат.).

7 Если есть у тебя нечто лучшее, предложи, если ж нет – покоряйся (лат.).

8 Торопливость задерживает (лат.).

9 Доблестью моей облекаюсь (лат.).

10 Да свершится правосудие, да погибнет мир (лат.).

11 Что написал, то написал (лат.).

12 Отменяющее толкование (лат.).

13 Любовь побеждает всё! (лат.).

14 Счастлив, кто смело берёт под свою защиту то, что любит (лат.).

15 Помни, что высший позор – предпочесть бесчестие смерти, и ради жизни утратить смысл жизни (лат.). – Ювенал. Сатиры, VIII.