17. Ладья света

Habent sua fata libelli (лат.) — книги имеют свою судьбу.

Теренций Мавр

Так-то я лишний раз убедился, что от автора зачастую зависит только решение, писать ли книгу или не писать её; раз решение принято — она пишется сама и принимает ту форму, которую должна принять по внутренней необходимости.

Ф.Ф. Зелинский

Чтобы проза могла быть признана хорошей, в ней должна биться какая-то великая целостная мысль, охватывающая сразу всё и существующая не столько в структуре книги, сколько в структуре вечности. Если этой мысли нет, то и стилистика, и сюжет, и диалоги, сколь бы удачны они ни были, — это просто красочки в коробочке.

Йозеф Эметс

Глава 1
Младенец Улиты

В красном доме на красной улице жил человек, у которого всё было красное: красная шапочка, красная рубашка, красные носки. Он полюбил девушку, у которой всё было синее. Синие волосы, синее платье, синий бант. Только нос у неё был красный. За это он её и полюбил.

Сказка Багрова

Последняя неделя сентября выдалась неестественно тёплой. Мать-природа явно что-то перепутала — отдала отделу доставки неправильное распоряжение и завезла в Москву южную осень.

Спустив с подножки мотоцикла левую ногу и поигрывая ручкой газа, Эссиорх стоял в очереди на поворот. Он пропускал ползущие мимо машины и, провожая их взглядом, вполголоса комментировал:

— Василич… Зина… Мустафа… Петя… Коля… Нет, не Коля. Всё-таки Соня! И ездит как типичная соня!

Имена были неслучайны и обозначали не только пол, но и манеру езды. «Василич» в классификации Эссиорха был спокойный, грамотно действующий на дороге водитель с большим опытом. «Зина» — дамочка, держащая ладошки близко на руле и смотрящая на дорогу в одну точку, чуть приподняв подбородок. «Мустафа» — горячий джигит, несущийся на обмотанной скотчем тачке и тормозящий пяткой об асфальт. «Петя» — водитель, развозящий мелкие грузы по магазинчикам и бросающий фургон где попало, чуть ли не в арках. «Коля» — новичок-первогодок, поверивший в свои силы и в свою невероятную крутизну. Очень опасный тип, втрое опаснее Мустафы. Ну а «Соня»… с соней всё понятно… Ей бы проснуться — и пусть продолжается жизнь!

Наконец в сплошном потоке машин появилась лазейка, и Эссиорх сумел прорваться. Больше его ничего не держало. Хроническая автомобильная пробка центра была мотоциклу не страшна. Эссиорх умело лавировал, пробиваясь к клинике на «Чистых прудах». Откуда-то прилетел жёлтый лист и залепил хранителю мотоциклетные очки. Эссиорх ловко убрал его левой рукой и зубами закусил черенок так, чтобы лист трепало ветром.

Со стороны казалось, что Эссиорх совсем не нервничает, и он сам тоже так считал, но всё же, пока он добрался до места, черенок оказался изжёванным, а он заметил это, лишь ощутив его горьковатый вкус.

Эссиорх оставил мотоцикл у полосатого шлагбаума, приковав его цепью к высохшему дереву, выкрашенному в зелёный цвет. За шлагбаумом начинался длинный, обсаженный тополями двор. Двор имел форму буквы «Г». Вдоль длинной палочки «Г» тянулось старое пятиэтажное строение.

Слово «РОДДОМ» было написано не на нём, а на кирпичной будке охранника, но всё равно почему-то все шли не к охраннику, а в пятиэтажку. Должно быть, рожениц вёл мудрый инстинкт. Эссиорха инстинкт никуда не вёл, но он тоже почему-то направился в пятиэтажку.

В приёмном отделении Эссиорха уже ждали. К нему метнулась молодая докторша с обкусанными лиловыми ногтями. Чтобы казаться солиднее, докторша носила узкие очки в тяжёлой оправе. Мотоциклетный вид Эссиорха её несколько смутил, но она защитилась тем, что скрестила на груди руки.

— Ваша жена в предродовой. Вы привезли документы?

— Бумаги! А, ну да, конечно! — Эссиорх опустил на стол тяжёлую папку.

Докторша моргнула. Ей казалось, что он вошёл в отделение с пустыми руками.

— Да-да, спасибо, тут и анализы, и всё… Простите за нескромный вопрос… ваша жена… вы давно её знаете?

Эссиорх вежливо посмотрел на докторшу. Та смутилась и так ткнула пальцем в свои черепаховые очки, что даже голова немного покачнулась.

— Ваша жена… какая-то немного… Она всегда ест тарелки?

— Что она ест?

— Это было при мне. Печенье лежало на тарелке. Ваша жена взяла тарелку и…

— Улита переживала. Печенье круглое, тарелка тоже круглая. Я куплю вам новую! — пообещал Эссиорх.

Докторша мило улыбнулась, но на всякий случай встала так, чтобы между ней и Эссиорхом оказался стол.

— Понятно. И ещё вопрос… Почему она приехала в роддом так поздно?

— Улита собиралась. Грузовик с вещами застрял в пробке.

— Ещё немного — и ребёнок родился бы в дороге!.. Мы пытались сделать ей укол — у нас вскипело лекарство в ампуле! А её кожа! Об неё ломаются иглы шприцов!

— Мышцы напряжены… — предположил Эссиорх.

— Где мышцы? В коже?.. Поверьте, я могу отличить! Но главное: у вас какие-то непонятности с личными данными. Биологически — это молодая женщина, а компьютер выдаёт, что ваша жена… — докторша испуганно посмотрела на Эссиорха и замолчала.

— Да-да, продолжайте! — сказал он ободряюще.

— …умерла сорок лет назад…

Эссиорх с облегчением улыбнулся:

— А, вы об этом! А я уж испугался: что-то серьёзное! Да не умерла она! Просто на Лысой горе на неё наложили лунатическое заклятие. Она — в Москве уже — стала бродить ночами и свалилась с двенадцатого этажа на асфальт! Сломала палец на ноге, ей было очень больно, она потеряла сознание, её посчитали за мёртвую и похоронили. А ночью Улита очнулась и вылезла из… Что с вами?

— Ничего… Не могли бы вы подождать снаружи? Я… мне надо идти!

— Я же не закончил!

— Потом… потом…

Докторша тихо попятилась и, защищаясь схваченной со стола папкой, скрылась где-то в недрах отделения. Хранитель улыбнулся. Он давно разобрался, что лучший способ, чтобы тебе не поверили, — говорить правду, и одну только правду.

Эссиорх вышел на улицу. Он так волновался за Улиту, что не мог сидеть и ходил под тополем. Рядом на скамейке помещался небольшой гладковыбритый мужичок, то и дело таинственно подносивший к губам обмотанную скотчем ручку зонтика.

— Не мельтеши, новичок! Голова от тебя болит. Хочешь? — предложил он Эссиорху, протягивая ему зонтик. Хранитель увидел, что к ручке зонтика скотчем примотана бутылка.

— Если будешь брать, не оборачивайся и не смотри на шлагбаум. Он за нами наблюдает. Умный, блин! Тут все умные! Один ты новичок! — зашептал мужичок.

Эссиорх ощутил себя персонажем Франца Кафки:

— Кто за нами наблюдает? Шлагбаум?

Мужик с зонтиком хихикнул:

— Нет, ну разве я был не прав, когда сказал, что ты новичок? Охранник… Кстати, мы сидим именно под тем самым окном! Второй этаж! Они появляются на свет здесь! Я всё досконально изучил.

— Кто появляется?

— Дети. У меня три дочери, и сегодня рождается четвёртая. С точки зрения любого китайца, я абсолютно бездетный человек. Выйдут замуж и станут всякими Булкиными, Жулькиными… Представить противно!

— Так, может, не выйдут ещё? — утешил его Эссиорх.

— А не выйдут — ещё хуже, только нервы измотают, — мужичок снова поднёс к губам ручку зонтика. — У тебя-то самого кто? Дочь?

— Нет, — сказал Эссиорх виновато. — Не совсем.

За это «не совсем» мужичок с зонтиком посмотрел на него, как матрос на недобитого буржуя.

— Ну вот! — сказал он сквозь зубы. — Некоторым сразу везёт! А то сидишь тут, сидишь!

Отец четырёх дочерей нахохлился, поднял воротник пиджачка и больше зонтик не предлагал. Эссиорх отошёл от него шагов на пять и, встав у тополя, стал смотреть на большое закрашенное окно с большим кондиционером справа. Кондиционер тихо гудел, из трубки под ним капала вода.

Прошёл час, ещё полчаса. Никаких звуков с той стороны окна не доносилось, но несколько раз в том месте стекла, где краска была содрана, образуя небольшой, с ладонь, участок, мелькали обеспокоенные лица. Кто-то выглядывал наружу, потом опять исчезал. Внутри явно происходило что-то волнительное. Эссиорху даже показалось, что там мелькнули и знакомые ему черепаховые очки.

Хранителю Сфер становилось всё беспокойнее. Он то начинал ходить, то останавливался и ключом от мотоцикла ковырял кору на тополе. Эссиорх не был первым, додумавшимся до этого. На коре, если приглядеться, можно было разглядеть множество дат и имён.

Родитель четырёх невест приложился к зонтику ещё раз, и его потянуло на разговоры.

— Вот я люблю своих детей. А любит ли меня кто-нибудь из моих детей? Вот в чём вопрос! — громко вопросил он, обращаясь к пространству.

Пространство не отозвалось, и отвечать пришлось Эссиорху:

— А что, никто из детей вас не любит?

— Я не говорю, что не любит. Я спрашиваю: а любят ли? Вот в чём вопрос!

Эссиорх почесал щёку, пытаясь осмыслить разницу.

— Вы кто по профессии? — спросил он.

— А-а, никто! Наполняю, впрочем, стул… — без интереса протянул многодетный, изобразив на лице некую подневольную деятельность.

— А по образованию?

— Философ, — с лёгкой застенчивостью сказал многодетный.

— Хм… И что такое любовь с философской точки зрения? — спросил Эссиорх.

— О! — охотно отозвался отец четырёх дочерей. — С философской точки зрения любовь — это высокая степень эмоционально положительного отношения, помещающего объект в центр жизненных потребностей субъекта и пробуждающая у субъекта ответное чувство того же градуса напряжённости и позитивного отклика…

— Красиво!

— Да, красиво. А вот у филологов, к примеру, у тех всё сложно. Они никогда до конца не знают, что такое любовь. Всё ищут её, копаются в себе, сомневаются… Пушкина обязательно приплетут… Помню чудное мгновение — не помню? Небо у неё в глазах или море?.. Вот юриста хоть ночью разбуди, он тебе оттарабанит, что юридического определения любви не существует. Есть понятие семьи в социологическом и юридическом смысле. Понятный человек!

— А биологи? — спросил Эссиорх, невольно подумав о Мефе.

— Ну, на биологов зоология давит, но всё равно они ближе к филологам. Однозначно ближе! — сказал отец четырёх дочерей и стал угрюмо ковырять ногтем краску на скамейке. Он опять перестал прощать Эссиорху, что тому повезло с первого раза.

В роддоме наметилась какая-то суета. Хлопнуло окно, трубка кондиционера всплакнула грустной одинокой каплей. В полуподвале открылась служебная дверь, ведущая к лифту. Двое рабочих в чёрных халатах провезли на железной каталке баллон с кислородом. Ускоряя их созидательный труд, за рабочими крупными шагами шла сердитая медсестра.

Эссиорх и многодетный отец обменялись тревожными взглядами.

— А там у них чего-то того… Началось! Интересно только: у меня или у вас? Вот в чём вопрос! — многодетный уже испил свой зонтик до дна и теперь печально поглаживал его.

Форточка закрашенного окна с треском осыпалась. Раздался раздирающий душу вопль. Из родильного отделения вылетели большие ножницы и глубоко, по самые кольца, вонзились в тополь. Извлечь их человеческими силами было уже никак невозможно.

— Наверное, всё-таки у вас! — сказал отец дочерей. В голосе у него впервые появилось сочувствие.

Эссиорх не ответил. Он вскинул голову высоко-высоко, глядя не на дом даже, а куда-то гораздо выше, и беззвучно зашевелил губами. Шептал он долго и так горячо, что не сразу почувствовал, как кто-то коснулся его локтя. Потом всё же повернулся. Перед ним стояли те самые черепаховые очки. Правое стекло у них было треснутым.

— У вас сын! Шесть триста! — сказали очки, с торжеством глядя на Эссиорха сквозь уцелевшее стекло.

Эссиорх послушно полез за бумажником. Последнее время доставать неудачливые деньги в Москве стало совсем просто. Многим они совершенно не шли на пользу.

— Что вы делаете, папочка? Совсем озверели? Шесть триста — это вес младенца, — испугались черепаховые очки.

— Простите… я подумал… А жена как?

— Отдыхает.

— Она в порядке?

— Она — да. Вы сможете увидеть её завтра, — сказала докторша и, покачиваясь, ушла.

Эссиорх пошёл было за докторшей, пытаясь поймать её за плечо, но она уже скрылась за служебной дверью. Несколько минут он простоял оглушённый, глядя то на стекло, то на небо, а потом повернулся и побрёл к мотоциклу.

В тесной арочке у шлагбаума, где помещался двигавший ворота мотор, прятался гнутый человек с пришибленным лицом и держал в руке гвоздику. Когда Эссиорх проходил мимо, человечек вышагнул из арки и протянул её Эссиорху. Тот машинально взял цветок. От гвоздики пахло хвоей. Она явно была похищена с одного из кладбищ.

— С рождением сыночка, папенька! Наши поздравления! — прошептал человечек и исчез прежде, чем Эссиорх успел снести ему голову ударом кулака.

Глава 2
Планы на следующую среду

Счастлив тот, кто сшил себе

В Гамбурге штанишки,

Благодарен он судьбе

За свои делишки.

Н.В. Гоголь.
Цит. по: «Исторический вестник», 1893 г.

В углу валялась огромная куча бумаг. Багров взял верхнюю и осторожно понюхал. Лист пах серой, но не сильно, а так, как пахнут использованные пистоны.

«Старшему менагеру некроотдела Мамзелькиной А.П.

Сим вам предписывается прибыть по адресу… для совершения известных действий не позднее 16 часов сего дня. Просьба не оставлять тела без присмотра, пока эйдос, принадлежащий мраку по договору аренды №… не будет изъят посланным стражем».

Багров поднял одну бумажку, другую, третью. Такие же бланки, однотипно заполненные круглым писарским почерком. Отличались только имена, адреса и подписи канцеляристов. Пока он разглядывал бумажки, с потолка спорхнула ещё одна и аккуратно опустилась на груду.

— Зачем она их тебе присылает? Они же все на её имя! — спросил Багров.

— Я у неё в подчинении, — сквозь зубы сказала Ирка. — Кино про войну смотрел? «Приказ генералу Петрову атаковать врага!» Думаешь, кто будет атаковать? Генерал Петров?

Багров взглянул на дату на последней упавшей бумажке:

— Она вчерашняя. То есть она уже… э-э… сделала всё сама. Отработала заказ.

— Ясно, что отработала. А ты переверни бланк! — посоветовала Ирка.

Она сидела на полу и, играя со щенком, разглядывала шрам у него на груди. Щенок любил, когда она проводила пальцем по его шраму. Не любил только, когда трогала седое пятно. Но Ирка и не трогала. Знала эту особенность.

Багров перевернул бланк. По центру листа бежали маленькие кривые буковки. Казалось, их нацарапал пьяный.

«Смотайся в Афреку на вайну. Никак неуспеваю. Мамзя», — прочитал Багров.

— Почему она пишет так безграмотно? — кривясь, спросила Ирка. — Она же на любом языке может! И на латыни, и по-гречески! Она даже с Гомером виделась!

— Ну это да. Один раз точно виделась! — согласился Матвей.

Ирка поморщилась. Циничных шуток она не любила.

— Я не об этом! Зачем придуриваться, зачем делать ошибки? Она же умнейшая женщина!

— Мамзя! Мамзя она! — передразнил Багров.

С потолка на колени Матвею упала муха, дрыгнула лапкой и затихла.

— Надо же! — сказал Багров, поднимая её за крылышко. — Муха прожила длинную интересную жизнь, а сейчас ей отчего-то вздумалось умереть. Не иначе как Мамзя наложила на неё свою косу!

— Осторожно! Мамзей её могут называть только очень близкие люди, — серьёзно предупредила Ирка.

— Такие, как ты? Ещё бы: заместительница самой Мамзелькиной!

— Я не буду ничьей заместительницей! Пусть ищет себе другого «младшего менагера»! — сказала Ирка. В её голосе было столько терпения, что Матвей почувствовал: она едва сдерживается.

— Нашла уже! Ты использовала свою косу раз пять!

— Три раза. И всякий раз это было животное, которое очень страдало!

— Палач страдающих зверушек! Милая социальная работа! — заявил Багров. — Мамзелькина тебя прикармливает. Понимаешь, да? Специально не спешит обрывать жизнь этих зверушек, потому что за животных ей не так влетает! А однажды, когда ты набьёшь на страдальцах руку, она подбросит тебе человека. Тоже для начала страдающего и просящего прервать его мучения.

— Уйди! Пожалуйста… — Ирка попросила это шёпотом, так тихо, что Матвей даже не сразу расслышал.

— Что? Куда уйти? — переспросил он удивлённо.

— Куда хочешь… хоть на час… мне тяжело, а ты меня добиваешь… Я тебя люблю, но дай мне совсем немного от тебя отдохнуть… — повторила Ирка.

На Багрова она не смотрела. Только на щенка. Казалось, она просит уйти его. Но щенок остался, а Матвей встал, резко повернулся и вышел. Из Приюта валькирий, куда они всё-таки перебрались, он выскользнул по канату, привычно качнув его и разжав руки, чтобы приземлиться на кучу листьев.

Минут сорок он бестолково шатался по «Сокольникам», злясь на Ирку. Навстречу ему бежали девушки с наушниками, содержащие в глазах надежду и поиск. Ответственно вышагивали ежедневные километры целеустремлённые старушки. Всё уже нашедшие в жизни мамы везли коляски, а дамы в розовом вели на прогулку собачек.

Собачки, сдавленные поводками, припадочно кашляли на Багрова, он же, не отказывая себе в удовольствии, изредка выл волком — причём так кратко и едва уловимо, что люди не успевали понять, что это волк, зато собаки понимали это прекрасно и захлёбывались от негодования.

Но это так — мелкая шалость. Багрову было скверно, так скверно, что он сам себя не узнавал. Когда Ирка была прикована к коляске, он вёл себя намного благороднее и вообще был внутренне лучше, а теперь как-то провис. Получалось нелогично. То ты с железной волей несёшься куда-то, недоедаешь, недосыпаешь, тебе плохо, но одновременно хорошо, потому что внутри тебя что-то кипит и происходит, а потом всё разрешается, внешне всё отлично, но в душе ощущаешь, как уткнулся лбом в глухую холодную стену и в сердце всё рушится и умирает.

Матвей нашёл под облетевшим деревом пустую скамейку и с размаху сел на неё. По плечу, распоров майку, скользнуло что-то холодное. Багров повернулся и увидел: из спинки скамейки торчит длинный ржавый гвоздь, вылезший, когда кто-то выбил одну из досок. Бросься Матвей на скамейку немного левее, этот гвоздь сидел бы сейчас у него в позвоночнике или в лопатке.

Повезло! Только повезло ли?

Матвей усмехнулся и взглянул на серебряный браслет, поблёскивающий у него на запястье. Хорошо иметь браслет счастья, он день и ночь заботится о тебе! Вот только когда-нибудь миновавшие его беды набросятся все разом. Матвей вспомнил, как умирала торговка артефактами, которая по ошибке, плохо зная его свойства, сняла с себя этот браслет и продала его. Она не прожила и пяти минут, и эти пять минут не были лучшими в её жизни.

Багров неуютно поёжился. Последнее время мелких невезений (ну вроде порванной майки и оцарапанного плеча) становилось всё больше. Это означало, что браслет переполнился. Слишком много всего ему удалось отвести. Ещё чуть-чуть — и незримую плотину прорвёт. Маятник откачнётся, и Багрова завалит всем отсроченным злом, которое он когда-либо совершил. Нет, он не грабил, не грузил вилами детей в грузовик, но слишком много было на его совести циничных мыслей, мелких отступлений, эгоизма, лени, каждодневных поблажек себе, всего того, что человек не хочет замечать за собой, день за днём испытывая чьё-то терпение и точно говоря кому-то невидимому: «Да ладно тебе, я же хороший. А это всё мелочовка! Формальность. Для тех, кто глупее меня, для тех, кому меньше дано… Авось как-нибудь обойдётся. У меня-то с тобой особые счёты, не такие, как у прочих».

Человек всегда чувствует, когда душа у него заполнена мраком. Он не может этого не ощущать. Это тяжесть мертвенная и гнетущая. И эта тяжесть лежала теперь на сердце у Багрова.

«Дафна, Ирка, даже Буслаев делают то, чего требует от них свет. А ты делаешь что хочешь. Оттого тебе так и плохо! Когда делаешь что-то для себя, получается вообще ни для кого!» — произнёс чей-то голос, отвечая Матвею на вопрос, которого он так и не задал.

Сидеть было неудобно. В кармане что-то мешалось. Привстав, Матвей достал маленький ящичек из красного дерева. На мгновение он удивился, откуда он здесь, но после смутно вспомнил, что взял его ещё утром, потому что прежнее место показалось ему ненадёжным.

Матвей положил ящичек на колени и стал рассматривать деревянных человечков на крышке. Все вырезанные человечки имели подробные лица, на которых ясно отпечатывалось страдание. Ещё настораживало, что человечки смыкались руками, крепко держа друг друга.

Внезапно пальцы Багрова, гладящие ящичек, что-то легонько кольнуло, и он вдруг увидел Ирку со всеми её недостатками. Сутулится, иногда, когда смеётся, повизгивает, широкие неблагородные ногти, передний зуб с трещиной. Проклятие! Это же всё перечислял Джаф! Получается, что либо он, Багров, смотрит на Ирку глазами Джафа, либо недостатки эти так очевидны, что сразу бросаются в глаза!

Багров хотел убрать руку, но не успел. Пальцы его опять кольнуло. Хм… В характере Ирки, если вдуматься, тоже куча тараканов: упрямство, лёгкое интеллектуальное высокомерие, коварное уклонение от хозяйственных забот (всякий раз, когда надо было мыть посуду, у неё либо разыгрывалась нежность, либо приходило творческое вдохновение) — а ведь она как бы свет! Позиционирует себя, типа того! Обычно Матвей не замечал этих мелочей, их для него не существовало, но всё равно они накапливались где-то внутри, в особой копилочке, о существовании которой он едва подозревал.

Матвей приоткрыл ящичек и осторожно понюхал: пахло чем-то сладковатым, дразнящим. Чем дольше Багров держал ящичек в руках, поглаживая его кончиками пальцев, тем сильнее ему хотелось что-то изменить в Ирке. Чего мы, в конце концов, сидим, как тараканы за пыльной батареей? Боимся совершать поступки? Ошибаться? Что-то менять в себе?

«Ирку я любил даже на коляске. Что мне теперь этот желтоватый зуб? Мелочь! Можно подумать, его раньше не было или я его не замечал! Ещё как замечал — и прощал его ей… Стоп! Как это — прощал? Лучше в этом направлении дальше не думать, а то невесть до чего додумаешься…» — спохватился Багров и, сердито посмотрев на ящичек, прикрыл крышку, продолжая придерживать её пальцем.

Человечки всё так же цепко держали друг друга. Казалось, ими владеют два противоречивых желания: вырваться и ни за что не отпустить соседа. И второе желание перевешивает первое. Багров поднёс шкатулку ко лбу и на миг закрыл глаза, проверяя характер её магии. Артефакт-то, конечно, мрака, но магия вполне нейтральная. Ничего особенно злобного. Честный рабочий инструмент для всевозможных мелких замен.

Матвей успокоился. В элементарной магии он разбирался неплохо. Может, тут и не без подвоха, но монстр из этого ящичка точно не вылезет. Да и потом — разве любовь не в том, чтобы делать кого-то лучше?

«Вначале эксперимент! — подумал Багров. — Ничего серьёзно менять не будем! Просто парочка незначительных поступков, которые ни на что не повлияют. Пусть Ирка позвонит мне и скажет: м-м… хрю-хрю, милый, я твой поросёночек! — или нет, какой она поросёночек? Скелетик!»

Шкатулка едва приметно дрогнула у него в руке, а ещё спустя секунду в кармане у Багрова завибрировал телефон. Он поспешно посмотрел на экран и поднёс трубку к уху.

— Хрю-хрю, милый, я скелетик твоего поросёночка!.. — услышал он Иркин голос. Матвей обрадовался, но тотчас, не успев как следует восторжествовать, услышал вторую фразу: — Лучше будь мне врагом, но относись ко мне с уважением, чем будь мне фальшивым другом!

Прежде чем Багров успел хотя бы ответно пискнуть в динамик, трубка замолчала. Он долго сидел, тупо глядя на свой телефон. Потом понял, что первую часть фразы Ирка сказала под влиянием ящичка, а вторую — уже от себя. Видимо, она всё ещё продолжала кипеть.

«Ничего! — сказал себе Матвей. — Главное — ящичек работает! Возьму что-нибудь неважное, пускай не сразу зуб, пускай крошечную красную родинку на шее, и мысленно опущу её внутрь. Родинка — это незначительно. Мраку не за что будет уцепиться!»

Подумав об этом, он хотел заглянуть в шкатулку, но не успел. Крышка ящичка захлопнулась так резко, что он едва успел выдернуть палец. Матвей чуть поколебался, правильно ли делает, и открыл ящичек. Ничего. Такой же пустой, как был прежде. Никаких родинок.

«Ну да, — успокоил себя Матвей. — А я что ожидал увидеть? Он вообще не так работает… А если бы я ноги загадал или руки — они бы что, по углам валялись?»

Он встал и быстро пошёл к Ирке. Ему не терпелось взглянуть на её шею — не ради родинки даже, а ради внутреннего успокоения, что он не совершил никакой глупости. На новом асфальте во множестве мелких лужиц блестело небо. Матвея это слегка напрягало: казалось, ты идёшь по воздуху, раз небо и под тобой, и над тобой.

Кто-то окликнул его. Разбрызгивая лужицы, к Багрову бежала валькирия Даша. На лице у неё было такое счастье — она видит Матвея! — что он даже смутился, потому что сам такой радости не испытывал. То есть он, конечно, тоже рад был видеть Дашу, но совсем не в том градусе, чтобы носиться по лужам.

Он остановился, дожидаясь её. Даша подбежала и стала возбуждённо показывать, чему недавно научилась. Копьё то вспыхивало в её руках, то исчезало, появляясь всего на мгновение и скользя справа и слева от тела Багрова. Движения были так быстры и непредсказуемы, что Матвей понимал: он не уклонился бы от восьми выпадов из десяти. Копьё валькирии-одиночки было стремительнее солнечного зайчика.

Всё же сознаваться, что Даша постепенно перерастает его, если уже не переросла, самолюбивому ученику волхва не хотелось.

— Стоечку держим! Спинка выпрямлена, ручки порхают! А вообще неплохо. Умница! Мелкие успехи определённо есть, — сказал он снисходительно.

Даша просияла. Багров взял её под локоть и, ускоряя шаг, потянул по аллее. При ходьбе у людей нет времени вглядываться в лица друг друга и взвешивать, кто кому насколько рад. Хотя Даша была, конечно, душой щедрой и не считалась, что вот я одарила кого-то вниманием на десять копеек, а получила взамен на три копейки с половиной. Караул! Держите меня восемь человек!

Багров знал, что Даша немного увлечена им. Ему было неловко, неуютно, но одновременно он почему-то делал всё для того, чтобы ей не разонравиться. Невольно приосанивался, напрягал мышцы, голос становился чуть небрежным и уставшим.

Аллея расступилась, выводя к большому песчаному кругу, где вокруг клумбы стояли скамейки. Место было популярное. В солнечные дни здесь всегда собиралось не меньше двух-трёх десятков гуляющих.

Внезапно Багров отступил с аллеи и затащил Дашу за дерево:

— Тихо! Спрячься! Того мужика видишь?

— Ну, мужик… — отозвалась Даша.

— Плохо смотришь! Ты валькирия-одиночка или так себе?

— Я так себе одиночка, — уклончиво ответила Даша, но всё же всмотрелась и обнаружила то, что давно уже заметил Матвей.

Возле гуляющих дам вертелся суккуб редкой модели в модном клетчатом пиджаке, маскирующийся под психотерапевта-тире-астролога-тире-кого-то-там. Милая бородка, розовые щёчки, очки в тонкой оправе. От человека его отличал лишь длинный — метровый язык. Но язык, укрытый за зубами и тщательно смотанный в рулончик, требовалось ещё разглядеть. Обычно же к суккубу особенно не приглядывались, потому что всех отвлекала крошечная тонконогая собачка с огромными ушами, которую он таскал с собой на поводке-рулетке.

Все воспринимали это существо как милейшую собачонку, и только Матвей, умевший переключаться на истинное зрение, знал, что это страшная тварь из глубин Тартара. Интересно, известно ли девице с короткими рыжими волосами, которая, встав на колени, трётся сейчас своим носом о нос собачки, что перед ней покрытый слизью монстр, во рту которого, как спирали, постоянно вращаются зубы, а дыхание одурманивает жертву, как запах эфира?

Отдай суккуб сейчас своей «собачонке» мысленную команду — от девицы останутся только подошвы от ботинок, да и то едва ли, потому что даже подошвы имеют для твари из Тартара определённую пищевую ценность.

Охотился клетчато-пиджачный суккуб всегда одинаково, по давно освоенной схеме. Зачем придумывать новую, когда старая приносит результаты? Схема же была такая: вначале подсунуть свою ласковую собачку «на погладить» и, когда одурманенная её дыханием жертва начнёт глупо хихикать, произнести две туманные фразы: «Зачем вам идеи, когда у вас уже есть мысли?» и «Зачем вам знания, когда у вас есть информация?»

После этих фраз жертва обычно пугливо замирала, слабо улыбаясь и соображая, что бы это значило. Суккуб пользовался моментом и начинал быстро-быстро говорить. Тарахтел он так резво, с такой харизмой выплёвывая абсолютно правильные вещи, что добыча переставала фильтровать информацию и лишь глупо хлопала ресницами, выражая немой восторг.

Есть такое тартарианское понятие «подмес». Суть подмеса состоит в том, чтобы говорить человеку вещи, с которыми он заведомо будет согласен. Допустим «небо голубое», «трава зелёная», «надо чаще улыбаться», «дружба — великая вещь!», «дети — цветы жизни». Человек млеет от этого единства оценок, совпадающих с его собственными, постепенно теряя бдительность, а когда он начинает верить безоговорочно, не фильтруя мозгом, ему говорят: «Убей маму кирпичом!» или «Отдай мне свой эйдос!»

Разумеется, мамы и кирпичи данного суккуба с собачкой интересовали мало, а вот эйдосы — очень даже. Заканчивалось всё тем, что человек произносил слова отречения и липкий язык, выстреливая, как язык лягушки, выхватывал из человеческой груди бесценную песчинку.

Однако сейчас песчинки суккуб так и не получил. Ещё до того, как рыженькая успела отречься от эйдоса, просвистевшее копьё пригвоздило её собеседника к дереву. Девица завизжала, но визг её замолк, оборвавшись. Перед ней ничего не было, кроме груды пахнущих духами тряпок. Крошечная собачка прерывисто завыла, подпрыгнула и провалилась под землю, оставив в центре клумбы здоровенную дымящуюся воронку.

Багров с облегчением вытер пот со лба. Он опасался, что чудовище ринется на них, но, видимо, монстр не сообразил, откуда прилетело копьё, и поспешил скрыться.

— Ну вот! Как-то так! — сказала Даша рассеянно. В руке у неё погасало вернувшееся копьё.

— А ты не боялась? — спросил Багров.

— Кого? Суккуба?

Матвей понял, что «собачки» она по рассеянности даже и не заметила.

— Ты чудо! — сказал он.

Багров вкладывал в эти слова совсем другой смысл, но Даша отчего-то покраснела.

— Что это у тебя тут? Кости? — торопливо спросила она, кивнув на ящичек.

— Почему сразу кости? — напрягся Матвей.

— Я копьём рядом с ним работала, и наконечник становился синеватый. Когда с мертвяками сражаешься, он тоже всегда такой.

— А ты и с мертвяками сражалась?

— Совсем мало. Почти нет. Ну, может, раз несколько, — застенчиво пробормотала Даша. — Так почему наконечник синий?

— Это из-за моей некромагии. — Багров несколько напрягся, потому что знал, что соврал.

Даша счастливо засмеялась, безоговорочно ему поверив. В присутствии Матвея она всегда то смеялась, то смущалась, но если это и была любовь, то совсем не такая, какую только и могут вообразить себе кинорежиссёры. Даша была зависимая, впечатлительная душа, прилетавшая к Матвею погреться и не подозревавшая, что он сам давно о неё греется.

«Может, такой мой удел — быть любимым всеми валькириями-одиночками?» — задумывался иногда Багров, но понимал, что, в общем, это бред. Когда-то он с удовольствием её тренировал, учил всему, вкладывал в Дашу много беспокойства и сил — и теперь они откликнулись в ней и проросли.

Худая, смешная Даша была для Багрова парадоксом. В школе она всегда сидела на одной из задних парт и до четвёртого класса стеснялась отпроситься на уроке в туалет. Когда её вызывали, она мялась у доски, ладони у неё потели, и от страха она забывала всё, что легко решала в тетради. Одноклассники травили её по тому неосознанному животному инстинкту, который заставляет африканских антилоп-гну забивать своих слабых, раненых, даже просто ушибивших ногу или получивших царапину товарок. У Даши же со школьной точки зрения недостатков было вагон: робость, затравленность да ещё и кожная болезнь. Прыщи её были не заразны, но одноклассницы в раздевалке шваброй отбрасывали полотенца или майки, к которым она случайно прикоснулась.

И вот теперь Даша стала валькирией-одиночкой! Внешне она изменилась не так уж и сильно — разве что прыщи прошли и появились навыки обращения с копьём. В остальном же она была всё так же слаба, зависима в оценках, внушаема, но одновременно — и тут мы входим в зону необъяснимого! — очень сильна.

Что-то такое таилось в ней, что сильный, уверенный Матвей временами ощущал себя внутренне много слабее Даши и в изумлении отступал. Это был тот непонятный, нелогичный, непредсказуемый случай, когда железные прутья и стальные канаты рвутся и ломаются, а тонкая травинка вытягивает на себе огромный, совершенно неподъёмный груз. Какую-нибудь затопленную баржу с речного дна. Худая, неуверенная в себе, тихо говорящая, Даша была той соломинкой, на которой десять верблюдов способны переплыть море.

— Зайдёшь к нам? — спросил Багров.

Даша вначале закивала, а потом сразу же замотала головой:

— Да, зайду! Нет, не могу! Нас собирает Фулона. Там не пойми что творится…

— Что творится?

— Я пока не разобралась. Нас строят всех вместе, где-нибудь за городом, и мы пытаемся сражаться отрядом. Строимся, смыкаем щиты. Линейное построение, четырёхугольное, потом подковой. Вылет лёгких копий, средняя дистанция — средние копья, тяжёлые — вблизи. Валькирии лёгких копий не должны мешать валькириям средних и тяжёлых. Бросил, перебежал, прикрылся… и всё заново! Только всё равно как-то не складывается!

— Что не складывается?

— Вообще всё. Мы как шахматы без половины фигур. Даже усечённого строя не получается. Сэнра, сам знаешь, изменила. Филомены нет, копья её тоже. А ведь валькирий должно быть двенадцать! Одиночка вообще не в счёт! Если они меня взяли, значит, у них совсем всё плохо!

Багров кивнул. Если одиночку берут в строй — это даже не финал. Это сразу финиш.

— Эх! Лёгкие копья, средние копья, щиты! Каменный век! Я же рисовал им схему, как нужно сражаться. Динамично, мобильно, современно! — сказал Матвей.

Даша смущённо опустила глаза:

— Да, я видела твою схему.

— Что, понравилась? Пользуется Фулона? — восторжествовал Багров.

— Может быть. Я не знаю. Она у неё в уборной висит, — уклончиво ответила Даша.

Она ободряюще коснулась руки окаменевшего Матвея, плеснула на него тихой радостью, засмеялась, прозвенев колокольчиком, и исчезла, как мгновенно исчезает солнечный луч.

Багров некоторое время постоял, собираясь с мыслями, и пошёл к Ирке. Неожиданно за его спиной послышалось негромкое урчание мотора. Матвей отодвинулся, пропуская, но обгонять его не стали, а снизили скорость и потащились следом. Считая, что и так уже достаточно уступил дорогу, Матвей упрямо продолжал идти, но ощущать у себя за лопатками нечто, сдерживающее механическую мощь, было неуютно. Он остановился и с досадой обернулся. За ним ехал скутер с Аликом за рулём. Чтобы не сбить Матвея, оруженосцу Радулги пришлось вильнуть в сторону.

— Надо было подать знак остановки! — заявил он, сердито алея пуговичным носиком.

— Что, спиной помигать? У пешехода нет знака остановки, — возразил Матвей.

— Ты мог бы поднять руку над головой!

— Ага. И бросить гранату!

Багров был доволен своим ответом, но лишь до момента, пока из-за спины у Алика не показалась валькирия ужасающего копья. Радулга была раздражена, но особенным раздражением, сосредоточенным в себе и внешне не особенно заметным. Казалось, внутри у неё что-то тлеет. Разговаривала она с Матвеем непривычно тихо и смотрела себе под ноги, точно боялась вспылить и разорвать его в клочья.

— Где твоя хозяйка? Дома она?

Багров хотел ляпнуть, что Ирка ему не хозяйка, однако вовремя сообразил, что Радулгу его мнение не волнует. Чувство такта у неё давно вытеснилось мускульным утолщением воли.

— Нет, — соврал он торопливо, зная, что Ирку от встречи с Радулгой не ждёт ничего хорошего.

— И где она?

— Покупает.

— Что покупает?

— Ручки, — ляпнул Макар, потому что первым, что попалось ему на глаза, была ладонь Алика.

— Чего? Какие ещё ручки? — нахмурилась Радулга.

— Дверные. Одну с врезанным замком, другую без, — сказал Матвей.

Случайно рождённый бред обрастал подробностями.

— Ну действительно. Только ручки дверные покупать. Докатилась, — пробормотала Радулга.

— А что такое? Конституция этого не запрещает! — Багров уже настолько поверил, что Ирка покупает ручки, что негодовал абсолютно искренне.

— Твоя хозяйка не передала копьё Брунгильде! До сих пор! — сказала Радулга. То, что тлело у неё внутри, перекинулось в голос, и он опасно заалел с краёв.

— Да-да… она передаст! Она собиралась! — поспешно сказал Матвей, знавший, что это невозможно. Ирка открылась ему несколько дней назад. Рассказала абсолютно всё.

Голос Радулги уже пылал, как хворост. Самое страшное, что она его так и не повысила. Лучше бы кричала.

— В последние годы мы потеряли слишком много валькирий. Валькирии гибли всегда, но я говорю о невозвратных потерях. И вот теперь мы лишились Таамаг! Её каменное копьё — ключевая фигура нашего боевого построения!

— Да вернём мы копьё… Брунгильда ещё не готова… И зачем обязательно строем? За комиссионерами можно и россыпью охотиться, — буркнул Багров и сразу пожалел, что открыл рот.

«Вернём» и «вернём Брунгильде» — это, если вдуматься, совершенно разные вещи. Матвей почти проговорился. К счастью, и Алик, и Радулга умели слышать только себя.

Держа скутер на тормозе, Алик повернул ручку газа. Двигатель нетерпеливо взревел.

— При чём здесь комиссионеры? Валькириям брошен вызов! Врагов будет двенадцать, а валькирий намного меньше, даже если считать новую одиночку! Да их же перебьют всех до единой! Мы понятия не имеем, как вывернуться! — крикнул он тонким голоском, которым ругаются вежливые и одновременно занудливые люди.

— Вызов? — жадно переспросил Багров. — Кто его бросил? А если отказаться?

— Раньше надо было. Отказаться уже…

Радулга громко кашлянула, и спохватившийся Алик пугливо замолчал.

— Нечего ему знать… Поехали! — хмуро приказала валькирия ужасающего копья. — А ты, оруженосец, передай своей хозяйке, что копьё должно быть у Брунгильды! Её пора тренировать!

Скутер унёсся, оставив Багрова чихать в бензиновом облаке. Матвей вернулся в Приют валькирий. Пока он ходил, настроение у Ирки успело улучшиться. Она висела на турнике, зацепившись за перекладину согнутыми в коленях ногами, и что-то бормотала в диктофон своего телефона. Ирка всегда так делала, когда ей не хотелось включать ноут, но она опасалась потерять какую-то пришедшую ей мысль.

— Ты замечал, что приставка «не» иногда пожирает слова? — крикнула она Багрову. — Так прирастёт, что отодрать нельзя! Вот смотри: ненависть, негодование… А теперь убираем приставку: «нависть», «годование»! Есть такие слова? Значит, сожрала!

Матвей попытался рассмотреть Иркину шею, но сделать это, пока она болталась головой вниз с покрасневшим от прилившей крови лицом, было нереально. Наконец Ирка раскачалась и спрыгнула с турника.

— Ну? Чего с тобой такое? Ты какой-то озабоченно-секретный! — сказала она и, поднявшись на цыпочки, поцеловала Матвея в глаза. Почему-то она очень любила его глаза, хотя Мефодий, например, считал их жуликоватыми. Но что ученик Арея понимал в мужских глазах? Разве то, что глаза некромагов не выкалываются вилкой!

— Я встретил Радулгу. У них какие-то неприятности. Они…

Ирка, не слушая его, смотрела куда-то вверх. В её глазах бился страх. Желая защитить её, Матвей шагнул к ней, повернулся и… поймал пикирующий с потолка лист.

— Опять от Мамзелькиной? — тревожно спросила Ирка.

— Не читай! Ну её! Брось!

— Нет, дай сюда!

Забрав у Багрова скомканную страницу, Ирка расправила её.

— Странно, никаких приписок с обратной стороны! — пробормотала она и дальше читала уже не отрываясь. Матвей увидел, как напряглись и одеревенели её плечи, как она сделала маленький шажок вперёд, как, не веря себе, потрясла головой.

— Что с тобой? — спросил он.

Ирка судорожно втянула в себя воздух и слепо шагнула куда-то сквозь него. Матвей отобрал у неё лист, в досаде хотел порвать, но Ирка с птичьим криком удержала его руку:

— Нет! Прочитай сам! Пожалуйста!

«Младшему менагеру некроотдела Ирине…»

Ого!

«Сим вам предписывается… для совершения известных действий не позднее утра среды следующей недели. Просьба не оставлять тела без присмотра до прибытия стражей и выяснения дальнейшей судьбы эйдоса. Имя: Арбузова А. Адрес-Северный бульвар, дом… корпус… квартира…»

Надо же! Адрес похож на твой! Это кто, соседка?

— Это Бабаня, — сказала Ирка. Она вся израсходовалась в недавнем крике. Глаза у неё были стеклянные, а голос пустой.

— Но, не нервничай! Разве Бабаня Арбузова?

— Её девичья фамилия! Посмотри дату!

Матвей послушался. Он чувствовал, что с Иркой сейчас лучше не спорить.

— Сегодняшняя?

— Да.

— Значит, среда — через пять дней, так? Они дают мне пять дней, а потом требуют, чтобы я забрала Бабаню!

Багров осторожно взял её за руку:

— Постой! Не принимай всерьёз! Это шутка! Они не могут убить Бабаню! Не мрак решает, кто умрёт!

Ирка не слушала. Она уже сорвалась и куда-то летела. Багров догнал её только у микроавтобуса. Ирка слишком волновалась, чтобы телепортировать, и, к счастью, понимала это.

— Взял ключи? Так что стоим? Поехали!

Бабаню они застали дома. Она сидела на кухне за столом и большими ножницами вырезала фигурные лоскуты из разноцветной ткани. На Ирку она посмотрела с лёгким испугом, потом вспорхнула и засуетилась у плиты:

— Что же ты не позвонила? Картошку пожарить?

— Как ты себя чувствуешь? — резко спросила Ирка.

— Нормально! Что за вопрос? — продолжая хлопотать, отозвалась Бабаня.

Голос у неё звучал естественно, но к Ирке она почему-то стояла спиной. Ирка взяла её за плечи и развернула к себе.

— Как ты себя чувствуешь? — повторила она настойчиво.

Бабаня уткнулась Ирке в плечо:

— Ты уже знаешь? Марья Фридриховна проболталась?.. Да ничего страшного! Операция ещё только во вторник!

— Какая операция?

— А разве Марья… не сказала?

— Фридриховна сказала больше, чем ты думаешь! Поэтому говори сама! Каждый отвечает за себя, в своём секторе ответственности! — сказала Ирка голосом, которым Фулона допрашивала комиссионеров.

Бабаня прижалась к ней ещё теснее, пряча лицо:

— Сердечный клапан. Что-то мой будильничек поизносился. Но мне вставят новый ключик, и мы поедем дальше.

— Почему ты со мной не посоветовалась?

— Ну ты стала бы волноваться и… не знаю — не сказала, и всё!

В голосе Бабани появилась вдруг совсем Иркина упрямая интонация, и Багров понял, откуда она взялась у самой Ирки.

— Ты НЕ ЛОЖИШЬСЯ на операцию! — сказала Ирка.

— Здрасте-подвинься! Я уже и квоту выбила, и деньги кому надо заплатила! И потом, я, знаешь ли, не потому под нож лезу, что мне это сильно нравится.

Ирка с Багровым просидели у Бабани ещё два часа, но разговор не клеился. Не зная, чем себя занять, Матвей крошил хлеб, лепил из хлеба человечков и съедал их по кускам, отрывая руки и ноги. Бабаня выскакивала в коридор, на балкон, в другую комнату, спасалась от Ирки даже в ванной и специально, чтобы её не слышать, включала воду, но Ирка преследовала её, как оса, и кричала в щель:

— Не будешь ты ничего делать! Не будешь!

— Слушай! Ты её сейчас переволнуешь, и она там так и останется! — шепнул Ирке Багров.

— Где останется?

— Ну в ванной. Сердце всё-таки.

Ирка приутихла, и некоторое время спустя Бабаня осторожно выглянула из ванной.

— Взрослая внучка — это внучка, которая кричит громче тебя! Учитывая, что воспитала тебя я, получается, что я ору сама на себя! — сказала она жалобно, явно пытаясь наладить отношения.

Ирка молчала, строго барабаня пальцами по полировке.

— Да пойми же ты, что я так не могу! Всегда как на самолёте летала, а сейчас на второй этаж, как старуха, поднимаюсь. Ступенька, ещё ступенька… Хоть ты тресни — сделаю операцию, и всё!

Ирка по-прежнему ничего не отвечала. Сидевший сбоку от неё Багров сумел наконец разглядеть её шею. Маленькая красная родинка исчезла.

Глава 3
Комплекс полноценности

Всякому остановленному фашисту для захвата его в плен можешь ещё крикнуть:

«Хэндэ хох!» (Руки вверх!)

«Вафи хинлеги!» (Бросай оружие!)

«Абгезэсен!» (Слезай! — С машины, с лошади, с повозки.)

Если фашист не сразу исполняет твоё приказание, крикни грознее и добавь:

«Бай флухтфэрзух вирт гэшози!» (Побежишь — буду стрелять!)

А. Афанасьев. В помощь партизану. Москва, 1942 г.

Девушка возникла в жизни Петруччо внезапно. Он пришёл в отдел сборки родного гипермаркета ругаться, что движущиеся полки поставили без колёсиков и они ездят больше по нервам, чем по полу. И тут он увидел её. Единственная и неповторимая, изготовленная судьбой исключительно в виде тестовой модели, она стояла на стремянке с дрелью в руке и пила сок из пакета, который только что на глазах у Чимоданова просверлила этой самой дрелью. На её бежевом брезентовом жилете помещался целый арсенал: молоток, скотч и пистолет, стреляющий железными скрепками.

Чимоданов взглянул на неё и почувствовал, что в сердце ему вонзился гвоздь.

— Брось мне сок, женщина! — велел он.

Девушка насмешливо взглянула на Чимоданова и выполнила просьбу буквально: сбросила со стремянки сок, заливший его с ног до головы.

— Женщина, ты ослепла?! Я хотел пить, а не мыться! — взвыл Петруччо.

— Учу бесплатно! Пить — это так наливаешь и глотаешь. При этом не забываешь дышать! — Девушка спрыгнула со стремянки и оказалась рядом с Чимодановым.

Маленькая, ниже его ростом, но решительно-задорная. Лицо круглое, глаза круглые, волосы тёмные и жёсткие, нос похож на кнопку звонка. Коня на скаку останавливать не будет, но скотчем обмотает и упакует наилучшим образом. На груди у девушки — обычный магазинный беджик салатового цвета с надписью «Вам помогает ОЛЬГА». Буква «О» несколько исправлена маркером — имеет уши, рот и глазки.

Сердце Чимоданова незримо задумалось, по кабелю связалось с мозгом, сверило ощущения и лопнуло от любви.

Дафна и Мефодий встретились с Чимодановым и его девушкой в Парке культуры. Там было столько страдающего спортом народа, что нельзя было плюнуть, не попав в велосипедиста или в роллера. Любящий бессмысленные эксперименты Петруччо доказал это целых два раза, пока его не успокоили.

Успокаивался Чимоданов плохо. Великая любовь не сделала его идеальным. Он остался таким же бабуином. Со своей девушкой Олей он поссорился четыре раза за пятнадцать минут, потому что Оля была такая же — танк, увешанный цветами: если он хотел идти направо — она шла прямо. В ответ, когда она просила Петруччо купить колу, он назло ей покупал кукурузу, после чего начинались громкие разборки в итальянском духе, от которых роллеры и велосипедисты сыпались в травку, как перхоть.

— Слушай, тупой вопрос! Почему ты выбрал именно её? — шёпотом спросил Меф, когда в какой-то момент они с Чимодановым оказались в стороне от своих спутниц.

— Подчёркиваю! Она мне подходит! Она вредная, но настоящая! А особенности характера — это мелочи, со временем я её смирю! Ну или она меня — да только меня голыми руками не возьмёшь! — заявил Чимоданов.

— Не понимаю.

— А чего тут понимать? Быка лучше брать за рога! Надо подходить к девушке и говорить: «Женщина, идём в мою пещеру! Я буду охотиться на мамонтов, а ты будешь готовить мне мясо и родишь мне десять сыновей». И она пойдёт за тобой, если она твоя.

— А если не пойдёт?

— Ну тогда это не твоя, а чужая какая-то, совсем не нужная тебе особа! Тогда лучше, если она сразу исчезнет с горизонта, без размазывания каши по тарелке.

Оля окликнула их издали, прерывая их разговор, и они вновь пошли бродить. Вскоре Оля захотела пить и потребовала воды с газом. Чимоданов, разумеется, в рамках своей программы по вырабатыванию женского смирения моментально раздобыл ей воду, но без газа.

— Умница! Я как раз о такой и мечтала! — сказала Оля.

Чимоданов застыл с бутылкой в руках:

— Это как это?! Но ты же сказала «с газом»?

— Я знала, что ты сделаешь всё наоборот… Потому и сказала «с газом»!

— А ну отдай! Отдай, кому говорят! — завопил Чимоданов и стал выкручивать ей руки.

Оля в ответ пнула его ботинком по ноге и вылила ему на голову полбутылки воды. Петруччо выхватил у неё бутылку и вторую половину вылил на голову ей. Оставив счастливую пару наносить друг другу увечья, Мефодий и Дафна переместились к киоску. Через пару минут к ним присоединились Чимоданов и Оля. Чимоданов хромал. Раскрасневшаяся Оля трясла головой, торопясь высушить волосы. Вид у обоих был крайне довольный. Не хватало только мамонта, костра и хотя бы пяти из намеченных десяти сыновей.

— Как хорошо, что я не попросила томатный сок! Теперь бы все думали, что меня зарезали! — заявила Оля.

Через час Дафна с Мефодием не выдержали и слиняли от влюблённой парочки, оставив Петю и Олю у Москвы-реки проверять, взорвётся ли баллончик из-под краски, если бросить его в горящую урну. Урна, кстати сказать, загорелась тоже не сама собой.

— Они психи. Через неделю разбегутся, — сказал Меф.

— Ты ничего не понимаешь. Это настоящее, — возразила Дафна.

— Откуда ты знаешь?

— Она на него ругается, злится, а сама с его воротника волоски обирает. То есть обиды обидами, а кашка на завтрак и нос у детей вытерт будет всегда.

— Не хотел бы я попасть в руки их детям, пусть даже они будут и с вытертыми носами, — проворчал Меф.

По набережной Мефодий с Дафной пошли в сторону Воробьёвых гор и у моста, на котором Ирка с Багровым когда-то встретили Мамзелькину, сели отдохнуть в уличном кафе. За первым в ряду столиком разговаривали две девушки.

— Никто никогда не угадает мой пароль! Зуб даю! — с пафосом говорила одна.

— Да уж конечно! Слово «подстаканник» русскими буквами в английском регистре! — буркнул Меф достаточно громко.

Девушка оглянулась, дико посмотрела на Буслаева и, не сознавая, что делает, зажала ладонью рот.

— Не волнуйтесь! Зуб мне без надобности! — успокоил её Мефодий.

Дафна выудила из рюкзака одетого в комбинезон Депресняка.

— Ну и зачем? Смысл какой? — прошептала она.

— Никакого! Поступок есть, а смысла нет! У меня треть поступков такие! — признал Мефодий.

Женщина за стойкой вставила вилку в розетку. Из искусственных цветов посреди кафе потёк мужской голос, навеки разболтанный радийным трёпом:

— Это вас заинтересует! Вчера из Московского зоопарка исчез чёрный гриф. Орнитологи утверждают, что это самая крупная хищная птица в Европе. Питается падалью домашних и диких животных. До сих пор не ясно, улетела ли эта редкая птица сама! В любом случае будьте осторожны и попытайтесь не стать, ха-ха, падалью!..

Дафна поморщилась. Она не любила таких шуточек.

— Интересно, радиоведущие готовят остроты заранее? — спросила она.

— Без понятия. Но знаю, что ведущих подбирают обычно парами: он и она. Если он что-нибудь ляпнет, она ему всегда говорит: «Ой, да перестань!» А потом сама что-нибудь брякнет, а он сразу притворится, будто с ней не согласен, — сказал Мефодий.

Дафна задумалась.

— А на самом деле они согласны? — спросила она.

— На самом деле им плевать.

Депресняк выпутал из комбинезона крылья, взлетел и тут же, под зонтиком летнего кафе, распотрошил голубя. Пришлось немедленно ловить кота и убегать, поскольку посетители начали снимать всё на планшеты и мобильники.

Дафна и Мефодий гуляли до вечера, а потом устроились на крыше нового высотного дома, царившего над этой частью Москвы, как утёс. Дафна достала флейту, поправила её и, сосредотачиваясь, подышала на мундштук:

— Я хочу сделать тебе подарок. Но только если у тебя крепкие нервы.

— Хорошее начало, — оценил Меф.

— Продолжение будет ещё лучше. Только ничего не бойся! Я выучила это в Эдеме, хотела тебя удивить, — повторила Дафна и выдохнула маголодию.

Мефодий ощутил, что раздувается как шар, одновременно проходя сквозь крышу. От неожиданности Буслаев взмахнул руками и начал куда-то проваливаться. Замелькали этажи, квартиры, лифты, телевизоры, кухни. Какой-то одичавший посудный шкаф боднул его в нос и затрясся всеми своими чашками. Шарахнулась по коридору старушка в халатике. Выпавший у неё чайник окатил Мефа, но почему-то не обжёг его.

Внезапно падение прекратилось. Буслаев машинально рванулся куда-то, упал и… вдруг понял, что сидит на Нагатинском мосту. Левая его нога тянулась по набережной до Южной Гавани. Правая нога — по улице Судостроительной до закругления трамвайных путей. Правда, она была полусогнута. Если выпрямить, достала бы и до затона. Левой рукой Меф трогал проспект Андропова, а пальцами правой лишь немного не дотягивался до Коломенского парка.

Сквозь Мефодия, не причиняя ему боли, проносились машины. Затормозить никто не пытался. Водителям Буслаев казался чем-то вроде внезапного тумана. Всё же многие смутно чувствовали что-то, снижали скорость, зажигали фары, сигналили.

Маголодия продолжала действовать. С каждой секундой Мефодий становился всё огромнее и прозрачнее. Его руки проходили уже сквозь дома. Одну узкую девятиэтажку он даже накрыл ладонью, забавляясь новым для себя ощущением.

Внезапно кварталы вздрогнули, словно от грома, — но это был всего лишь чих Дафны, которая шла по Люблинской, и один шаг её был от улицы Кубанской до Мариупольской и от Мариупольской до Верхних Полей.

— Кажется, мне в нос попало дерево! Я неосторожно попыталась понюхать парк в Коломенском! — крикнула Дафна.

Догоняя её, Мефодий перешагнул через Москву-реку. Самые высокие дома едва доставали ему до колена. Дафна рукой коснулась его щеки. Это было странное ощущение: прозрачная рука на прозрачной щеке.

— Я не знаю, сколько это продержится! Всё же минут десять у нас есть!

— А… — начал Мефодий.

— Не бойся! Всё будет хорошо! Бежим!

Дафна прыгнула с места, разом оказавшись на Автозаводской улице, и замешкавшийся Буслаев догнал её только на Варшавском шоссе. Оттуда они перескочили на Севастопольский проспект. Пробежали по Нахимовскому, по Ломоносовскому и свернули к центру. Держась за руки, они мчались один по проспекту Вернадского, а другая по Ленинскому. На Лужниковском метромосту Буслаев шагнул в реку, потому что проспекты разошлись и он больше не мог держать ладонь Дафны. Но и отпускать не хотел. Дафна засмеялась и тоже прыгнула в реку. Сквозь них текла вода и, сияя огнями, проплывали прогулочные теплоходы.

— Хорошо? — спросила Дафна и поцеловала Мефодия в тот миг, когда внизу обиженным великанским ребёнком заревел теплоход. Звук был странным, тягучим и зовуще печальным, словно из океанских глубин вынырнуло, крикнуло и скрылось загадочное древнее чудовище.

На закате Мефодий бродил по крыше, с которой началось их путешествие, и высматривал отражение Дафны в многочисленных солнечных батареях. Дафна и Депресняк летали, носясь друг за другом в небе. В батареях ало плескало солнце. Его на мгновение перегораживал юркий, точно на резиночках дёргающийся кот, которого, раскинув ослепительные крылья, догоняла его раскрасневшаяся от азарта хозяйка.

Мефодий смотрел, как она летает, и понимал, что ему тоже до боли хочется того же. Желание было таким сильным, что у него даже лопатки зачесались, а голова сама собой задралась к небу. Буслаев даже подпрыгнул и попытался взмахнуть ладонями, но от крыши не оторвался и, смутившись, независимо сунул руки в карманы.

Внезапно Дафна перестала догонять Депресняка и опустилась на крышу рядом с Буслаевым. Лицо у неё было удивлённое. Она обошла Мефодия вокруг и зачем-то потрогала его спину пальцем.

— Чего ты? — спросил Меф.

— Я? — растерялась Дафна. — Да нет, ничего.

— Говори уж. Ты знаешь, я не отстану!

— Я тут посмотрела сверху, и мне показалось — глупость какая! — что у тебя были крылья! Сероватые такие, а потом сразу исчезли.

— Это, наверное, твои отразились в солнечных батареях, — предположил Меф.

Дафна, фыркнув, продолжала недоверчиво разглядывать его. Потом снова забежала ему за спину.

— Надо же! Нет ничего!.. — подтвердила она, придирчиво ощупав буслаевские лопатки. — Почувствуй крылья! Разбуди их!

— Я не понимаю!

— Всё ты понимаешь! Ощути каждое движение полёта! Представь! Ты можешь, я знаю! Ну!

Буслаев нелепо подпрыгнул и, точно курица, пытающаяся перелететь через забор, ударил по воздуху ладонями.

— И это всё? — спросила Дафна разочарованно.

— Может, я летаю без крыльев? Может, у меня ракетный старт? — сказал Меф и начал прыгать, звеня мелочью в карманах.

Дафна пробурчала, что он паяц, села на краю крыши, свесила ноги и, достав флейту, начала играть. Мефодий стоял рядом на коленях, чтобы видеть её вблизи, и жадно напрягал слух. Слушать маголодии было приятно, но трудно передаваемо. Звук то вспыхивал, то совсем исчезал, хотя Дафна продолжала играть, то перерождался в слабый свет, то творил в небе бледные цветы, то вновь становился звуком и эхом отпружинивал от стен многоэтажек. Изредка поворачивая голову, Дафна видела, какое впечатление её игра производит на Мефодия. Его лицо то просветлялось, то темнело. Он шевелил бровями и губами, точно помогая ей играть.

— Ты любишь маголодии, потому что любишь меня? — спросила Дафна, отрывая флейту от губ.

— Ну да. А как ещё? — отозвался Меф.

— Нет. Мне кажется, что ты любишь их самих по себе!

— Хочешь сказать, что я тебя не люблю? — не понял Буслаев.

— Нет. Я не о том. К музыке я не ревную. Глупый ты, не понимаешь ничего, — сказала Дафна и продолжала играть.

И снова вспыхивали радуги, грохотал гром, распускались бледные лилии и блики света скользили по крыше. Время исчезло. Меф опомнился, лишь когда солнце, раздробившись, совсем закатилось и выплывшая луна непостижимо побежала в тучах, оставаясь при этом неподвижной.

Из рюкзака Мефодий услышал неясный звук. Он знал, что в рюкзаке только спата, и, удивившись, достал её. Сомнений не было. Спата отзывалась маголодиям. Звуки, которые она издавала, были едва различимы. Изредка спата освещалась изнутри, но освещалась неровно, отдельными линиями, словно лава блестела в трещинах в земле.

— Видишь? — прошептал Меф.

— Да, — отозвалась Дафна. — Помнишь, ты говорил, что в твою спату вплавлены обломки светлой флейты Диомида?

— Демида Буслаева? Бывшего светлого стража?

— Да.

Дафна больше не играла, и флейта Мефа постепенно погасла. Лишь одна полоска в рукояти долго пылала так, словно была раскалённой, но когда Буслаев со всей возможной осторожностью потрогал её, рукоять оказалась едва тёплой.

Дафна и Мефодий сидели рядом и, соприкасаясь плечами, смотрели на освещённые луной тучи. Одна из туч была похожа на длинный вёсельный корабль с изогнутым носом и четырёхугольным парусом. Казалось, он спешит куда-то. Парус надувало луной и ветром.

— Есть легенда, что за человеком, достойным света, однажды прилетает ладья света. Не за каждым, конечно, но может прилететь. Раз в сто лет или раз в тысячу, но это происходит, — тихо сказала Дафна.

— Серьёзно? И что? Забирает его в Эдем? Зелёная травка? Овечки в обнимку с тиграми и всё такое? — легкомысленно откликнулся Мефодий, глядя, как нос ладьи медленно перетекает в паруса, сливаясь с ними. Небесный корабль круто отворачивал от них, направляясь к Хорошево-Мнёвникам и Серебряному Бору.

— Не шути так. Это древняя легенда, — заметила Дафна. — Одно время я даже искала эту ладью в Эдеме. Не стоит ли она где-нибудь пришвартованной? А вдруг?

— И что? Не стоит?

— Я ничего не нашла. Её нет ни на первом небе, ни на втором. Но существуют ещё Прозрачные Сферы, о которых даже хранителям не всё известно.

Мефодий задумчиво кивнул, локтем отодвигая от себя Депресняка. Кот обожал незаметно приблизиться, потереться и испортить настроение.

Внезапно Депресняк зашипел и спрятался под блок с солнечными батареями. Спустя мгновение на крышу свалился Корнелий и, размахивая флейтой, стал вызывать Мефодия на дуэль:

— Вставай и дерись, несчастный! На шесть и по хлопку!

— Запросто! Кстати, по тебе белый червяк какой-то ползёт, — сказал Меф, зная, что Корнелий очень брезглив.

— Где? Сними его сейчас же! — подпрыгнул Корнелий.

Белый червяк по нему не полз, но связной света всё равно отвлёкся, стал искать его, переключился мыслями и, начисто забыв про дуэль, мирно уселся рядом с Буслаевым.

— Кстати, я собираюсь принять участие в Запретных Боях! Только Эссиорху — тшш! — ни слова! Этот мелкий завистник будет меня отговаривать! — упомянув об этом, Корнелий быстро взглянул на Дафну, надеясь, что отговаривать его начнёт уже она.

Но Дафна смотрела на тучи. Зато Мефодий заинтересовался подробностями.

— Как, ты ничего не знаешь? Запретные Бои проходят раз в десять лет! Место боёв держится в секрете, и часто в последний момент его меняют, чтобы невозможно было отследить. А начиналось всё как тайные поединки тёмных стражей между собой. Постепенно начали подтягиваться и некоторые светлые.

— А Троил и Лигул? Они в курсе?

— Ещё бы! В этих боях они теряют своих лучших бойцов. Поэтому бои и под запретом. Если поймают, участников и зрителей ждут серьёзные неприятности: арест в Нижнем Тартаре для тёмных и столетнее лишение крыльев для светлых.

— Арей, конечно, бился, — задумчиво сказал Мефодий.

Мундштуком флейты Корнелий поправил очки.

— Ну разумеется! Мы с Ареем были одними из первых. Он и я. Я и он. Стояли у истоков движения. У нас была договорённость, невысказанная такая, на полутонах, что друг друга мы не трогаем… Открою тайну! Я скорее позволил бы себя убить, чем поднял бы флейту на старину Арея! Ни один тёмный не выдержит моей коронной штопорной маголодии!

— Угу, — буркнул Буслаев. — Если примотать его колючей проволокой к дереву на те полчаса, что ты целишься.

Дафна незаметно положила руку на колено Мефодию, призывая его не спорить. Корнелий никогда не врал. Он всегда искренне верил в то, что рассказывал. Другое дело, что каждый день он рассказывал что-нибудь новое.

— По правилам Запретных Боёв ставкой в поединке служит всё имущество побеждённого: для светлого стража — это крылья и флейта. Для тёмного — дарх с эйдосами и меч. Иногда тёмный бьётся с тёмным. Иногда — светлый с тёмным. Только светлый со светлым никогда, — продолжал Корнелий.

— Почему?

— А смысл? Во-первых, поединок всегда заканчивается гибелью одного из бойцов. Светлые не убивают своих. А во-вторых, зачем одному светлому стражу крылья другого?

— А дарх ему зачем?

— Ну, дарх-то можно разбить и выпустить эйдосы. Красивый поступок, благородный, если, конечно, тебя самого не нанижут на меч! — пояснил Корнелий.

В голосе у него впервые появилась озабоченность. Веснушки на лице побледнели и выцвели.

— Ну, тому, чьих маголодий боялся Арей, можно не опасаться, — невинным голоском пропела Дафна.

— Ну да… разумеется!

Успокаиваясь, Корнелий пальцем качнул свои бронзовые крылья. Правое было искривлено и покрыто нестираемой копотью. Связной света уверял, что повредил его на дуэли, однако, по версии Эссиорха, крылья застряли у Корнелия во флейте, когда он выковыривал ими оттуда кусок картошки. Сам Корнелий отрицал это с негодованием.

— А люди принимают участие в Запретных Боях? — спросил Мефодий.

— Нет!!! — поспешно ответила Дафна.

— Почему? — удивился Корнелий. — Хотя, что человек может поставить? Разве только… Ай! Она меня ущипнула! Вот эта вот!

— Кто? Я? Тебе показалось. Хочешь котика погладить? — Не дожидаясь согласия, Дафна принялась отлавливать Депресняка и тыкать его мордой в Корнелия. — Он так нуждается в ласке!

Связной света поспешно попятился, отмахиваясь от Депресняка флейтой с примкнутым штыком.

— Я бы сказал, в чём он нуждается, но защитники животных меня убьют! Ну всё, ребят, без обид, но я пошёл! Мне чудовищно пора!

— Куда ты? Останься! — крикнул Меф.

— Никак не могу. Я обещал Варваре найти неудачливую пиццу, от которой кто-нибудь растолстел бы! А так мы с Варварой согласны растолстеть вместо него!

— Хочешь сказать, ты украдёшь пиццу? — коварно ужаснулся Меф.

— Я спасу чью-то фигуру, пожертвовав своей! Кстати, недавно я сделал великое открытие — Варвара меня любит!

— Правда что ли?

— Да! Но сама этого не знает. Чисто женский вариант истинного чувства. Она считает, что мучается со мной, но в её варианте это и есть любовь!

Корнелий шагнул назад, не заметив бортика, зацепился, взмахнул руками и с жалобным воплем ухнул вниз, пытаясь нашарить на шнурке бронзовые крылья. Мефодий и Дафной с беспокойством вгляделись в освещённый прожекторами пятачок. Пятна на асфальте было бы, конечно, не разглядеть, но люди, крошечные как муравьи, спокойно входили и выходили из подъезда. Значит, Корнелий всё же сумел отправиться за пиццей.

Глава 4
Две театралки

Мне жаль её, потому что, предвижу, она вечно будет несчастна. Она нигде не найдёт себе друга и счастья. Кто требует от другого всего, а сам избавляет себя от всех обязанностей, тот никогда не найдёт счастья.

Ф.М. Достоевский — Н.П. Сусловой (19 апреля 1865 г.)

Багров распахнул окно Приюта валькирий. Снаружи хлынул солнечный свет. Мокрый лист, влетев со сквозняком, приклеился к подоконнику. Матвей оглянулся. Ирка сидела в гамаке, свесив ноги. Лицо у неё было утомлённое, под глазами круги. Она заснула только два часа назад, бегала, говорила о Бабане, пыталась устроить встречу с Мамзелькиной.

Хитроумная старушка от встречи уклонялась, но продолжала присылать бумажки, которые сыпались с потолка так активно, словно они жили в мистическом лесу под облетающим деревом смерти. Даже ночью Багров слышал, как листы продолжают падать, тихо шурша на полу. Это были выполненные заявки трудолюбивой Аидушки, которая и ночью продолжала свою работу.

— Что у тебя с шеей? — воскликнул Багров, когда Ирка, спрыгнув с гамака, подошла к окну.

— А что у меня с шеей?

— Кровь!

Ирка бросилась к зеркалу. Под ухом у неё были красные полосы — следы ногтей.

— Разодралась. Может, аллергия, нет? Или комара раздавила? Или это не так бывает?

Матвей молчал, тревожно поглядывая то на шею, то на Иркины губы. Накануне вечером он всё-таки не удержался и поменял Ирке зуб. Теперешний был таким новеньким, с чёткими уголками, каким бывает только совсем молодой, едва проклюнувшийся зуб, не знавший ещё ни орехов, не пластиковых окончаний шариковых ручек. Он был настолько свежее своего соседа — тоже вполне ещё хорошего и белого, — что сегодня Багров планировал поменять Ирке и прочие зубы, а заодно чуть подправить уши и, возможно, убрать привычку спорить по пустякам. Пусть Ирка на все вопросы отвечает только «Да, Матвей!», «Хорошо, Матвей!», «Как скажешь, любимый!», и не будет всех этих рожиц, вздохов и игры бровями.

Но это были ещё не сложившиеся планы, а так, прикидки. Самое невероятное, что Ирка не замечала в себе никаких перемен. Очевидно, вместе с самой деталью менялось что-то и в сознании, и Ирке казалось, что так было всегда.

— Улыбнись! — велел Матвей.

— Зачем?

— Просто я люблю твою улыбку.

— Утром она больше похожа на оскал… Ну пожалуйста! Люби! — и Ирка всё-таки улыбнулась.

Матвей с облегчением убедился, что изменённый зуб остался таким же новым. И с десной как будто всё в порядке. Не кровоточит.

— Тебе не хочется чего-нибудь необычного? Ну там, кусаться? — спросил Матвей, пытаясь голосом превратить всё в шутку.

— Кусаться? — удивилась Ирка. — Да нет, кусаться не хочется. Хочется общения, дружбы! Иди сюда, мальчик! Поговорим о чём-нибудь нейтральном. Ты шею мыл? У тебя есть паспорт донора?

Матвей невесело усмехнулся. Обращение «мальчик» наряду с мягким голоском и сомнительным контекстом напомнило ему волхва Мировуда. Добрый дядя Мировуд иногда на пару дней закапывал его в одном гробу с покойником и потом подводил под это какую-нибудь философскую базу. Например, «лучший способ победить страх — остаться с ним наедине». Только у Матвея страх почему-то не побеждался, а, напротив, он потом две недели не разговаривал, трясся и заикался, из чего волхв заключал, что Матвей недостаточно долго оставался со страхом наедине, и опять закапывал его.

Мировуд никогда не сомневался в собственных действиях. Добро и зло он считал слишком общей категорией, утверждая, что раз то, что является добром для волка, не является одновременно добром для съеденной им овцы, то либо добра и зла нет, либо они так относительны, что любой поступок, какой бы ты ни совершил, будет всё равно для кого-то добром, хотя бы ты поставил на городскую площадь пушку и расстреливал всех картечью. Этот милый парадокс так его увлёк, что, по слухам, он до сих пор решал его в одном из Нижних отделов Тартара. Лигул же, временами навещая Мировуда с раскалёнными щипчиками в присутствии двух садистов-мордоворотов, утешал беднягу тем, что его поступок тоже нельзя назвать злом, поскольку нельзя однозначно утверждать, что и с какой целью происходит…

— Всё нормально? — спросила Ирка, тревожно наблюдая за игрой теней на лице Матвея.

— А что такое норма? — отозвался Матвей. — Всё, не слушай меня… Садись завтракать!

* * *

День прошёл тревожно. Ирка то мчалась к Бабане отговаривать её от операции, то, сердясь на Мамзелькину, посылала Матвея на улицу жечь Аидушкины бумажки. Но вот уж чёрное чудо: бумажки, на вид абсолютно сухие, не горели, а чадили, испуская удушливый дым.

Ближе к вечеру Аида Плаховна, которую Ирка лихорадочно разыскивала, наконец вышла на связь и назначила ей встречу в маленьком театрике, заблудившемся где-то в районе «Арбатской». Ирка озадачилась. Она не подозревала в Мамзелькиной театралку.

— Я иду с тобой! Я тебя к старухе одну не пущу! — заявил Багров.

— Нет! Я сама! — ответила Ирка так строго и решительно, что Матвей вынужден был уступить.

Выстояв небольшую очередь, Ирка купила билет и долго болталась у входа, высматривая Плаховну. Второй звонок, третий. Мамзелькина явно опаздывала. Нервничая, Ирка забегала по фойе и, не замечая этого, скребла ногтями шею там, где когда-то была родинка. Внезапно чья-то холодная ручка небрежно потрепала её по щеке. Ирка обернулась и увидела, что Аидушка стоит от неё метрах в десяти. Как она смогла коснуться её на таком расстоянии, осталось загадкой.

Аиду Плаховну было не узнать. Рюкзачок исчез, исчезли кроссовки и потрёпанная куртка. Неизменная коса превратилась в громоздкую ортопедическую трость, нижняя часть которой была обмотана большим непрозрачным мешком.

Ирка подбежала к Плаховне. Та дружелюбно поздоровалась, наблюдая за Иркой маленькими, с лукавинкой глазками.

— Ох, прости, задержалася я! — затарахтела Аидушка и в знак приветливости ущипнула Ирку за руку у локтя. — Спортсмена в аварии забирала, туточки, на Садовом кольце. Такой красивеющий мужчина, а трясётся весь, угрожает! Эх, не умеют помирать мужики, прямо исплюесси вся, пока выкосишь! Пропитые и прокуренные ещё куда ни шло, с достоинством мрут, а эти красивые, футболисты, культуристы, — смотреть тошно. Да и эйдос у них к телу завсегда прирастёт, ажно края потом отдираются!

— Почему? Разве спорт — это не мужество?

— Ох, милая, ты меня хвилосохвией не парь! Мужество-то, может, и есть у них, да только уж больно много они с собой носятся. Таким-то сложнее всего помирать. Да сама увидишь, как по вызовам ходить начнёшь, — в голоске у Мамзелькиной колокольчиком прозвенело ехидство.

— Спасибо на добром слове! — сказала Ирка и, думая о Бабане, пасмурно добавила: — А женщины как умирают?

— Женщины — те по-разному, но обычно лучше мужчин. Опять же, из опыта говорю. Женщина, даже самая распакостная, перед смертью часто как-то светлеет, прощения у кого-то просит, прям косу не опустишь.

Говоря это, Мамзелькина хитро, по-птичьи, поглядывала на Ирку, точно наперёд знала, что у той на сердце. Ирка, бодрясь, разглядывала Аидушку. На старушке была кокетливая беретка, чуть сдвинутая на одно ухо. В правой ручке она цепко держала бинокль цвета слоновой кости.

— Напрокат взяли? — спросила Ирка. Увидев Мамзелькину, она растерялась, и вся заготовленная речь куда-то улетучилась.

— Напрокат-то напрокат, да не здесь! Ну-ка, милая, взгляни! — охотно отозвалась Плаховна, и бинокль вдруг сам собой очутился у Иркиных глаз.

Ирка знала, что театральные бинокли надо бесконечно настраивать, да и то они отражают какие-то кусочки, но этот настраивать не пришлось. Она увидела всё тех же людей, что толпились у гардероба и при входе в зал, но только с добавлением одной детали. К голове каждого человека тянулся серый полупрозрачный шланг, похожий на трубки гибкого стока под раковиной. По шлангу, временами застревая и создавая заторы, проталкивались образы. Порой человек отмахивался от них, порой прислушивался, соглашался с тем, что ему нашёптывали, и тогда эйдос в его груди начинал тревожно мерцать, испытывая боль.

Образы были у каждого свои. Там, откуда шли трубы, знали, кому и что вливать. У полной женщины в синем платье это была бесконечная череда еды: пончики, курица, лапша с приправами. У её спутника, худого, дёрганого, с жёлчным лицом, в трубу вливался бесконечный поток опасений. Вот его хватает полиция за преступление, которого он не совершал. Вот с потолка падает громадная театральная люстра. Вот, пока он сидит в театре, ловкий форточник скользит по верёвке с крыши, чтобы украсть деньги, которые лежат в носке за электрическим счётчиком.

Особе средних лет, уже дважды грозно оглянувшейся на Ирку, мерещилось, что все — даже незнакомые — хотят её обидеть, оскорбить или как-то ущемить её права. Она выпрямлялась, злилась, поджимала губы и не догадывалась, что по трубе в её голову вливается серая каша, похожая на пережёванную еду.

Женщина с кислым, издёрганным лицом с удовольствием выуживала из своей трубы мысли, что вот она страдалица, творящая святое дело, бесконечно уставшая и заслужившая покой и уважение, а её окружают люди чёрствые, грубые и наматывающие ей нервы на кишки.

У некоторых образы были невинно-порхающими, но очень быстро сменяющимися, как у той молоденькой коротко стриженной девушки, которая смеялась в телефон и всё время подпрыгивала. Не мысли, а сплошной поток радостей, встреч и увеселений. У других — тёмными и страшными. Так, в голову одного парня, выглядевшего вполне нейтрально, протискивались бесконечные сцены насилия. Любому человеку, которого он видел, парень мысленно стрелял в голову и наслаждался тем, как тот падает. Труба, которая шла к голове парня, была огромной, страшной и раздутой, как кишка какого-то бизона.

Внезапно все трубы разом исчезли. Цепкая ручка отобрала у Ирки бинокль:

— Ну хватит, берёзка моя недорубленная, засмотрелась! А теперь и в зал пора. Вон уж свет гасят!

— Что это было? — с волнением спросила Ирка.

— Новая задумка Лигула… Ребятишки клиентов прикармливают! С прикормкой-то эйдосы лучше ловятся.

— А вам этот бинокль зачем? Вы же не…

— Это ты верно сказала. Нам, смертям, он особливо и ни к чему. Разнарядки-то сейчас дикие! Каждую секунду народ загибается! Пёс его там разберёт, что у кого на душе! Чикаешь себе и чикаешь, — равнодушно отозвалась старушка, и сердце у Ирки тревожно упало от этого объединяющего «нам» и отождествления её с Мамзелькиной, точно Аида считала её равной себе и не видела между ними никаких различий.

Да и другое напрягло Ирку. Прежде Мамзелькина всеми силами избегала слова «смерть» предпочитая туманное «менагер некроотдела». А тут почему-то ляпнула открытым текстом. А старушка-то ничего не делала случайно. Это Ирка уже усвоила.

Хотя билет у Ирки был куплен в партер, а Мамзелькина вообще не утрудила себя такой мелочью, как билет, она решительно повела Ирку в директорскую ложу, обычно стоявшую пустой. К ним, негодуя, устремилась одна из контролёрш, но Аида Плаховна, коснувшись её ручкой и участливо заглянув в глаза, спросила:

Что ж вы свирепствуете над людями, Ядвига Васильевна? Мы с внучкой лёгонькие. Стульчиков не пропрём!

— Не положено! — огрызнулась контролёрша и вдруг изумлённо распахнула рот, поняв, что её назвали по имени.

— И-и, родная, хоть и не положено, а всех положат! Головушка-то как? Не болит? А то глядите: навещу через недельку-другую!

Контролёрша качнулась, сжала ладонями виски и ушла, едва ли понимая, куда. Мамзелькина зазвенела мелочью в невидимой копилке и сама закрыла двери.

Спектакль уже шёл. Давали «Трёх сестёр» Чехова, причём вместо второй сестры был почему-то брат, ходящий в женском платье, а вместо первой сестры — манекен с накрашенными губами. Все слова и поступки имели сложную трактовку, о которой автор не мог даже мечтать, поскольку в его время такого чая не нюхали. Каждый из героев, даже второстепенных, вроде проходящего по сцене мужика с вилами, был обязательно в кого-нибудь влюблён и выражал это либо словами, либо движениями, либо особым плакатиком, который висел у него на спине. Плакатики эти, кстати, были почти у всех. На них, кроме дополнительной информации, содержалось и имя персонажа, что было удобно, потому что зрители не путались и знали, что эта девушка на самом деле офицер в капитанском чине, а этот мужчина с бородой — вовсе и не мужчина, и не с бородой, а образ кухонного шкафа, преломлённый в сознании горничной.

Но всё же главным украшением театра был оркестр, а главным украшением оркестра — роскошный дирижёр с гривой, доходящей до середины спины, и руками, от которых ужасались скрипки и дрожали барабаны.

— Ну, перепёлочка моя недобитая, чего тебе надо? Зачем встречаться хотела? — обрывая Иркино созерцание, резко спросила Мамзелькина.

Перекрикивая барабаны и торопясь, Ирка начала объяснять про Бабаню и под конец всунула в сухонькую ручку старушки тот самый страшный бланк. С сомнением вытянув губы, Мамзелькина внимательно посмотрела на печать, а потом сразу на уголок, где карандашиком значилось таинственное «нсогсос». Ирка с Багровым решили, что это запись канцеляриста, сортирующего бумаги, которую он забыл стереть.

— Что это? Разнарядка? Чагой-то я такой бумажки не упомню!

— Она на моё имя! — крикнула ей на ухо Ирка.

— Ишь ты! Поверх моей головы скаканули! Заместо старшего менагера сразу меньшо́му написали! — ревниво отозвалась Аида Плаховна.

— И что теперь?

— А чта таперь? Получила письмо — так танцуй! Я-то, признаться, проще узнаю́! Покойнички у меня в тетрахди появляются да ещё в одном пергаменте заветном!

Занырнув птичьей ручкой в боковое отделение появившегося рюкзака, Мамзелькина достала ту самую «тетрахдь», больше похожую на упавшую в суп и наскоро просушенную записную книжку. Подула на неё, увеличила и стала листать, отвернув её, впрочем, от Ирки.

— Да, есть такая Арбузова… Дотикали часики! Бери косу да коси! Какой у тебя там срок? Среда? Мне бы твои нагрузки! — позавидовала она.

Пока Мамзелькина листала книжечку, Ирка не отрывала от неё глаз, пытаясь понять, действительно ли Аидушка ничего не знала или коварно притворяется. Но определить что-либо по лицу старушки было невозможно. Плаховна оставалась такой же ехидно-приветливой и быстрой голоском.

Скрипки смолкли, подчиняясь рукам дирижёра. Теперь обоим смертям приходилось умерять голоса.

— Арбузова — это… моя… бабушка, — прошептала Ирка так тихо, что сама себя не услышала. Зато Плаховна услышала всё прекрасно и жалостливо зацокала языком.

— Вот зверьё-то — внучке такое присылать! Совсем совесть потеряли! — сказала она, и на плечо Ирке легла её цыплячья ручка. Прежде ручка эта была бывшей валькирии противна, даже омерзительна, но сейчас она была благодарна и за такое утешение. Внутри у неё, в верхней части груди, точно камень застрял. Сухие злые слёзы жгли ей глаза.

— А если она… не пойдёт на операцию? Я не пущу её! Свяжу, спрячу! — выдохнула Ирка.

— И-и, родная! Гитлера вон в бункере прятали, да и то не уберегли! Уж коли час кому пробил, так пробил!

— А если… — выпалила Ирка, смелея от этого почти дружеского объятия Мамзелькиной. — Если ни вы и ни я её не… Просто нет, и всё? А?

Аида Плаховна посуровела лицом:

— Как это — ни я и ни ты? Работу, что ли, не сделаем?

— Да! И плевать! — Ирка крикнула это так громко, что из партера к ним во множестве повернулись укоряющие лица.

Мамзелькина куриной своей лапкой сгребла Ирку за плечо:

— Нет, берёзонька! У нас в канцелярии так борщи не варятся… Велено — делай! Оно, конечно, можно под дурачка закосить! Унести какую-нибудь другую Арбузову, поохать: мол, поди их разбери, этих Арбузовых, все круглые, все на одно лицо! Вкалываю без выходных, света белого не вижу! — в голосе старушки появилась плаксивость, но лёгкая, намечающаяся, словно она чуть приоткрыла, а затем сразу туго закрутила слёзный кран. — Так что, готова ты укокошить какую-нить другую Арбузову?

Ирка замотала головой.

— Да оно и не сошло бы! Тут случай особый… — повторно взглянув на бланк, сказала Мамзелькина. — Другое дело, если б ты миллионами людей косила — ну, конечно, могла бы маленько и напортачить… А тут они точно знают, кто такая эта Арбузова! И почему заявку тебе прислали — тоже не секрет. Жилу твою проверяют — выдюжит или нет!

— А что будет, если я откажусь? Просто не сделаю, и всё?

— Беда будет! — сурово сказала Мамзелькина, и её лёгонькая ручка стала тяжелее могильной плиты. — Твоя коса тебя же и убьёт!

— У меня нет косы. У меня копьё!

— Правда? — лукаво удивилась Аида Плаховна. — Ну да я женчина мирная, где мне понимать? Да только разнарядка есть разнарядка!.. Это тебе не с кошечками ранетыми баловаться!

— Пусть коса меня убивает! Не буду младшей смертью! И копьё верну Брунгильде! Без неё валькириям не… — Ирка, знавшая уже кое-что от Багрова, вдруг запнулась.

— Что «не»? Почему замолчала? — спросила Мамзелькина, переводя на Ирку зоркие глазки.

— Ничего! — быстро исправилась Ирка. Просто умру, и всё!

Аидушка цокнула язычком:

— Благородно — да что толку? Убьёт копьё тебя — станет бесхозным. Мрак найдёт ему новую, менее щепетильную хозяйку, а Бабаню твою… извиняюсь… мне придётся выкосить, потому — разнарядка!

И Плаховна важно вскинула костяной пальчик к театральной люстре, как если бы разнарядки исходили непосредственно оттуда.

— А если я отдам копьё Брунгильде ещё до наступления срока? А в среду у меня как бы совсем не будет копья? — не задумываясь, спросила Ирка. Она ещё по инерции считала Аидушку союзником, хотя с каждой секундой её сомнения всё росли.

— Дело хорошее! — сразу одобрила Мамзелькина. — Отдавай хоть сейчас! Да только тряпочку-то не сымай… А то как бы, неровен час, Брунгильда твоя не отправилась вслед за Зигфридом и прочими древними…

— Умрёт?! — ахнула Ирка.

— Ох-ох-ох! Все там будем, всешеньки! — заныла Аида Плаховна, но опять же заныла кратковременно и намечающе. Она ещё ухитрялась, помимо разговора с Иркой, смотреть спектакль. Но восхищали её не актёры, а дирижёр, чьи уже упомянутые руки, казалось, вообще не имели костей, а только одну стремительность.

— Ишь, что творит, собака! Волшебник, натурально волшебник! — сказала Аидушка с восхищением.

— И что мне делать? — спросила Ирка.

Она была раздавлена, загнана в угол. Плечи дрожали. Она плакала, но без слёз. Глаза оставались сухими.

— А что тут сделаешь, яблочко моё ненадкушенное? Надо взять себя в руки и скосить! — жёстко отрезала Мамзелькина и вдруг, точно сжалившись, быстро заглянула сбоку Ирке в лицо. — Ох, жалко мне тебя, девка! Есть тут одна зацепочка! Посмотри-ка сюда!

Ирка послушно посмотрела на бланк, на место, которое Плаховна очерчивала пальчиком.

— Видишь пометку карандашную?

— «Нсогсос»? — переспросила Ирка. — А что она означает?

— Да я-то откуда знаю? Видать, канцелярист чтой-то своё черканул! Но по правилам на официальном бланке посторонних надписев быть не должно. Тут как в паспорте: любой лишний штамп или хоть цветочек нарисованный — документ под замену должон идтить. Вот мы за это и ухватимся: мол, недействительно, и всё тут! Протест то есть подать. А протестов всяких у мрака знаешь сколько? Всякая тля комиссионерская строчит. Пропасть такая размером с море — и вся пергаментами забита, страничками, обрывками всякими! Лет семьдесят будет наша очередь подходить, ну а там уж, сама понимаешь, никто не вечен…

— Мы это сделаем, да? Бабаня будет жить! — воскликнула Ирка, мгновенно обретая надежду и преисполняясь зашкаливающей нежности к Мамзелькиной.

Аида Плаховна тоже ощутила эту нежность и, засмеявшись, поцеловала Ирку в щёчку. Её дыхание пахло еловыми венками.

— Сделаю. Но с условием! Тут страж один есть, Джаф… Говорят, Лигул ему поручил у Улиты и её сына эйдосы забрать. И Тухломона ему дал под начало.

Мамзелькина произнесла это быстрым, едва различимым шепотком, а когда Ирка начала переспрашивать, строго погрозила ей пальцем: мол, узнала и узнала, а моё дело — сторона.

— Не нравится мне этот Джаф! — продолжала Аида. — Скользкий он какой-то! Вроде говорит, что не боец, да только как его дуэли посчитаешь — призадумаешься. Светлых стражей убил уже с десяток, в том числе и четверых златокрылых… У мрака семерых прикончил, даже и пару серьёзных рубак. Ну оно конечно — ученик Арея! Многое умеет.

Ирка локтем едва не столкнула бинокль в партер.

— Кто ученик Арея? Джаф?

— Он самый, голубка моя! По слухам, Арей тренировал его во время своей ссылки в Тартаре. Непонятно, как Джаф нашёл к нему подход. Не исключаю, что Арею нужен был хоть кто-то для совершенствования мастерства. Они занимались лет пятнадцать или около того, а потом поссорились. Говорили, Джаф то ли предал Арея, то ли сделал ему какую-то подлость.

— Подлость в Тартаре? Это же нормально! — легкомысленно сказала Ирка.

Мамзелькина посмотрела на младшего менагера с укором:

— Это нормально для мрака, но ненормально для Арея! Всё-таки он был его учителем, а Джаф — одним из самых способных его учеников! Кроме того, хотя поначалу Джаф бился мечом, недавно он обзавёлся невидимым оружием. Ран оно, понимаешь, не оставляет!

— Это как — не оставляет? — удивилась Ирка.

— А так. Выходит кто с Джафом на бой, а потом — раз! — и готово. Не поймёшь, как Джаф его ухлопал.

— Даже вы не знаете?

— Даже я. А уж мне завсегда известно, кто от чего лыжи отбросил. Работёнка у меня такая — за другими травку подкашивать.

— А по движениям-то можно понять, чем он атакует? На какой дистанции наносится завершающий удар? — быстро Спросила Ирка.

Аида Плаховна кокетливо замахала на неё ручками:

— Чур меня, чур! Ты, милая, меня вумными словами не пугай! Труп — он, милая, мертвец и есть, тело недвижимое!

— И что я должна сделать? Вызвать Джафа?

— Нет, мышка, не примет он твой вызов! Где это видано: младшему менагеру некроотдела со стражами биться? У меня другой интерес! Надоело мне за Джафом собачкой бегать и глазеть, как он не пойми как стражей ухлопывает! У меня ж тоже профессиональная гордость! Давай так: как следующая дуэль у него, ты сама туда прибудешь и, кого Джаф убьёт, приберёшь!

Ирка проглотила слюну:

— Значит, сделка? Я соглашаюсь забрать того, кого ухлопает Джаф, а вы за это устраиваете так, что разнарядка на Бабаню становится недействительной?

— Недействительная и есть! Я уж, солнце моё, знаю, как бумажку Лигулу подсунуть, чтобы протест наш до конца века разбирался! По рукам?..

Нет, погодите! А ещё я перестаю быть младшим менагером, а копьё Таамаг возвращается к Брунгильде! — выпалила Ирка, холодея от собственной наглости.

Она была уверена, что Мамзелькина откажет, но та вдруг хлопнула её по плечу:

— Не хочешь, значит, смертью быть? Ну шут с тобой, девка! По рукам! Одного забери, и довольно с меня!

Так вы согласны? — не поверила Ирка, торопливо протягивая старушке руку.

— Эйдосом клянёшься? Бессмертием своим, что заберёшь?

Последнюю фразу Мамзелькина произнесла, когда Иркина рука была уже в цепкой её ладошке. Ирка дёрнулась было, но сдалась, обмякла.

— Клянусь! — выпалила она, не позволяя себе усомниться. Тяжёлая театральная люстра качнулась, зазвенела мутным хрусталём — и Ирка, холодея сердцем, поняла, что её клятва зафиксирована там, где ни одно слово не может быть стёрто.

— Зачем вам это? — спросила она.

— Да так вот! Надоело смотреть, как ты вихляешь. Уж коли взялся за косу — так коси. Так, по-моему! — заявила старушка и, чем-то очень довольная, убрала бинокль в рюкзачок. — Ну, милая, собирайся! Пора нам идтить, а то скоро давка в фойе будет!

— Как давка? А спектакль? — растерялась Ирка.

— Ты что, и спехтаклю смотрела? Ну ты прямо Юлиус Цезарь! Тот тоже два дела сразу делал: орехи ел и в ухе ковырял. Не будет никакой спехтакли! — заявила Мамзелькина.

— Как так не будет? Ещё же и до половины не дошло! — удивилась Ирка, хорошо знавшая чеховскую пьесу.

— Ды так! Работёнка тут у меня. Я и так уж на пятнадцать минут затянула… — охладев глазами, Аида Плаховна неуловимо шевельнула своей ортопедической тростью, и роскошный дирижёр — тот самый, кругленький, с длинными волосами — вдруг покачнулся и начал заваливаться, хрипя и хватаясь за ноты.

Труба издала длинный заблудившийся звук. Оркестр сломался, зашатавшись вразброд. Запоздало гукнули и стыдливо замолкли румяные тарелки. К дирижёру бежали, хватали его под руки. Одна из трёх сестёр, та, которая не была братом, спрыгнула со сцены прямо в оркестровую яму и громко, жалобно крикнула:

— «Скорую»! «Скорую» сюда!

Ирка, как в бреду, представила, как в зал въезжает «Скорая».

— Человеку плохо! Сделайте что-нибудь! Вы же им восхищались! — хватая её за руки, крикнула она Мамзелькиной.

— Служба у нас такая! Разнарядка — она не платок, ей нос не вытрешь! — пропела старушка, подчёркивая не столько слово «разнарядка», сколько «у нас».

Ирка попыталась поймать её, удержать — да где уж там. Аидушка уже пробиралась к выходу — неспешно, но на деле неуловимо быстро, как ящерка, прячущаяся в трещину в камне. В пространстве истаивал синий силуэт её страшного сельскохозяйственного орудия, уже нисколько не напоминавшего ортопедическую палку.

Глава 5
Флейта и спата

Дайте человеку необходимое — и он захочет удобств. Обеспечьте его удобствами — он будет стремиться к роскоши. Осыпьте его роскошью — он начнёт вздыхать по изысканному. Позвольте ему получать изысканное — и он возжаждет безумств. Одарите его всем, что он пожелает, — он будет жаловаться, что его обманули и что он получил совсем не то, что хотел.

Э. Хемингуэй

Путь к метро Мефодий привычно прокладывал от турника к турнику. Ему было известно, что первый раз подтянуться он сможет на лазилке детского городка за общежитием. Второй подход сделает метров через триста на ржавой П-образной вешалке для белья. Дальше сразу два турника-близнеца установлены по обе стороны бульвара. И, наконец, в заключительный раз он подтянется на круглой железной трубе, которая соединяет два торговых павильона у метро. Правда, там вечно курят продавцы, и надо ещё угадать, чтобы никого не было рядом.

Пока Буслаев раз за разом взлетал к перекладине, выжимая из железа душу, Дафна терпеливо стояла рядом и пыталась отвлечь Депресняка от голубей:

— Ну птички и птички! Ты что, самоутверждаешься? Вон лучше смотри, какая собачка идёт! Ой, она полицейская!.. Так что ты там говорил про птичек?

Видя, что Депресняк разрывается на части между голубями и полицейской собакой, Дафна торопливо упрятала кота в рюкзак и затянула шнурок. Рядом кто-то кротко вздохнул, наблюдая за ней. Даф повернулась и увидела огромного парня, ожидавшего, пока Мефодий освободит турник. Дафна улыбнулась ему, и её улыбка сработала как открывашка. Душа парня распахнулась.

— Сейчас я вешу сто четыре. Но это я жирка поднабрал. А вообще-то я хочу весить сто одиннадцать! — сказал он густым басом.

— А что будет, когда ты будешь весить сто одиннадцать? — спросила Дафна.

— Сгоню до ста восьми!

Дафна внимательно посмотрела на него:

— М-м-м…

— Что такое? — подозрительно спросил парень.

— Ничего. Восхищаюсь. Приятно, когда у мужчины есть далеко идущие планы! — сказала Даф и прикусила язычок, опасаясь, что у неё потемнеют перья.

К счастью, парень иронии не понял. Мефодий спрыгнул с турника, и великан, заняв его место, принялся делать выходы силой. Рисуясь перед Дафной, он так пыхтел, что турник гнулся, а полицейская овчарка остановилась и посмотрела на парня, как волк смотрит на медведя.

— На Мошкина похож! — шепнула Дафна.

— Неа… Мошкин сделал бы выход силой вчетверо больше… А потом сказал бы: «Но это же мне просто повезло, да? Вы же не подумали, что я что-то умею?» — передразнил Меф.

А потом они просто шли по городу, и Мефодий, верный своей привычке, дарил Дафне всё подряд. Дома, троллейбусы, улицы и парки. Дафна прекрасно знала, как это пресекать.

— Купи мне торт за тысячу. Вон в той кондитерской, — сказала она.

— Э-э, нет! — сказал Меф, порывшись в карманах. — Лучше я подарю тебе московское метро!

На подарок Дафна охотно согласилась, и они спустились в метро, где, не зная, кому тут всё принадлежит, их очень толкали, а сидящего в рюкзаке Депресняка шарахнуло зеркалом поезда, когда Буслаев показывал Дафне, почему опасно стоять близко от края платформы.

— Потому что котов бьёт зеркалом и они потом царапают хозяевам спину, так? — спросила Дафна.

— Ну вот теперь ты знаешь! — подтвердил Мефодий.

Потом они гуляли по городу. Буслаев на правах хозяина показывал Дафне Москву, она же притворялась бедной блондинкой из Эдема и мило хлопала глазами.

— Здесь у нас Красная площадь! Немного дальше — Жёлтая площадь, Синяя площадь. Зелёная площадь. Рыжая… — тараторил Меф.

— Везёт вам, москалям! — охала Даф. — А Полосатой площади нет?

— Есть. Но её недавно перекрасили, чтобы полосок видно не было! А вон там, кстати, Большая Дмитровка! Не забыла ещё? — Мефодий махнул рукой в гущу домов. — Зайдём к Пуфсу на чай?

От предложения Дафна отказалась:

— Ни за какие пельмени! Пуфс так обрадуется, что забудет к стрихнину добавить чай! Так и придётся ложкой есть, чтобы не обижать хозяина.

Мефодий засмеялся, но внезапно запнулся и побледнел. Дафна увидела, что он смотрит наискось, мимо пёстрого кафе, украшенного искусственными цветами.

— Чего ты?

— Ничего. Я вдруг подумал: какой адрес в Москве мой? И сразу увидел это… — палец Мефа указал на новую жестяную табличку с показывающей куда-то стрелкой.

— «Последний переулок». Хм… Придумают же! Обнадёживающее такое название, жизнеутверждающее! — бодро сказала Дафна, но и у неё как-то нехорошо похолодело сердце.

На дороге взвизгнули тормоза. «Мазда» ударила резко сбросивший скорость «Опель», водители выскочили, но не ругались, а стояли как суслики, вытянув руки вдоль тела. Подвернувшийся тут же гаишник нервно прижимал к груди рацию, правой рукой пугливо царапая кобуру. Через дорогу, не обращая внимания на машины, спешил Зигя. Он был до пояса голый, в красных шортах, в панамке и в руках держал маленькую красную лошадку. Через грудь у Зиги пробегала строчка заросших шрамов. Подбежав к Мефодию, Зигя схватил его за руку и куда-то поволок.

— Куда? Что ты делаешь? — крикнул Мефодий.

— Папоцка! Цто-то слуцилось с мамоцкой! Она лезыт и не дысыт!

Зигя, до крайности напуганный, бежал прямиком на каменную стену с вывеской «Последний переулок». Не выпуская руки Мефодия, двумя-тремя ударами, точно она была картонная, великан проломил стену и скрылся внутри. Несмотря на неудобное положение. Буслаев успел телепортироваться прежде, чем на него обрушились кирпичи. Боявшаяся отстать Дафна ухитрилась телепортироваться даже чуть раньше.

Из прыжка они вышли благополучно и в одно время. Под ногами лежал сбившийся коврик. «Сыночек» ладонью толкнул поцарапанную дверь. Перешагивая порог. Мефодий ощутил ощупывающее прикосновение тёмной магии. Прижавшаяся к нему Дафна незаметно сгребла в ладонь бронзовые крылья и приготовилась к путешествию по бесконечной квартире, расширенной пятым измерением.

Они двигались по длинной анфиладе абсолютно тёмных комнат. Зигя взволнованно бежал впереди, распахивая двери. Изредка от возбуждения он начинал дёргать дверь не в ту сторону, нервничал и сносил её ударом кулака. В углах что-то плотоядно дышало. Сырой ветерок тянул из трещин. Мефодий налетел коленом на каменный склеп и, охнув, пробурчал нечто неодобрительное. Рядом росли кактусы. Потревоженные, они открывали глаза и смотрели на Мефа. Потом один кактус таинственно улыбнулся треугольными зубами.

— Простите! Я, кажется, чем-то надышался, — извинился Мефодий.

— Не стоит извинений. Аналогичная история, — вежливо отозвался кактус.

Впереди забрезжил свет. Мефодий и Дафна оказались в узкой комнате с единственным окном, выходящим на глухую стену. В комнате стоял тяжёлый запах несвежего мяса. У стены с уставшим от жизни видом сидела громадная облезлая птица и клевала коровью ногу с содранной кожей. Рядом на корточках устроился Шилов. С его колен петлями свисал гибкий меч. На облезлую птицу он смотрел без дежурной нежности, но с полным внутренним пониманием. Мефодий ощутил, что Шилов и птица глубинно одинаковые. Это проявлялось уже в самой позе тартарианца, ссутуленного и покачивающегося на носках.

— «Чёрный гриф. Питается падалью домашних и диких животных», — сказала Дафна, удерживая локтем рюкзак с рвущимся в бой котом.

Меф вспомнил болтающее радио в кафе.

— А, тот самый! Из зоопарка… м-м… Позаимствовал? — поинтересовался он, с учётом вспыльчивости Шилова выбирая сглаженные формулировки.

Виктор посмотрел на Мефодия точно взвешивая, достоин ли тот ответа.

— Свободный выбор! Ночью я выпустил из павильона всех хищных птиц. И только он один полетел за мной. Остальные предпочли неволю, — сказал он, неохотно разомкнув губы

— Где Прасковья? — спросила Дафна.

Шилов дёрнул головой, и Мефодий увидел Прасковью. Несостоявшаяся повелительница мрака лежала за узким диваном, с которого скатилась, и была холоднее льда. Лишь виски пылали так, что их едва можно было коснуться. Зигя стоял рядом на коленях, трясся и, сливая слова, повторял:

— Мамоцкамамоцка… Папоцкамамоцка!

— Успокойся, Никита! Да перестань ты! — раздражённо крикнул Шилов.

Зигя продолжал твердить одно и то же. Сейчас он больше доверял Мефу. Всё же тот был «папоцка», а Шилов просто «Витя», хотя и дружбан по песочнице и вообще свой парень.

Дафна тронула руку Прасковьи. Рука была как деревянная. Спиной Прасковья не касалась пола, опираясь о него только пятками и затылком.

— Давно это с ней?

— Много пять минут, — сказал Зигя.

С определением времени у сыночка Мефа был всегдашний напряг. Он знал только «много пять минут», «вчела» и «длугая следа». «Вчела» нередко могло означать и «завтра». Самым же отдалённым и в веках растворённым понятием была «длугая следа». Например, если, строго глядя в глаза, спросить у Зиги, когда вымерли динозавры, он сначала смутился бы, не исключая, что сам стал тому причиной, а потом, переводя стрелки, ответил бы «длугая следа».

Вспомнив, чему её учили в Эдеме, Дафна вгляделась в Прасковью истинным зрением. И почудилось ей: она видит вспаханное, готовое к посеву поле, скрытое в непроглядном мраке. То там, то здесь на поле зажигается рыжий огонёк жизни, вокруг которого сразу начинает зеленеть и пробиваться трава, но тотчас к огоньку устремляются чёрные собаки и забрасывают его землёй. Где-то же в центре поля, под почвой, лежит нечто напоминающее сгнившую тряпку. Изредка тряпка слабо шевелится, и по земле проходит рябь.

— Подселенец! Ну конечно! — пробормотала Дафна.

Шилов тревожно повернул к ней лицо. Он сталкивался с этими жуткими, лишёнными разума существами, которые питаются гноем человеческой души, которую, кстати, сами же и заставляют гнить. И чем больше душа, тем сильнее измывается над ней подселенец. Так вот почему Лигул не опасался, что наследница мрака соскочит с крючка!

— Ты сможешь его выгнать? — спросил Меф.

— Нет!!! — ответила Даф очень поспешно.

— Почему «нет»?

— Ну я боюсь! Я, конечно, могу заставить его вылезти, это не особо сложно, но что будет потом… — она замолчала.

Мефодий достал спату. Клинок был тусклым, но по его центру уже пробегала золотистая жилка. Спата чувствовала близость врага.

— И что потом? — спросил Меф.

— Подселенца надо убить сразу в первые секунды. Если не справишься — он вберёт силу твоего оружия. И тогда его вообще не победишь.

— А куда его надо поражать? В голову? В сердце? — спросил Меф.

— У него нет ни сердца, ни головы. И размера тоже нет. Иногда он как платок, а может растянуться на весь город. Если целая толпа идёт рвать кого-то в клочья — значит, её пожрал один подселенец.

— Это да. Они вечно валяются на дне расщелин Нижнего Тартара и мечтают кого-нибудь захватить. Хоть мертвяка, хоть кого. Только они обязательно заползут в него все вместе и разорвут его на куски. А потом друг друга будут рвать… Тупые совсем, не умеют делиться, — подал голос Шилов.

Словно ощутив, что речь идёт о нём, грязное полотенце в груди у Прасковьи шевельнулось, заставив тело мучительно выгнуться. Казалось, ещё немного — и шейные позвонки не выдержат.

— Похоже, он её скоро того… — сказал Шилов. — Когда они совсем выгибаются, то лопаются — и во все стороны ошмётки.

— Ты что, ничего не собираешься делать? — спросил Меф.

Собираюсь. Пойти в другую комнату, чтобы не обрызгало.

Шилов лениво встал, но всё же не вышел, а остановился в дверях.

— Ты же хотел идти? — напомнил Буслаев.

— Успею ещё!

— Папоцка! Витя! Мамоцке больно! Она плацет! — взвыл вдруг Зигя.

Дафна увидела, как по запрокинутому лицу Прасковьи из уголка глаза бежит слеза. Коснувшись раскалённого виска, капля зашипела и испарилась.

Размытая жалость Дафны собралась воедино и, утратив всякую сентиментальность, сузилась до конкретного поступка. Сердито оттолкнув кота, который упорно рвался показывать грифу, что большой ещё не значит крутой, она достала флейту.

— Ты готов? — спросила она Мефа, поправляя мундштук.

— К чему?

— Ко всему! — И, сдвинув брови, Дафна выдохнула маголодию.

Бурлящие светом звуки впились в подселенца. Грязное полотенце зашевелилось и, дрожа, как медуза, выползло у Прасковьи из груди. Двигался подселенец неуклюже. Мефодий, занёсший для удара пылающую спату, испытал к нему презрение за эту медлительность. Сияние клинка померкло, и подселенец, вместо того чтобы рассыпаться в пыль от удара спаты, обмотался вокруг неё. Меф лихорадочно попытался стряхнуть его, но не тут-то было. Грязное полотенце плотно обкрутило спату и, вспыхивая, жадно поглощало все её полыхания.

Буслаев размахивал спатой, сокрушая мебель, но совершенно не вредя при этом подселенцу. Он лишь мешал Дафне, которая, чтобы не повредить ему, не могла выдохнуть маголодию. Спата становилась всё тусклее, а полотенце, напротив, наливалось силой.

— Я же говорила! Сразу надо было! Он её выпивает! — крикнула Дафна.

Идя на риск, Мефодий попытался сорвать подселенца голой рукой, но его скрутило такой безысходной тупой болью, что, выронив спату, он сел на пол и зарыдал. Ему было так скверно, что он покончил бы с собой, если бы вспомнил, как это делается. Но он даже этого не мог вспомнить. Душу его наполняли тьма и уныние, которые хотелось разогнать чем угодно, любой бредовой выходкой. Он теперь не просто понял Прасковью — он и сам в эти минуты точно стал Прасковьей.

Шилов по-прежнему никуда не уходил, а, стоя в дверях комнаты, точно бич, покачивал в руке гибкий меч.

Воспользовавшись тем, что Мефодий уронил спату. Дафна атаковала штопорной маголодией. Полотенце зашипело, точно мокрая тряпка, в которую ткнули раскалённой головнёй. В дряблом боку подселенца образовалась обугленная дыра. Грязное полотенце перестало вздрагивать и обмякло.

— Мальчику неприятно. Он ищет выход! — прокомментировал Шилов.

Длинный мостик слизи, всплеснув, перебросился через обугленную дыру, которая начала быстро затягиваться.

— …и он его нашёл! — закончил тартарианец.

Понимая, что момент упущен и каждая следующая маголодия только сделает подселенца сильнее, Дафна опустила флейту. Она ощущала своё полное бессилие. У её ног, вытирая слёзы Депресняком, рыдал Мефодий. Чем больше он их вытирал, тем сильнее рыдал. И чем сильнее рыдал, тем яростнее приходилось вытирать. Буслаев настолько уже ничего не соображал, что, когда кот вырвался, на четвереньках попытался подползти к подселенцу, чтобы ради разнообразия вытереть лицо полотеничком. Депресняк шёл рядом, тёрся об него и мурлыкал.

— Студенту больше не наливать. Сейчас подселенец его дожрёт! — сказал Шилов.

Зигя бросился к нему и схватил за плечи. Все слова у него потерялись Осталось лишь беспокойство

— Витя! Папоцка! Папоцка! Витя!

Виктор, морщась, выскользнул у него из рук. Только Шилов умел так выскальзывать. Когда было нужно, он становился гибче верёвки. Казалось, у него вовсе нет костей.

— То тебе «папоцка», то «мамоцка»… Ты уж как-нибудь определись, кто где! Ладно, Никита, отойди! — проворчал он.

Кнутовидный меч Шилова захлестнул лежащую спату, выдернув её из-под носа у Мефодия и подбросив в воздух. Спата ещё падала, когда новый горизонтальный удар скользнул вдоль её клинка. Теперь весь подселенец был разрублен, и только маленький кусочек в центре ещё соединял его воедино. Последним ударом Шилов довершил начатое.

Разрубленное на четыре части полотенце повело себя странно. Фрагменты его, сползшиеся вместе словно для того, чтобы срастись, набросились друг на друга и стали пожирать. Потом что-то ярко вспыхнуло, и Мефодия, до сих пор стоявшего на четвереньках, отбросило на метр. Опустошённая спата, как губка, поглотила всю высвободившуюся энергию. Сознания Буслаев не потерял. Он лежал и вяло смотрел, как по его груди, подбородку и шее, ржаво мурлыкая, топчется Депресняк.

— У-у, вампирюка! Брысь! — Дафна взяла кота за основание крыльев и забросила в рюкзак. На Шилова она смотрела с изумлением: он с лёгкостью довершил то, с чем не справились спата и флейта.

— Как тебе удалось? — спросила она.

— Да никак, — неохотно отозвался тот, волнообразным движением сматывая свой меч.

— А кто же убил подселенца?

— Да никто. Он сам себя убил.

— Сам?

— Слушать надо лучше. Я же говорил про дно расщелин Тартара? И что они ненавидят друг друга? Разрезанный подселенец превращается в нескольких отдельных. Всё, что от меня требовалось, — рассечь его на более-менее равные части. Если бы они были неравные, сильная часть быстро пожрала бы слабую и подселенец опять воссоединился бы. А так — четыре равные части, и — пфф!

Прасковья шевельнулась и села на полу, пусто глядя перед собой. Мефодий, тоже успевший привстать, навалился на неё спиной. Гак они и сидели, прижавшись друг к другу лопатками, но даже не понимали этого. Шилов наклонился, подставил чёрному грифу запястье и, с усилием оторвав его от пола, унёс кормить падалью. За ним, громко топая, тащился малютка Зигя.

Глава 6
Милый герой с жуткой тенью

Кто переносит печальное, тот сподобится и радостного, и кто претерпевает неприятное, тот не лишён будет части и в приятном.

Преподобный Нил Синайский

Улита проснулась от собственного крика. Она была мокрой от пота, сердце колотилось. Улита схватилась рукой за лицо и поняла, что рука цела. Ощупала волосы, нос, губы. Села на кровати и включила свет. Рука дважды срывалась с выключателя: Улиту трясло. Рядом в пластиковом кювете спокойно посапывал её малыш. Всё же Улита наклонилась и, почти касаясь ребёнка лицом, долго слушала его дыхание. На ножке у малыша был синий роддомовский браслет со сведениями о росте, весе, дате рождения и имени матери. Улита смотрела на браслет и понимала, что буквы не складываются в слова. Потом сгребла со столика бутылку с тёплой минералкой и стала жадно пить. Оставшуюся воду она вылила себе на голову. В палату — а это был маленький бокс на двоих, на мать и ребёнка — заглянула остроносенькая медсестра. Вид мокрой Улиты с бутылкой в руках её напугал:

— Мамочка, у вас всё в порядке?

— Это у вас не всё в порядке! — хмуро отозвалась Улита, и у медсёстры на посту вдруг зазвонил телефон. Медсестра кинулась к нему, сорвала трубку и долго пугливо повторяла «алло!». Трубка молчала, но при этом была полна жизни. В ней ухали совы, скрипели зубами скелеты и где-то очень далеко хрипло хохотал лесник, которого насмерть защекотывали русалки.

Улита вытащила малыша и, прижав его к груди, стала раскачиваться вместе с ним.

— Ты здесь, Люля! Ты со мной! — повторяла она.

Улита называла его «Люля», хотя полное имя мальчика было Люминисценций. Имя придумал Эссиорх и даже выправил на него особый свиток, который можно было прочитать, только посмотрев на его отражение в проточной воде.

— Люминисценций Эссиорхович! Блеск! Сам придумал или кто помогал? — брякнула Улита, огорчив этим счастливого папу.

Хлипкая кровать скрипела и стонала. В окно роддома круглыми фонарями глядела ночь. В сознании бывшей секретарши мрака ещё клубились обрывки страшного сна. Младенец от тряски проснулся и недовольно запищал.

— Люля! Ты мужчина! Будешь голосить — отберу меч! — пригрозила Улита.

Про меч она не шутила. Едва их перевели в палату, Улита затолкала на дно контейнера гладиус, который ей приходилось прятать от врачей. Младенец пока сражался мало, но уже дважды заложил маму; ручкой стаскивая с меча пелёнку во время медицинских обходов. Один молодой доктор вздумал вступиться за Улиту:

Успокойтесь, коллеги! Ну меч и меч! Сувенир!

— Конечно, сувенир! В Древнем Риме настоящих не держали! Ещё порежется какой-нибудь гладиатор, а римлянам отвечать! — сразу согласилась Улита.

Люля продолжал пищать. Звуки он издавал под стать своему имени: «Ля-ля-ля!»

— Тихо, Люля! Команды на панику не было! — Успокаивая ребёнка. Улита поднесла его к груди.

В дверь опять заглянула остроносенькая медсестра:

Мамочка, хватит его кормить! Он у вас и так толстый!

— Вас к телефону! — терпеливо сказала Улита, и медсестра, вздрогнув, оглянулась на свой оставленный стол, над которым висел плакат:

«ХОТЬ КРИЧИТЕ НА ДЕТЕЙ, ХОТЬ БЕЙТЕ —

ВСЁ РАВНО ОНИ БУДУТ ТАКИМИ ЖЕ, КАК ВЫ.

ПОЭТОМУ МЕНЯЙТЕСЬ САМИ!»

Больше Улиту не тревожили. Ребёнок успокоился и уснул. Улита вернула его в кроватку. Ей было страшно, несмотря на то что про сны она знала всё. Сны разносят суккубы. В тёплое время года срок годности сна — шесть-девять часов, зимой — чуть дольше. Если не успеешь разнести сны за ночь, утром их сдают по описи в резиденцию Пуфса, где их хранят в особом холодильнике. Суккубы, разумеется, опасаются сознаться, что у них остались сны. Это как минимум означает, что ночью они отлынивали от работы. По этой причине суккубы предпочитают засунуть неизрасходованные сны куда-нибудь под мост или в подвал, рядом с которым потом так пахнет, словно в нём кто-то умер.

Улите приснился человек без лица, который пришёл с тряпкой и вытер её ребёнка, как мел с доски. Раз — и его не стало. Потом точно так же он вытер и саму Улиту. Сделано это было очень деловито, без гримас и угроз, которых Улита, привыкнув к браваде мрака, всё равно не испугалась бы. Именно поэтому бывшая ведьма, проснувшись, проверяла, целы ли её руки, лицо, волосы, а потом долго слушала дыхание ребёнка.

— Я спокойна! Это всё фокусы! Они мне ничего не сделают! — сказала себе Улита.

Она потянулась к выключателю, погасила свет, и сразу, точно этого мгновения давно дожидались, кто-то постучал в стекло. Улите было известно, что её окно на четвёртом этаже и никаких лестниц нет, но такие вещи её давно не смущали. На всякий случай материализовав шпагу, она подошла к окну и распахнула его.

И тут же в комнату небрежно вшагнул юный страж мрака в двухцветном комбинезоне, похожем на наряд шута. Он был плечист и смугл, нос его отзывался чем-то львиным.

— Прошу прощения! Я не обознался, это роддом? О, какой милый малыш! Что может быть лучше детей, особенно если без хлеба?

Страж мрака шагнул было к кроватке, но тотчас шпага Улиты, прыгнув, как змея, упёрлась ему в горло:

— Ещё один шаг — и я тебя прикончу!

Это было даже не предупреждение. Бывшей ведьме хотелось, чтобы он сделал этот шажок. И гость его сделал. Только перед этим быстро коснулся шпаги пальцем:

— Запросто! Только возьми веник другой стороной. Этой можно только испачкать!

Улита, почти сделавшая выпад, убедилась, что в руках у неё не просто веник, а какой-то облезлый прадедушка всех нормальных веников. К ручке этого прадедушки скотчем была примотана бумажка:

«Хозблок №1. С этажа не выносить!»

Улита была в таком состоянии, что готова была колотить гостя даже и веником, но он проявил внезапную уступчивость. Примирительно улыбнувшись взбешённой ведьме, он обогнул кроватку вдоль стены и оказался у раковины, на кран которой Улита ночью вешала тряпку, чтобы ей не мешал звук капель.

Страж мрака убрал тряпку, открыл кран и напился.

— Какая прекрасная вода после Тартара! Ни урана, ни ртути. Ну хлор, ну немного свинца! — похвалил он, вытирая губы. — Кстати, меня зовут Джаф!

Тут Улита едва не прыгнула на него, пытаясь выцарапать глаза, потому что вспомнила имя стража, которое называл Гаулялий.

— Джа-а-а-аф!!! Так это тебе поручили выцыганить эйдос у моего ребёнка?

Львиноносый вскочил, вспыхнув от негодования. Скулы его зарделись, кудри растрепались.

— Мне?! Эйдос?! Да как ты могла такое подумать?! Ну да, поручили!

Он признал это так просто и с таким резким переходом, что изумлённая Улита застыла, как окаменевшая Горгона. Не дразня её больше, Джаф показал пустые руки:

— Успокойся! Вот! У меня нет оружия!

— Я так и поняла, — пробормотала Улита.

Она вдруг почувствовала, что Джаф не один. В шкафу определённо кто-то прятался. Причём ещё и возился, всеми силами стремясь обратить на себя внимание. Джаф тоже это услышал. Он рывком открыл дверцу, и из шкафа с милой улыбкой на лице вывалился Тухломон.

— Ах да! Мой новый паж! — вспомнил Джаф. — Таскается со мной, как за валькириями эти… как их… носильщики щитов! И, главное, непонятно — какая ему в этом выгода?

Тухломон укоризненно прижал ладони к груди и замотал головой, показывая, что не всё в мире определяется выгодой. Бывают и чистые движения незапятнанной души.

— Пусть он уйдёт! Или я от него пятна не оставлю! Он меня знает! — предупредила Улита.

— Испарись! — велел Джаф Тухломону.

Комиссионер развинченной походкой зашаркал в угол и сел там, сунув большой палец в рот.

— Подслушивает, — сказала Улита.

— Уши! — приказал Джаф.

Тухломон вытащил руку изо рта и указательными пальцами зажал уши. При этом пальцы его скрылись в голове так глубоко, что вполне могли соприкоснуться внутри.

— Он всё равно подслушивает!

— Проверим!

Задрав колено, Джаф пошарил у себя в носке, извлёк большое яблоко и нелепый пистолетик системы «Апаш» — гибрид стилета, револьвера и кастета. Откусив от яблока, Джаф аккуратно водрузил его Тухломону на голову, после чего отошёл на шаг, прицелился и бабахнул из револьвера. Комиссионер не шелохнулся, хотя яблоко забрызгало ему всю голову.

— И правда не подслушивает! — сказал Джаф.

— Конечно, правда! Что я, вру, что ли? — кривляясь, подтвердил Тухломон.

— Прогони его! — потребовала Улита.

— Ты слышал, липкий? Желание дамы — закон! Иди посчитай листья! — негромко сказал Джаф.

Его голос прозвучал почти просительно, но Тухломон потому и жил так долго, что умел определять, когда можно дурачиться, а когда нет. Он пулей сорвался с места и, перекидывая костяшки на невесть откуда взявшихся счётах, прямо через стену выскочил вон. Слышно было, как внизу что-то шлёпнулось и зашуршало по листьям. Улита подошла к окну. По больничному парку у старой котельной ходил сутулый человечек и щёлкал счётами. Джаф стоял за спиной Улиты, касаясь подбородком её плеча.

— Он назойливый, но забавный, — сказал он.

— Спасибо. Я имела счастье долго забавляться его обществом, — сухо ответила ведьма, не отказывая себе в удовольствии уколоть стража мрака неприятным для него словом.

Улите было не по себе. Мысли путались. В присутствии Джафа она ощущала себя жертвой. И ещё хуже было оттого, что Джаф ей даже немного нравился. Весь мрак в душе Улиты тянулся к Джафу, свет же отстранял его.

Красивый до смазливости, ухоженный как суккуб, Джаф мало походил на тартарианца. У него не было ни бледной кожи, ни красных глаз, ни воспалённых век, ни рыжих опалённых ресниц — ничего, что выдавало бы знакомство с Нижним или Средним Тартаром. Ещё больше настораживали Улиту его вкрадчивые движения. Молодой страж находился в удивительной дружбе со всеми предметами в палате. Даже валявшиеся на полу маникюрные ножницы его опускавшаяся ступня в последний момент обогнула, хотя — Улита готова была поклясться — он даже не взглянул вниз.

Проверяя его реакцию. Улита взглядом столкнула с подоконника чашку. Джаф, смотревший в другую сторону, мгновенно протянул руку и подхватил её в подставленную ладонь Потом опомнился, уронил чашку, и она разбилась.

— Это я уронила. Я такая неуклюжая! — сказала Улита.

— А я не поймал! — удручённо ответил Джаф, и оба опечалились, сближенные своей неловкостью.

— Теперь о деле! Ты знаешь, что Эссиорха отзывают? — внезапно спросил молодой страж.

— Что?! Он мне ничего не говорил! — задыхаясь, Улита сделала к нему шаг. Ей было ещё не больно. Боль приходит потом.

— Ну конечно. Поставь себя на место бедняжки! Жена в роддоме, а он ей: «Извини, милая! Мне было хорошо с тобой, но я ухожу к свету. Мы становимся пошлыми обывателями, а мне этого никак нельзя.

Ещё немного — и я вынужден буду устроиться на работу, а ты за моей спиной будешь писать эсэмэски моему начальству, что я мало получаю».

— Ложь! — крикнула Улита так громко, что ребёнок проснулся и запищал. — Я не буду писать никаких эсэмэсок!

— Конечно, нет. Ты превратишь начальство в сусликов. Но, увы, этому не бывать! Эссиорху уже нашли должность к Прозрачных Сферах. Перевешивать радуги, изливать дожди в пустынях. Интересные, творческие занятия! Никакого отдела продаж и «Сделайте, пожалуйста, три копии договора, где не будет вот этой намекающей запятой после фамилии директора!»

И Джаф так по-старушечьи поджал губки, что Улита обязательно улыбнулась бы, останься у неё хотя бы чайная ложка юмора. Но юмор почему-то такая факультативная вещь, что во все самые важные моменты жизни человеку совсем не смешно.

— Эссиорх никуда не уйдёт! Он ослушается света!

Джаф картинно округлил глаза:

— «Ослушается света!» Вдумайся, что ты говоришь! Тогда получится, что он послушал… кого?

Улите было не до философии. Только что всё шло так хорошо и надёжно: ребёнок, кроватка, уверенность, что завтра Эссиорх за ней приедет, и, конечно, не на мотоцикле! Разумеется, они возьмут такси, а очень скоро надо будет подумать и о собственной машине, потому что нельзя же возить коляску на двухколёсном страшилище! Да что теперь об этом грезить? Всё обрушилось. Улита ненавидела и свет, и Эссиорха, и свои испепелённые мечты. Ей хотелось умереть, но сначала как-нибудь сильно всем досадить! Например, собрать всех своих друзей в одном месте, а потом спрыгнуть на них откуда-нибудь с вертолёта.

— Это потому, что я растолстела, — сказала она, всхлипывая.

Джаф склонил голову набок. Понимающий такой, умный — просто глаз бы ему на вилку намотать.

— Ну немного. Конечно, будь ты чуть постройнее… Но нет-нет! Eго чувство, разумеется, выше всех измен! — сказал он — и этим перескоком от нападения к защите только усилил гнев Улиты против Эссиорха.

— Сволочь он! — Улита вытерла глаза детскими ползунками — А ты всё врёшь!

— Я не призываю мне верить! — замотал головой Джаф. — Ни в коем случае! Я страж мрака! Обманывать — моя работа. Завтра ты сама всё у него спросишь!

Молодой страж ловко опустился на прыгнувший к нему стульчик, и в руках у него возникли четыре карточные дамы. Пиковая тихо дремала, опустив голову на заглохшую бензопилу. Бубновая окунала перо в чернильницу, что-то выписывая из книг.

Трефовая делала стойку на руках. Червонная смотрела на Джафа влюблёнными глазами

— Мои малышки! Каждая из них — живая человеческая душа, которую я когда-либо выиграл! Им у меня хорошо! Лучше, чем было бы в Тартаре! И им это, разумеется, известно! Видишь, каждая стоит на площадке?

— Нарисованной! — уточнила Улита, взглянув на карты и действительно увидев на них площадки, намеченные парой прямых линий.

— Ну да! Двухмерное пространство. Но упасть с него, разумеется, можно только в Тартар, и потому моим малышкам иногда бывает страшно. Им-то, в отличие от нас, видна ещё и ТА СТОРОНА! Ну ты понимаешь, какая! Но меня они всё равно обожают! Даже если бы я стал их прогонять — не ушли бы! — добавил Джаф полушёпотом, точно по секрету.

— Тогда отпусти их. Пусть останутся у тебя добровольно, предложила Улита.

Бубновая дама с надеждой вскинула голову. Между ней и Улитой успел перекинуться мостик понимания и участия. Шаткий такой верёвочный мостик.

— Ну нет уж! Выиграл так выиграл! Женщине проще терпеть деспотизм, чем неопределённость! — поспешно сказал Джаф.

Крайне недовольный предложением Улиты, он сдунул со лба волосы, и карты замелькали у него в руках с умопомрачительной скоростью. Порой казалось, что у Джафа одна карта, а порой, что их и вовсе нет.

— Честная сделка! Беспроигрышная лотерея! Пиковая дама — любовь Эссиорха! Червонная дама — красота и вечная привлекательность! Трефовая — стройность! И бубновая дама — твой эйдос и эйдос твоего сына!

Озвучив это, Джаф протянул руку к ребёнку, пытаясь скользнуть ему в грудь сквозь кожу и рёбра. Улита хотела ударить ею по запястью, но не успела. Молодой страж сам отдёрнул руку, точно пальцы ею обдало раскалённым паром.

— Вот это да! Никогда в жизни не видел, чтобы детский эйдос так защищался! Успокойся, мамочка! Лучше бы другое что взяла! Ты же первая и пострадаешь, — отозвался Джаф, замечая гранатомёт, возникший в руках у Улиты,

Поняв, что он прав, бывшая ведьма швырнула базуку на кровать.

— Мать не может распоряжаться эйдосом сына! — сказала она.

— Во, это правильно! Ну так, значит, есть повод на него сыграть! Чего ты теряешь?

Улита задохнулась. Она вспомнила слова Эссиорха: «Кто кого любит — тот тому и вверяется без остатка!» Ребёнок был вверен ей именно так. Весь его мир заключался в ней одной. Если бы, прижав его к себе, она прыгнула в пропасть, в полёте он бы не боялся, потому что был бы с ней.

— Я не толстая! — сказала Улита непонятно зачем и посмотрела на свою могучую ногу.

— Конечно, нет! — моментально признал Джаф. — Пытающиеся похудеть женщины очень забавны. Им кажется, что кто-то замечает три-четыре лишних килограмма! Зато все сразу замечают, когда человек комплексует, и начинают втайне потешаться!

— Эссиорх меня не бросит!

— Конечно, нет!.. Я бы умер за такую женщину! — сказал Джаф, сверкнув улыбкой. — Хотя что он понимает? Святоша! Ему только конфетки детям в универмаге раздавать!

Улита прищурилась.

— Покажи ещё раз карты! — потребовала она.

Джаф с готовностью показал:

— У меня только один шанс из четырёх! Справедливые двадцать пять процентов организатора!.. Конечно, ты не обязана мне доверять! Можешь защитить свой выбор магией или…

— Дай посмотреть! А это что тут карандашом? Ага! Руна предопределённого выбора!

— Где руна? — спохватился Джаф, торопливо стирая ластиком карандашную пометку. — После предыдущего клиента осталось! Такой жук попался, маг с Лысой горы, я просто обязан был принять меры! Вот, вот теперь всё честно!

Улита продолжала с подозрением разглядывать карты. Червонная дама смотрела на Улиту с кислой досадой. Пиковая так давно и упорно притворялась спящей, что, возможно, действительно спала. Трефовая гибко, как кошка, выпрямилась и повернулась к Улите спиной.

— Она что, злится? — удивилась Улита.

— Немного! — виновато пожал плечами Джаф. — Ничего не могу поделать: ЖФ!

— Что ещё за ЖФ?

— Женский фактор! Ведь если ты выиграешь стройность, то получаешь осиную талию трефовой дамы, а она получает твою! Сколько раз ты рисковала, имея всего один шанс из сотни? А тут три из четырёх!

Улита бросила жадный взгляд на талию трефовой дамы.

— Я согласна! — выпалила она и потянулась к картам, но тут бубновая дама, которую Улита держала в руках, мотнула головой и быстро сделала короткий, почти неуловимый жест. Не находись бывшая секретарша Арея в таком напряжении, она бы его и не заметила.

Улита вскинула лицо, посмотрела в угол комнаты, увидела тень Джафа, случайно попавшую в свет раскачивающейся лампы, и в горле у неё перевернулся холодный ребристый камень. Улита многое пережила и мало чего боялась. Даже разбухшие вурдалаки с торчавшими из ушей дождевыми червями не испортили бы ей аппетит. Но тут было иное, страшное не прогнившей плотью, не звериной силой. Выжимка ужаса — то, что, добавляя мелкие детали, делает простую вещь невместимой воображением. Тень, которую увидела Улита, была настолько отвратительна, что не могла принадлежать белозубому милашке Джафу. И главное — тень, в отличие от Джафа, держала в руках не карты, а…

— Нет! Ни за что! — прохрипела Улита, хватая ребёнка и прижимая его к себе так крепко, что его не отняла бы у неё никакая сила.

— Как «нет»? Ты же сказала «да»? — удивился Джаф.

Молодой страж медленно обернулся и увидел свою тень. Он заскрежетал зубами и, крикнув: «Ты согласилась! У мрака своих слов назад не берут!» — махнул рукой. Улиту осыпало стеклом лопнувшей лампы.

* * *

Когда ранним утром в комнату заглянула остроносая медсестра, Улита сидела на кровати, раскачиваясь и по-прежнему не выпуская младенца. На её рассечённой стеклом скуле запятой запеклась высохшая кровь.

— Мамочка! Вы чего, мамуля? — ошеломлённо спросила сестра, начиная с крика и голосом обретая человечность.

Улита подняла голову, с усилием пытаясь понять, чего от неё хотят

— Мне надо уехать!

— Вас не выписали. В девять обход! Вот доктор посмотрит, и тогда… — тревожно косясь на лампу, заспешила медсестра.

— Машину! Я не хочу телепортироваться с ребёнком! — коротко и страшно повторила Улита.

Синеватые губы раздвинулись, выпуская не помещавшиеся во рту глазные зубы. Пять минут спустя по пустым ещё бульварам неслась белая «Шкода» с буквой «У» на заднем стекле и разбитой передней фарой. За рулём тряслась от страха медсестра, а сзади в наброшенном поверх ночнушки плаще сидела Улита и кормила ребёнка.

Глава 7
Стук по дереву

Человек, потерявший веру, погибает. Человек, никогда не имевший веры, может жить долго и сравнительно благополучно.

Эссиорх

Ирка сидела у Бабани. Она теперь почти всегда сидела у Бабани, проводя у неё всякий свободный час. Бабаня щебетала, как птица. Можно было подумать — её ожидает не операция, а бесплатный полёт на Луну или что-нибудь в этом духе.

Багров с Иркой не ездил, отговариваясь тем, что пахнет у Бабани в квартире несколько альтернативно. И правда, помешанная на экологии, неугомонная Бабаня додумалась, что можно не покупать перегной для цветов в магазине, а готовить его дома. Её сподвигла на это подруга, работавшая главной умелой рукой в кружке «Сделай сам».

Несколько месяцев назад Бабаня приобрела плотный чёрный мешок, выставила его на балкон и, выбрасывая туда кухонные отходы, увлечённо поливала их раствором для ускорения гниения. В мешке что-то булькало и вздувалось. Как-то Ирка заглянула в него и долго потом ходила бледная. Образование перегноя — вещь глубоко интимная, требующая от зрителя особой подготовки.

Ирка уже несколько раз порывалась выбросить этот мешок, но ей становилось жалко усилий Бабани. К тому же цветы на Бабанином перегное и правда росли как на дрожжах.

Комнатные растения были вторым после изготовления кукол увлечением Бабани. Ещё во времена скитаний по учреждениям и выпрашивания денег на Иркино лечение Бабаня постоянно таскала с собой маникюрные ножнички для мгновенного умыкания ростков. На её заботливых окнах они быстро превращались в пышущие здоровьем растения.

— Этот я в мэрии стырила! Мэр небось до сих пор слёзы льёт! Этот из бухгалтерии Минздрава, белый цветущий — из собеса, а вот тот лысенький — из инвалидной комиссии! — хвасталась Бабаня.

И радовалась великой радостью капусты, которую поливают.

— Ты боишься? Ну скажи правду! — спросила Ирка после того, как Бабаня ухитрилась скормить ей вторую за вечер говяжью котлету. Котлета была таких размеров, что, если пришить к ней лапки, получилась бы приличная крыса.

— Нет, это ты боишься! Ты всего боишься! — задиристо ответила Бабаня.

— А ты?

— А я всего не боюсь и просто надеюсь. На лучшее или хоть на что-нибудь!

Ирка подумала, что отныне это будет её девизом. Просидев у Бабани до десяти, она поцеловала её, вернулась в «Сокольники» и легла спать. Ночь прошла нормально, но вот под утро…

…Багров вскрикнул. Чьи-то зубы впились ему в руку выше локтя.

— Кто это? Что ты делаешь? Ира! Больно же!

Он оттолкнул её. С секунду Ирка стояла с безумным видом, потом выплюнула кожу. Его, Багрова, кожу! Губы у неё были в крови.

— С ума сошла? Ты выгрызла мне кусок мышцы!

— Не знаю, что со мной. Правда не знаю… Прости!

Ирка дрожала. На мгновение она прижалась лбом к плечу Матвея, потом метнулась к крану и, причитая, стала полоскать рот.

— Ты же шутила про это… Совсем недавно! — сказал Багров медленно.

— Так бывает. Человек навязчиво шутит про что-то определённое, а потом его заклинивает, — сказала Ирка.

Она забралась в гамак и повернулась лицом к стене. Матвей подошёл к кровати и откинул подушку, под которой была спрятана шкатулка. На крышке кривлялись деревянные человечки. Багров едва сдержался, чтобы не ударить по ней палашом. А ведь не придерёшься! Что просил, то и получил. Зуб-то и правда новый, с отменными режущими качествами.

— Знаешь, что. Отдай мне Камень Пути! — внезапно потребовал Багров.

— Зачем? — спросила Ирка.

— Он же мой.

У Ирки не было сил спорить:

— Хорошо, возьми. Он там! Синяя такая… с карманами… — её рука вяло махнула в сторону шкафа.

Джинсовая куртка пахла давно умершим костром. Из кармана вытряхнулись забытые ключи, несколько икеевских карандашей, и, наконец, обнаружился Камень Пути, засыпанный отсыревшими крошками и трухой скомканных магазинных чеков. Багров стиснул его пальцами. Страх исчез, отпали сомнения. Матвей ощутил давно забытую радость ясности и простоты.

— Ты же хотела его спрятать! — крикнул он Ирке.

— Я и спрятала. В карман. У меня сильное ощущение, что Камень Пути нельзя украсть. То есть можно, но глобально нельзя. Странно, что ты вспомнил о нём сейчас.

Матвей поднёс Камень Пути к груди. Чужое сердце отозвалось болью, а Камень Пути вдруг вздрогнул у него в ладони, точно он и был сердцем.

— Я хочу, чтобы он снова был у меня тут, — сказал Багров.

Ирка обернулась и посмотрела на него. Она всё ещё лежала в гамаке, но уже начинала раскачиваться, легонько отталкиваясь пальцами от стены.

— Кого мы можем попросить его вставить?

— Может, Мамзелькину?

— Очень смешно, — сказала Ирка и снова выцвела голосом и настроением.

Багров пожалел о своей ошибке:

— Прости!

— Это ты прости, что я тебя укусила.

Матвей примирительно качнул гамак. Когда слишком долго просишь прощения — это уже к новой ссоре.

— Это я виноват.

— Почему?

— Да так… дурак потому что!

Боль от укуса то отпускала его немного, то вновь вгрызалась. Самое досадное, что рана не желала затягиваться с помощью магии, хотя он пробовал уже дважды.

— Значит, пису пис? — спросил Матвей.

— Нет, вору вор! Хорошо, пусть будет пису пис! Полежу немного, ладно? — Ирка закрыла глаза.

Матвей качал гамак всё тише и тише, пока она не уснула. Тогда он укрыл её пледом, оделся, сунул во внутренний карман Камень Пути и по канату соскользнул на кучу листьев. К ближайшему дереву цепью был пристёгнут велосипед «Салют», который использовали для передвижений по парку рабочие «Сокольников», а однажды почему-то про него забыли.

— Как можно было бросить велосипед? — помнится, удивилась Ирка.

— Вот и я говорю: как? — согласился с ней Матвей и незаметно вытер с седла склеротическую руну.

«Салют» был древний надёжный велосипед, произведённый в то время, когда с вещей не брали тайное обязательство через три года ломаться, а через пять — рассыпаться в прах. Несколько раз перекрашен, но всё равно кое-где краска сбита и видна ржавчина. Спицы обмотаны разноцветной проволокой. Одна педаль ещё советская, со светоотражателем, вместо другой торчит штырёк. Звонок новый, китайский, в форме дудки. Если по дудке бьёшь сильно — она молчит, но когда случайно подпрыгнешь на колдобине, то мамы с колясками сигают через кусты, как белки, считая, что началась война и где-то в бомбоубежище сработала сирена.

Матвей сел на велосипед и быстро поехал к метро. Он уже опять сомневался в том, что задумал. Камень Пути, раскачиваясь вместе с карманом, то касался его кожи, то отодвигался от неё, и потому решимость, которую испытывал Багров, то вспыхивала, то гасла.

Временами Матвей задирал голову. В небе творилось нечто невообразимое. Всё мелькало и металось, как в барабане стиральной машины. Три армии туч — серых, чёрных и белых — сошлись в решающем бою. Вот в атаку идёт кавалерия серых. Вспарывает ровный строй белых, но увязает в нём и, теснимая, откатывается назад, бросая убитых и раненых. А снизу её уже атакуют плотные чёрные тучи, похожие на колесницы с серповидными ножами.

Запахи обострились, проступили явственно, а потом вдруг хлынул дождь, но не здесь, а в кварталах за «Сокольниками», там, где жёлтые дома утопали летом в тополином пуху. И оттуда уже большая взлохмаченная туча, составленная из отдельных сизых клочков, поползла на северо-восток. Она была похожа на овечье стадо. Ветер, наскакивая по бокам, путал её, как пёс, сбивая в кучу.

Багров мчался на велосипеде, часто оглядываясь. Дождь настигал его. Он был близко, за спиной. За ним было уже всё черно. Наконец наступил момент, когда первая тяжёлая капля ударила Матвея в шею и скользнула по позвоночнику. Он успел ощутить её холод, как и холод ещё нескольких капель, когда вдруг туча настигла его и за какую-то минуту вымочила так, что квакало даже и в носках.

Велосипед Матвей приковал у метро. Под крышей круглого павильона стояли ещё сухие люди и трусливо смотрели на Багрова, который, ничего больше не боясь, возился с замком и цепью. Временами то один, то другой, отчаявшись ждать, нахлобучивал на голову хлипкий пакетик и бросался под сбегавшие с жестяной крыши струи. Закончив с велосипедом, Матвей уверенно пошёл в метро, оставляя за собой длинный след стекающей воды. Сырость уже начинала ему надоедать. У турникетов Багров не отказал себе в удовольствии повысить температуру тела до сорока двух градусов. Выше не рискнул, чтобы кровь не начала сворачиваться, а клетки распадаться. Голова сразу закружилась от жара, а от быстро просыхающей одежды стал подниматься белый пар.

Из-за дождя в метро была давка. Багров стоял, опустив руки, и ощущал, как к Камню Пути сквозь его рубашку прикасаются разные люди и, вздрагивая, замирают, не понимая, что с ними происходит. Те решения, которые давно вызревали, но на которые у них не хватало мужества, выбрасывали ростки осуществившихся действий. Высокий, чуть сутуловатый парень вдруг расправил плечи. Он решил бросить хорошо оплачиваемую, но нелюбимую работу в банке и пойти учиться на ветеринара. А худенькая девушка вдруг с такой силой оттолкнула от себя своего спутника, что он не удержал равновесия и, ничего не понимая, уселся прямо на плиты пола.

«А ведь я тоже мог бы менять человеческие судьбы! Жизнь подминает, размывает людей, заставляет их опустить руки, но они устоят благодаря краткому прикосновению Камня Пути», — подумал Багров.

Ему стало стыдно, что когда-то он так мало дорожил тем, что имел. Он вспомнил анекдот о недовольном мужике, который только тогда понял, что у него просторная изба, когда по совету соседа взял к себе в дом козу, овцу и телёнка, а через год выгнал их в хлев.

Теперь, когда Камень Пути был непрерывно прижат к его коже множеством толпящихся тел, Матвей больше не сомневался. Он почувствовал, что сделает то, что давно отравляло жизнь ему и Ирке, — расскажет Фулоне о копье и возьмёт вину на себя.

Матвею открыл оруженосец Фулоны. Он был в фартуке, в перепачканных краской камуфляжных брюках, а в руке держал забрызганный валик на длинной ручке. К появлению Багрова он отнёсся прагматично.

— А у нас ремонт! Вынесешь мусор — скажу, где Фулона! — заявил он.

— Бак далеко? — покорно спросил Багров

— Двести восемьдесят метров на юго-запад от подъезда, минуя естественные препятствия, — по-военному отчеканил оруженосец.

«Мусором», который пришлось нести, оказались две стенки от старого шкафа, каждая метра по три. К одной из панелей была прикреплена дверь, которая, открываясь, придавливала Матвею пальцы.

— Фулона у Радулги! Там у них вроде как сборище! — сказал оруженосец, когда, дуя на пальцы, Матвей вновь появился на площадке.

Настроение у Матвея опустилось куда-то между плинтусом и асфальтом. Радулга была последним человеком, которого ему хотелось видеть. Но всё же пришлось отправиться к ней. Валькирия ужасающего копья жила на «Профсоюзной» в панельном доме с круглыми балконами и жёлтыми полосками. Из-за этих полосок дом был похож на гибрид жирафа и зебры.

Миновав бдительную консьержку, которая почему-то была убеждена, что в девяносто второй квартире проживает не валькирия Радулга, а какая-то Александра Калиновская, Матвей всё же прорвался к лифту.

В кабину Багров вошёл вместе с маленькой студенткой, имевшей лицо человека, который всегда и во всём прав. Матвею она уделила ровно столько внимания, сколько потребовалось, чтобы понять, ударит он её по голове или нет.

Лифт двигался медленно, словно его поднимал не мотор, а где-то сидел пожилой гномик и вертел катушку спиннинга. На третьем этаже их лифтовый дуэт дополнил темноволосый парень. Тревожно покосился на девушку, на Багрова и неопределённо буркнул:

— Здравствуй, Надя.

— Привет, Игорь. Разве тебе не вниз? — вежливо удивилась девушка, интересуясь исключительно кнопками лифта.

— Я покатаюсь.

— Дело твоё. Я не запрещаю.

Молодой человек задвинулся в угол лифта и принялся грызть ногти. Камень Пути позволил Багрову безошибочно определить, что парню давно нравится Надя, которую он знает со школы, но отношения не развиваются, потому что Игорь болен слабостью желаний. То есть вроде понимает, что ему пора шагнуть во взрослую жизнь, но не настолько, чтобы всерьёз начать шевелиться. Его вполне устраивают мама, готовящая вкусные блинчики, и мягкий папа, который занудно объясняет маме, что Игорьку надо купить нормальный шампунь, потому что «Кря-кря» для его лет не есть хорошо. И так будет продолжаться годами, пока не явится какая-нибудь усатая тётя с бицепсами, не расшвыряет маму и папу и не заберёт Игорька себе.

Заинтересовавшись. Матвей посмотрел на девушку и шевельнул Камень Пути, чтобы он плотнее прилёг к коже. Камень отозвался и моментально выткал перед Багровым полотно их дальнейшей судьбы.

Надя тоже не сахар, но в другом роде. Ей двадцать два года. Она училась на экономиста, но недавно поняла, что хочет быть психологом, и как-то сложно перевелась с потерей двух курсов и досдачей экзаменов. Мать чуть ли не с десятого класса старалась выпихнуть её из дома. У Нади есть младшая сестра, с которой они постоянно орут друг на друга. Сестре восемнадцать, и она звереет, когда ей терпеливо объясняют, что она ничтожество и при виде старшей сестры обязана мелко дрожать.

Игорь Наде, скорее всего, симпатичен, хотя всерьёз она его не рассматривала. «Нравится» слишком дробная категория, состоящая из десятков «за» и «против», а встречаются они только в лифте раз пять в месяц. Для серьёзной бухгалтерии отношений этого маловато.

Матвей отвернулся, постепенно теряя к этой паре интерес, но тут что-то ударило его точно током. Он покачнулся, схватившись за грудь. Камень волнами передавал Багрову тепло. У Матвея как-то по особому закружилась голова, и он увидел то, что было сутью существования камня, — ПУТЬ. Почувствовал, что перед ним — при всей своей обычности, даже неромантичности — люди, созданные друг для друга.

Да, Надя будет шпынять Игоря всю жизнь, даже когда он станет старшим инженером авиакомпании, круглосуточно промывая ему мозги, но детей они вытянут. Он пару раз оступится: один раз начнёт незаметно спиваться, в другой раз возникнет напористая стюардесса (цивильный аналог усатой тёти с бицепсами), но оба раза Надя поймёт его, поддержит и сохранит семью.

К старости Игорь оглохнет, его парализует, и Надя будет ухаживать за ним года четыре, искупив тем самым своё ворчание (но всё равно тем не менее невыносимо ворча на больного мужа).

Лифт протащился несколько этажей и замер, открыв двери.

— Переломать бы им пальцы! Вызывают, а потом пешком идут! — с раздражением сказала Надя.

Она сделала шаг вперёд, чтобы выглянуть на этаж, и тут, подчиняясь Камню Пути, Багров подвинулся вперёд, коснувшись её карманом рубашки. Девушка сердито обернулась.

— Споткнулся! — объяснил Матвей и, всплеснув руками, тотчас навалился на Игоря. Тот оттолкнул его, крикнув:

— Пить надо меньше!

— И не лезть к стюардессам! — не удержался Матвей.

— Чего? — озадачился Игорь.

— Всё в порядке! Нет проблем! Голова у меня… — спохватившись, сказал Матвей.

Он заметил, что после прикосновения камня Игорь стал выглядеть иначе. Выпрямился, не прятал глаз, даже ногти грыз как-то вяло, по инерции, без аппетита. Где-то в незримости гномик со спиннингом соблаговолил проснуться. И опять — только тишина и скрип кабины. На восемнадцатом этаже лифт снова открыл двери. Багров вышел. Прежде чем гномик снова начал сматывать свою катушку, он услышал, как Игорь тихо сказал Наде:

— Ты свой этаж проехала.

— Знаю, — ответила Надя.

Они смотрели теперь только друг на друга. Двери лифта закрылись, распахнувшись в чью-то судьбу.

Времени гордиться устройством чужих судеб у Матвея не было. На площадке перед квартирой он увидел валькирию лунного копья, которая доводила своего оруженосца, требуя купить ей мартышку. Зачем ей мартышка, Ламина не знала и сама, пять минут назад никаких обезьянок не было у неё и в мыслях, а теперь ей казалось, что без мартышки и жизнь не жизнь, а голое существование.

У двери Матвей на секунду остановился и подержал руку на Камне Пути. Сердце сердцем, но и пальцу иногда требуется мужество, чтобы нажать на кнопку звонка.

Багрову открыл оруженосец Радулги. На плече у него висел автомат «Кедр», который, раскачиваясь, задевал тесные стены коридора. Задиристые усики и крошечная бородка делали Алика похожим на Арамиса.

— Мы разве договаривались? Чего тебе? — спросил он неприветливо.

— Улыбку! — сказал Матвей.

Алик выдавил улыбку, способную повторно оборвать жизнь бройлерного цыплёнка.

— В следующий раз улыбайся глазами! В этом будет хоть какая-то недоговорённость! — Матвей пальцем отодвинул мешавший ему автомат.

Алик задумался. Пропуская Багрова, он зацепился за рубашку Матвея флешкой, заменявшей ему пуговицу, и долго выпутывал её, умоляюще восклицая: «Осторожно! Там ценная информация!»

Фулона и Радулга сидели за столом и разглядывали схемы. На схемах были кружочки, геометрические фигуры, стрелки. Маленькая такая кабинетная война. Временами Фулона комкала листы и швыряла на пол. Радулга поднимала бумажки и что-то, горячась, доказывала:

— Да посмотри же! Лёгкие копья впереди! Метнули — и перебегают назад. Мы ослабляем центр и распадаемся на два крыла. Их главный удар пронизывает пустоту, и тут мы…

— …подбираем трупы, — со слабой улыбкой закончила Фулона.

— Почему?

— Потому что валькирий лёгких копий прикончат в спину ещё во время перебежки.

— Мраку будет не до них! Он будет растерян от потерь! — с напором сказала Радулга.

— И что же он потеряет? Хорошее настроение? Или пуговицы с животов, когда будет хохотать?

А копья лёгких валькирий!

— Копья им не страшны. Они будут прикрыты щитами. Их вскрыло бы только копьё Таамаг…

Тема показалась Багрову опасной, и он осторожно скользнул вдоль стены. Кроме Фулоны и Радулги, в комнате находилась и Бэтла, что немного успокоило Матвея. Валькирия сонного копья тоже не избежала всеобщего полководческого помешательства и выкладывала на полировке свою схему боя.

— Вот эти вот маленькие помидорчики — мы! А куски докторской колбасы — они. Мы быстренько убиваем первых трёх, — Бэтла торопливо сунула в рот три куска колбасы. — Потом ещё двух… Сейчас, только прожую! Тут у них открываются фланги, и мы…

— А что, помидорчики не несут потерь? — поинтересовалась Радулга, назло Бэтле отправляя в рот самый спелый помидор.

— Я не люблю помидоры! Кстати, только что ты съела саму себя! Это типа такой символ? — спросила Бэтла, и Радулга торопливо выплюнула помидор.

Тут на глаза ей попался Багров. Валькирия ужасающего копья на мгновение застыла и метнулась к Матвею

— А, ты! Что ты тут делаешь?

— Пришёл и стою, — ответил Матвей. — Кстати, ты забрызгалась помидором!

Радулга испепеляюще посмотрела на него, но, убедившись, что он действительно пришёл и действительно стоит, и видя, что всё верно и придраться не к чему, отвлеклась, приводя себя в порядок.

В комнату заглянула Ламина, огляделась, выискивая, к кому бы прицепиться, и выбрала Ильгу:

— Чего сидишь такая печальная? Брачное объявление придумываешь? Я за тебя уже придумала: «Стройная блондинка, любящая музыку, ищет мускулистого брюнета, любящего природу».

Ильга притворилась глухой. Поняв, что до неё не достучаться, Ламина переключилась на Багрова:

— А вот и Матвеюшка! Матвеюшка, ты читал «Этногенез» Льва Гумилёва?

— Иди купи себе мартышку! — отозвался Матвей.

Ламина смутилась и, что-то проворчав, поспешила удалиться.

— Какую ещё мартышку? — заинтересовалась Фулона.

— Не имею права разглашать чужой секрет! — вежливо ответил Матвей.

Радулга закончила с помидорными брызгами и опять плотно занялась Багровым:

— Отдали копьё Брунгильде?

— Мы не можем. Оно её убьёт.

— ?!

— Теперь это копьё смерти. Никто, кроме Ирки, владеть им не может! — по дороге Матвей готовил длинную речь, но она так и не прозвучала.

— Какое копьё? — непонимающе переспросила Фулона.

Она перестала смотреть на бумажки со схемами и, прислушиваясь, подняла голову.

— Младшего менагера некроотдела. Ирка спасала мне жизнь и начертила руну, а потом… как-то само всё вышло! Это я виноват. Убейте меня!

Радулга медленно втянула воздух через нос. Багров ждал, пока она выдохнет и взорвётся, но воздух почему-то так и остался у Радулги внутри.

— Карьера удалась. Начинала с валькирии-одиночки и закончила помощницей смерти!.. Ну хоть тебя прикончу, а она пусть забирает тебя по вызову!

В руках у неё холодно полыхнуло копьё, и Багров удивился, что до сих пор жив. Когда валькирии всерьёз хотят кого-то уничтожить, мало кому удаётся увидеть наконечники их копий.

Фулона подошла к Радулге сзади и, надавив ей ладонями на плечи, заставила её опуститься на стул:

— Сиди!

Когда у женщины характер Радулги, самый простой способ взбесить её — сказать ей «сиди!».

— Этот идиот вообще не понимает, что они сделали! Они прикончили всех валькирий! Всех! Подписали нам смертный приговор! — сорвалась Радулга.

— Почему? — спросил Багров.

Наконечник ужасающего копья, постоянно меняющий форму, пожирал его мужество.

— Ты же, кажется, слышал? Без копья Таамаг у нас нет шансов. Лишь каменное копьё может вскрыть линию щитов Чёрной Дюжины, — сказала Фулона.

В голосе у валькирии золотого копья не было гнева, одна горечь. На Матвея она, однако, смотрела внимательно. Когда Багров взял вину на себя, она, казалось, открыла нечто новое в давно известном ей человеке.

— Чёрной Дюжины? Но разве она…

— Скоро Запретные Бои. Нас вызвала Чёрная Дюжина. Если откажемся — это будет несмываемый позор. Но и победить не сможем. Силы не равны.

— А одиночка?

— Для группового боя? Но даже и с одиночкой нас слишком мало. В битве равных не бывает чудес.

— Чёрная Дюжина тоже неполная… — вспомнил Багров. — Изначально в неё входил Арей, но теперь…

— …они взяли Джафа! С каждым годом он дерётся всё лучше, хотя и непонятно как! — выпалила Бэтла.

— Джаф в Чёрной Дюжине? Он же миролюбивый, даже оружия нет! — недоверчиво воскликнул Багров

Он вроде не произнёс ничего особенного, но Радулга привстала, опираясь о сиденье стула коленом, а у Бэтлы изо рта выпал кусок колбасы, которым она отмечала полную победу над силами тьмы на поле полировки. Даже Алик, до этого момента притворявшийся, что не подслушивает, оторвался от планшета.

— ТЫ — ЗНАЕШЬ — ДЖАФА? — раздельно спросила Фулона.

— Ну да, — осторожно признал Матвей. — Он как-то срастил мне перелом носа, когда я ударился о… гм… Буслаева.

— Не смущайся! Об него всегда все ударяются. Вечно он стоит где не надо! — посочувствовала Бэтла.

— Зачем — Джаф — тебе — помог? — так же дробно спросила Фулона.

— Да так. Не знаю. По дружбе? — смущённо предположил Матвей.

Со стола полетели бумажки. Радулга дёрнула скатерть:

— Уходи! Убирайся к своему другу-целителю! Или ему придётся штопать в тебе дыру, в которую проходит кулак!

— Ты не поняла!

— Всё я поняла! Убирайся! Да прогоните же его кто-нибудь! Я же его прикончу! — умоляюще воскликнула Радулга.

Фулона обхватила Радулгу сзади, прижав её руки к туловищу. Валькирия ужасающего копья билась в её объятиях, как птица, пытаясь прорваться к Багрову.

— Лучше и правда уходи! Я не смогy держать её бесконечно! И хочешь совет? Не говори Ирке, что у вас на счету жизни всех валькирий. Она не ты, она этого не перенесёт! — крикнула Фулона. Радостный интерес в её глазах, недавно обращённый к Матвею, погас окончательно.

Багров выскочил в коридор как ошпаренный. В спешке он долго не мог сообразить, как открыть замок, пока ему не пришёл на помощь Алик.

— Багров и Буслаев — два МБ. А что такое два мегабайта? Совсем ничего, особенно если сдуру не выключить автообновления, — пробурчал он себе под нос, проворачивая направо, а потом сразу налево блестящее, как у сейфа, колёсико.

Матвей оттолкнул его. Проскочил мимо лифта, бедром задел выступ мусоропровода и, хлопнув дверью, вырвался на лестницу. Пробежав неизвестно сколько этажей, сел и обхватил голову руками.

— «Не говори Ирке, что у вас на счету жизни всех валькирий!» — срывающимся голосом повторил он, вскочил и стал кулаком бить в стену. Багров знал, что завтра суставы опухнут и пальцы будет не разогнуть, но всё равно бил, бил и бил.

Боль помогла ему успокоиться. Он остановился, глядя на содранную руку. Досаднее всего, что Матвей знал: Фулона права. Он действительно простит себе смерть валькирий. То есть, конечно, пострадает немного, а потом скажет: «Ну что ж тут поделаешь!» — и будет спокойно жить дальше. А вот Ирка — нет, она себе этого не простит. С рункой она ворвётся в ряды мрака и повиснет на мечах. Конечно, есть надежда, что Ирка не узнает, но слабая. Ведь о бое, в котором полегли все валькирии и мрак одержал верх над светом, будут слагаться легенды.

Значит, Ирку надо увезти. Сейчас, немедленно, на край света! В глушь, в тайгу, в Африку, на Малую Землю — куда угодно.

«Но ведь и Даша тоже погибнет! Валькирия-одиночка! А она ведь тебя любит!» прошептал на ухо Багрову слабый, точно детский голосок. Он испуганно обернулся. Никого.

Матвей торопливо сунул руку в нагрудный карман. Уф! Камень Пути на месте. Он стиснул его уже начавшей опухать рукой и стал глазами искать что-то деревянное. Да что же это! Один бетон! Хоть бы перила, что ли, сделали! На глаза ему попалась дверь, ведущая на пожарный балкон. Он подбежал к ней и. материализовав палаш, торопливо принялся сбивать с двери краску. При этом Матвей так нервничал, что, придерживая дверь, схватился за неё свободной рукой, едва не отрубив себе пальцы.

Вскоре Матвею удалось очистить от краски участок размером с ладонь. Отбросив палаш, он глубоко вдохнул, трижды постучал по нему и произнёс:

— Джаф! Джаф! Джаф!

И — ничего не произошло.

— Нет его! — сказал Багров.

— Конечно, нет! Откуда ж ему взяться? — согласился кто-то.

Матвей обернулся. Джаф стоял у мусоропровода и брезгливо втягивал ноздрями воздух.

— А нельзя было вызвать меня где-нибудь на природе? Душный запах эвкалипта, дразнящий аромат роз — и я такой весь со шпагой и в лентах! Я же не просто так просил барабанить по дереву! Это выражало мои надежды на определённый антураж!

Матвей прыгнул к валявшемуся палашу, схватил его — и тут же выронил от острой боли в пальцах.

— Рука болит? Давай вылечу! — сочувственно предложил Джаф.

С грациозной лёгкостью он оказался рядом, стиснул руку Матвея в своих ладонях, подул на неё и сразу отпустил:

— Вот теперь другое дело! Можешь воевать дальше!

Не зная, зачем он это делает, возможно просто от рассеянности. Матвей занёс палаш и, ударив с потягом, разрубил открытую дверь до половины. Удар вышел красивый, но палаш надёжно засел в двери.

— Красивая получилась вешалка! — невинным голоском сказал Джаф. — С этой стороны — для курток, а в противоположной можно просверлить дырочки, вставить рейки и сделать сушилку для носков.

Багров вытянул из воздуха маленький кинжал, начертил на краске руну, и дверь осыпалась пеплом. Матвей подхватил падающий палаш.

— Не нужны тебе сухие носки — и не надо! Но зачем же вандализмом заниматься? — укоризненно заметил Джаф.

Он повёл рукой, держа её ладонью к себе, и дверь возникла вновь, украшенная по краям россыпью бриллиантов.

— Выковыряют! — сказал Матвей.

— Выковыряют, конечно! А может, решат, что фальшивка, и это будет ещё веселее, потому что они из царской гробницы в Малой Азии. Только мы сделаем ещё забавнее! Мы их покрасим.

В руках у Джафа появились кисточка и открытая банка с алкидной эмалью для внутренних работ. От усердия высунув язык, он тщательно выкрасил все камни в противный жёлтенький цвет, после чего той же краской крупно написал на двери: «Биритя! Эта настаясчии олмазы!»

— Вот что я называю красивым ходом! Если немного передавить с правдой, возникнет ощущение лжи! — гордо сказал он.

Матвей смотрел на палаш, пытаясь вызвать в себе ненависть к Джафу, но ненависти не было. Джаф даже восхищал его, поскольку выглядел и вёл себя именно так, как Багров всегда представлял себе идеального стража. Матвей в мечтах и сам был таким же — ироничным, прокладывающим свой путь, не зависящим от мрака и света, и это сбивало его с толку.

— Ты обманул меня со шкатулкой! — сказал Матвей.

Джаф пожал плечами:

— Ты сам себя обманул. Зуб был настоящим, да и всё прочее тоже. Просто ты ожидал от ящичка несколько другого. Но это уже не мои сложности.

— Как это?

Объясняю на пальцах! Мой недавний клиент, скромный чиновник харьковской таможни, мечтал о о нервной брюнетке. Бедняга грезил, что она будет приносить ему чай и кофе в постель. Ну, заключили мы с ним сделку. Ставка, разумеется, стандартная: эйдос. И что же? На следующий же день он получил кофе в постель и чайник на голову. Сейчас лечится от ожогов. Обманул ли я его? Ничуть! Он получил именно то, что хотел. Просто его представления о мечте не совпали с самой мечтой… Шкатулка у тебя с собой?

— Нет.

Обидно. Ящичек, кстати, знатный! Я приобрёл его в магазинчике артефактов в городе Гоморре. Вскоре с этим городом случилось нечто печальное, но не льщу себя надеждой, что из-за шкатулки.

Мне неинтересно, — зачем-то сказал Матвей, продолжая жадно вслушиваться.

— Да кому интересно? Никому не интересно! — охотно согласился Джаф. — Ты на крышку смотрел?

— Нет! — соврал Матвей.

— И правильно! На что там смотреть? Главное: почему они держат друг друга, эти бедолаги? Им кажется, что если один вырвется, сумма боли других возрастёт. Логика такая: чем больше узников в лагере, тем меньше у палача времени их терзать.

— Это не так?

— Конечно, нет. Если бы все томящиеся в шкатулке объединились, они смогли бы по одному выталкивать из ящика оставшихся, а последний вышел бы сам. Но им это, повторяю, неизвестно. И говорить это им бесполезно. Равно как кричать, писать на листках бумаги, показывать жестами. Всё равно не услышат, даже не пытайся. Это я на всякий случай, для предупреждения тупикового благородства.

— Так там живые люди? — спросил Багров.

— Ну не мёртвые же! Артефакт слабенький, но всё продумано до мелочей! Тут не магия, тут чистая психология! Пока человек тебя любит, он вверяет тебе свою душу. А ты по кусочкам помещаешь её в шкатулку, занимаясь мнимыми улучшениями. Заикание — в ящик его! Маленький рост — туда же! Ведь даже если у человека паралич или горб, то это для чего-нибудь же нужно? Не просто же так он вырос?

— Значит, я заточил Ирку в шкатулку?

— Ну не совсем! — великодушно признал Джаф. — Пока частично. Но частичность — это уже досадно, потому что на место зуба, или чего ещё там, ты поместил некоторое количество мрака. И уж конечно, он попытается разрастись и захватить всё.

Мирная беседа с Джафом убаюкивала Багрова. Молодой страж оплетал Матвея паутиной, из которой не хотелось вырываться. Кто сказал, что мухе плохо в паутине? Вечно она жужжит, летит куда-то без толку, а паук такой нежный, предупредительный, умный, и у него восемь лапок.

Пора было на что-то решаться. Багров порылся в кармане. Перчатки, разумеется, не оказалось. Тогда он перенёс её из ближайшего магазина. Он представлял кожаную перчатку с белой подкладкой, но перчатка перенеслась жёлтая, хозяйственная. Её-то он и бросил. Джаф позволил перчатке мазнуть его по щеке и повиснуть на плече.

Ну и как это понимать? — спросил он, снимая перчатку двумя пальцами.

— Скоро Запретные Бои!

— Правда? И какой из этого следует вывод?

— Я тебя вызываю!

Джаф поморщился:

— Меня не поймут, если я притащу на Запретные Бои человека. Они не для людей. Ставки там много выше, чем люди могут себе позволить.

— Я не человек! Я некромаг!

— А некромаги — это кто? Особый подвид питекантропов, отколовшийся от гомо сапиенс в результате падения Тунгусского метеорита? И потом эйдос. Я не имею права тебя убить! Будь всё иначе — что помешало бы любому вояке из Нижнего Tapтара ходить по улицам, обезглавливая всех подряд?

— Я ставлю свой эйдос! Если одержишь верх — получишь его.

Джаф, прищурившись, взглянул на грудь Багрова. С точки зрения опытного стража, эйдос Матвея выглядел не блестяще.

— Мало!

— Ещё я ставлю вот что! — выпалил Матвей, рывком вынимая из кармана руку.

Увидев Камень Пути, Джаф отпрянул, точно боясь обжечься, а потом с жадностью протянул к нему пальцы:

— Идёт! Но у тебя есть ещё два артефакта. Мертвецу они всё равно не пригодятся. Перстень Мировуда и счастливый браслет! Кстати, про браслет. Не снимешь на секунду? Можно взглянуть?

Матвей торопливо отдёрнул руку. Джаф расхохотался:

— Шутка! Ты ведь испугался? Белый весь!

— Откуда ты знаешь про браслет?

— Есть такое невесёлое слово: «работа». Про артефакты мне известно всё. Так что, может, отдашь Камень Пути прямо сейчас?

— Заберёшь после боя. А ты ставишь всё, что захватила шкатулка!

— Зуб и красную родинку? Запросто! презрительно согласился Джаф.

— И всех пленников шкатулки, много их или мало! А также дарх со всеми твоими эйдосами и твоё оружие!

Матвей готов был поклясться, что молодой страж специально шагнул в тень, чтобы на его лицо не падал свет.

— Тебя кто-то подучил спросить про моё оружие? У меня его нет!

— Помнишь, я вытянул единицу? Право задать тебе любой вопрос, на который ты обязан ответить правду?

— Ну… — неохотно признал Джаф.

— И вот мой вопрос: чем ты вооружён?

Больше не прячась от света, Джаф вскинул голову:

— Вот ты как? В нашей игре в дружбу закончились призовые фантики? Отлично! Я ВООРУЖЁН ОРУЖИЕМ!

— Это не ответ.

— Напротив, — криво улыбаясь, сказал страж. — Очень даже ответ. Большинство из тех, кого я убил, до последнего момента считали, что я сражаюсь голыми руками. Сложность в том, что, если кто-нибудь узнает, чем именно я вооружён, я вынужден буду расстаться с этим замечательным во всех отношениях предметом! Таковы условия магического договора! До встречи! Не потеряй Камень Пути! Я буду разочарован, а это сразу отразится на посмертной судьбе твоего эйдоса!

Джаф нетерпеливо дунул, убирая лезущие ему в глаза кудри, прощаясь, поднёс к центру лба указательный палец и сгинул. Матвей сел на ступеньки. От волнения его шатало. Вызов Джафа был величайшей авантюрой его жизни. Самой глупой и непродуманной. В случае победы он уравнивал силы валькирий и Чёрной Дюжины. В случае проигрыша — терял всё и, кроме своего эйдоса, одаривал мрак Камнем Пути.

Глава 8
Сантехник, исполняющий желания

Наша земная логика исключает смерть. Мы предпочитаем не говорить о ней, не думать, притворяемся, что её нет. Однако в жизни каждого человека бывают минуты, когда он заглядывает ЗА смерть и ясно понимает, что её действительно нет. И сразу же мы пятимся назад, потому что понимаем, что надо срочно прилагать усилия и как-то менять свою жизнь.

В действительности нам выгодно, чтобы смерть была. Это уничтожает само понятие ответственности и заставляет замолчать совесть.

Эссиорх

— Как настроение? — спросил Чимоданов.

— Комфорт — минус пять, экстрим — минус двадцать. — заморожено отозвалась Улита.

Она сидела на кухне и кормила ребёнка, который, несмотря на свои малые размеры, сосал молоко решительнее, чем погружной насос тянет воду. То и дело бывшая ведьма поднимала голову и с испугом поглядывала на тёмные окна кухни. Снаружи шёл дождь. По стеклу, то замирая, то ускоряясь, пробегали капли.

Улита не могла забыть угрозы Джафа, что ей всё равно придётся выбирать. Эссиорху она ничего не сказала: боялась сознаться, что поставила на кон эйдос их сына, не говоря уж о своём собственном. Но собственный — это, в конце концов, одно, а ребёнка — совсем другое.

Вчера утром, едва заявившись в квартиру, она опустила младенца на пол и набросилась на Эссиорха с укорами, что он бросает её и отправляется в свой дурацкий Эдем. Эссиорх сумел успокоить её, только прикрутив к спинке стула скотчем и заткнув ей рот большой булкой, которую можно было сжевать, но нельзя было выплюнуть.

— Во-первых, Эдем не дурацкий. Во-вторых, я из Прозрачных Сфер! В-третьих, никуда меня не отзывают.

— Не отзывают? — недоверчиво переспросила Улита. — Поклянись!

— Клясться нельзя!

— А ты поклянись!

— Клянусь!

— И в Сферы тоже нет?

— Ты глухая? НЕТ!

Лицо у Эссиорха было такое, что Улита поверила и молча проглотила последний кусок булки.

— Освободи меня! — хмуро потребовала она.

— Ты уверена, что успокоилась?

— Нет. Я не успокоилась, но всё равно освободи!

Эссиорх перерезал скотч. Отрывая его от одежды, Улита вышла в коридор, подняла с пола собиравшегося заплакать ребёнка и разрыдалась с ним вместе. Через некоторое время, привлечённая звуками, к ним заявилась соседка снизу:

— Кашку вот хочу сварить, а спичек нет!

— У вас же плита с пьезо? — удивился хранитель.

— Она сломалась! — торопливо сказала соседка, просовывая в коридор своё лисье личико и пытаясь зачерпнуть взглядом всё, что возможно.

Под кухней что-то грохнуло, точно в дом попал артиллерийский снаряд. Соседка побледнела и, мелко переступая ножками, унеслась.

— И правда сломалась, — сквозь слёзы сказала Улита и, встав, начала распелёнывать ребёнка. Ей стало немного легче.

Весь следующий день бывшая ведьма хандрила. Настроения у неё менялись быстрее пассажиров на Кольцевой линии, и Эссиорх не мог понять, в чём дело. Ведь всё вроде отлично: ребёнок хороший, здоровый. Он даже не поехал никуда не мотоцикле и топтался у детской кроватки, не слишком представляя, в чём заключаются его родительские обязанности, если сын всё время спит.

— Может, научим его читать? Или хотя бы говорить? Надо же как-то его развивать, пока момент не упущен! — озабоченно говорил он Улите.

— У него сейчас перевёрнутое зрение… Он всё видит наоборот! — сквозь слёзы улыбалась Улита.

— Ну тогда будем показывать ему буквы перевёрнутыми! Двойной подвыверт! Минус на минус даст плюс! — жизнерадостно предлагал Эссиорх и пальцем начинал расталкивать Люлю, чтобы учить его азбуке.

И вот теперь к ним неожиданно заявился Чимоданов и развлекал хандрящую Улиту. С собой Петруччо принёс спичечный коробок. Время от времени Чимоданов заталкивал в него гайки, пластмассу и куски электропровода, а через пять минут открывал, и видно было, что они исчезли, а на дне коробка лежит нечто вроде плодородной почвы.

— Что у тебя там? — спросила Улита.

— Мой ответ НАТО! Русский боевой микроб Васька! Быстро размножается, пожирает металлы, пластик, кредитные карточки и компьютерное оборудование. Для людей и построек безопасен.

— Так он же и наше всё пожрёт! — зевая, сказала Улита.

— Неа. — Чимоданов щекой ласково погладил коробок. — Наше не пожрёт! Это ж Васька, свой парень! Он чувствует хорошее отношение!.. У тебя еда-то есть?

— Для Васьки?

— Нет. Для меня!

Эссиорх в комнате прикручивал колёсики к детской кроватке, а Улита кормила Петруччо яичницей по украинскому рецепту.

— Мне пять яиц, тебе два… Я кормящая мать, а ты вообще не пойми кто! Васек каких-то разводишь! — говорила она, бросая на сковородку шипящее сало.

— О! Есть! — завопил вдруг Чимоданов. — Смотри, мне на ногу комар сел!

— Так раздави!

Нет, лучше я его взорву изнутри!

— Чего-о?

— Смотри: когда комар садится, ты ждёшь, пока он запустит в тебя хоботок и начнёт сосать. В этот момент ты, не трогая комара, сильно растягиваешь пальцами кожу в противоположные стороны. Комар не может достать хоботок. От крови он раздувается, становится как бочка и — пфф! Взрывает сам себя!

— А разве он не может перестать сосать?

— В том-то и дело, что нет! Кровь ведь идёт под давлением! У комара же внутри нет мотора! В том-то весь и прикол! — заорал Чимоданов.

Улита почувствовала, что начинает утомляться от его общества. Уж больно Петруччо был громким.

— Хочешь двадцать тысяч? В любой валюте? — спросила она.

— Да! — поспешно согласился Петруччо, зная, что ведьме ничего не стоит достать деньги из ближайшего банкомата.

— Встань носом в угол и час не думай о белом медведе! И не пытайся меня надуть: всё равно узнаю!

Чимоданов сорвался с места, уткнулся носом в стену и старательно принялся не думать о белом медведе. Улита же тонким слоем высыпала на стол гречку и начала её перебирать. Это её всегда успокаивало. К сожалению, год от года гречка становилась всё чище.

— О нет! Опять! — донёсся вопль из угла.

— Засекай время заново! — безжалостно сказала Улита.

* * *

Ирка ехала к Эссиорху. Ей надо было посоветоваться. Она сидела в троллейбусе и смотрела на тёмную улицу с размытыми огнями. Мокрые провода потрескивали и осыпали искры. Слышно было, как шины разбрызгивают лужи. Ирка до боли любила вечерние троллейбусы — за их электрический гул, за внезапное троганье и даже за то, что у них порой соскакивали «усы» и водитель выбегал, чтобы вернуть их на место.

Рядом с Иркой мужчина лет пятидесяти увлечённо играл на планшете: стрелял, менял оружие, перебегал. Делал всё очень толково. Раньше Ирке казалось, что в этом возрасте люди игрушками не увлекаются, а оказалось очень даже. В одном месте мужик застрял. Никак не мог прорваться в здание — его всё время убивали из окон. Он раздражался, пыхтел и, не замечая этого, толкал Ирку локтем.

— Большинство планшетных игр давно взломано! Надо только знать, куда залезть! Поставьте себе бесконечную жизнь! — не выдержала Ирка.

Мужик повернулся к Ирке, и она увидела, что он очень смуглый и у него всего один глаз. Через другой проходит ножевой шрам.

— Я бэсконечную жизнь не хочу! Мнэ нравится умирать! — сказал он.

— Да, конечно! Простите! — поспешно сказала Ирка.

Она осторожно проверила, не страж ли перед ней, но мужик был самый обыкновенный. Через пару остановок он вышел под дождь и захлюпал куда-то по лужам, а к Ирке никто больше не подсаживался, потому что она пальцем начертила на сиденье руну занятности. Теперь каждому мерещилось, что тут сидит злобная тётка весом 150 кэгэ и держит на коленях бойцовскую собаку без намордника.

Ирка смотрела то в окно, то в салон троллейбуса, видела разных людей, входящих, выходящих, разговаривающих — и пространство вокруг неё расширялось. На краткие секунды, не прилагая к этому усилий, она вобрала в себя целый московский район. Ощутила одномоментность бытия и его непрерывность. В одну секунду на разных сценах города разворачиваются миллиарды историй, каждая из которых неповторима.

Вон там смеются и играют дети. В том магазине, спасаясь от дождя, молодой человек впервые встретил девушку, которая останется с ним на всю жизнь. За синими занавесками на восьмом этаже мать приложила к груди младенца. А вот к дороге прижался серый дом. В нём живёт старик, который знает, что скоро умрёт, потому что Аида Плаховна уже приходила к нему утром и заботливо поправила одеяло.

Ирке захотелось вдруг писать, но ноута с собой не было. Записной книжки тоже. Вообще ничего: ни карандаша, ни клочка бумаги. От негодования все музы внутри у неё пришли в движение. Каллиопа толкнула Талию, Талия лягнула Эрато, Эрато и Эвтерпа вместе зашипели на Полигимнию, сломали Терпсихоре кифару, поколотили Мельпомену её же маской и были прогнаны лишь суровой сестрицей Уранией, люто размахивающей жезлом и глобусом.

Голос в динамике запоздало объявил остановку и Ирка, спохватившись, выскочила из троллейбуса. До дома Эссиорха было всего триста метров, но она успела промокнуть до нитки. Мотоцикл стоял у липы, прикрытый от дождя большим куском полиэтилена. В одном месте под полиэтилен затекало. Ирка поправила его.

Эссиорх увидел Ирку с балкона, где он прятал что-то под груду вещей.

— Только не говори Улите: я случайно сломал у кроватки спинку! Не стоило привинчивать колёсики такими большими болтами! — сказал он озабоченно.

— А Улита?

— Не заметит. Она купила пять кроватей: в том числе для двойни и для тройни. Как твои дела?

— Лучше не бывает! — Ирка стояла в коридоре и дрожала. С неё стекала вода.

Эссиорх загнал Ирку в ванную, откуда она, повесив свою одежду сушиться, вернулась в халате Улиты. Халат был таким огромным, что в него поместились бы три Ирки.

— Вылитая Улита! — любуясь ею, сказал Эссиорх.

— Ага. Когда ей было лет восемь.

Эссиорх, как хранитель, любил сугубую точность:

— Думаю всё же, что лет одиннадцать! Но это к делу не относится.

Ирке захотелось задать каверзный вопрос.

— Слушай… если хочешь — не отвечай! А ты с Улитой ссоришься? Ну хоть когда-нибудь?

— Нет, — сказал Эссиорх. — Редко. Можно сказать — никогда.

— Не верю. Даже когда она врёт?

— Улита никогда не врёт!

— Да уж! — сказала Ирка. — Как-то она сказала мне, что не любит мясо, а через полчаса у меня на глазах сожрала курицу.

— И опять не так, — мягко сказал Эссиорх. — Женщины не врут. Они существуют в зоне трансформирующейся, быстро изменяющейся правды. Когда Улита говорила, что ненавидит мясо, — она в это искренно верила. Потом, когда она ела курицу, её правда поменялась, и она опять не лгала.

— Не понимаю.

— Со временем разберёшься. Женщина всегда верит тому, что говорит. Когда она утверждает, что ты разбил ей жизнь, — она права. Через пять минут она скажет, что ты спас ей жизнь, — и опять же будет права… Что тут у тебя? В пакете — это чтобы не промокло?

Спохватившись, Ирка протянула ему предписание мрака, которое уже показывала Мамзелькиной. Пока Эссиорх скользил глазами по строкам, Ирка напряжённо смотрела на его лицо, пытаясь прочесть на нём хоть что-то. По срокам операция была уже завтра.

— А Арбузова — это, конечно, Бабаня? Совсем Лигул обнаглел: шлёпает всякие фальшивки, — сказал Эссиорх, зевая.

— Так это фальшивка? — шёпотом переспросила Ирка. — А печати мрака? А бланк?

— Ну они-то настоящие… Главное — вот! — Эссиорх щёлкнул ногтем по карандашной пометке. — Знаешь, что значит «НСОГСОС»? «Не согласовано со светом». То есть мрак вроде не прочь убить твою Арбузову, но вот мнения света не узнал! Мило, да? А свет им, конечно, согласия не даст.

— Выходит, операция Бабани закончится благополучно?

— Думаю, мне бы сообщили, если бы ожидалось что-то печальное. Хочешь совет? Впредь не стесняйся спросить у меня, когда получишь какое-либо известие от мрака. Даже если тебе совершенно точно докажут, что два плюс два — пять, и даже принесут справку из Академии наук за подписью всех нобелевских лауреатов, всё равно советуйся! По рукам?

— Сделай Alt + F4, — сказала Ирка, закрывая глаза.

— Чего?

— Ctrl + Alt + Del. Не говори мне ничего! Просто молчи!

Начиная беспокоиться, Эссиорх шагнул к ней:

— Надеюсь, ты не сделала ничего ужасного? Ничего не обещала? Ни на какие сделки не шла? Вспомни: важна любая мелочь!

— Н-нет, — выпалила Ирка. — Н-нет…

Ей хотелось поскорее увести Эссиорха от опасной темы, и она поспешно спросила его, известно ли ему о Запретных Боях и о Чёрной Дюжине, с которой будут биться валькирии.

Эссиорх помрачнел:

— Ты-то откуда знаешь? От Матвея?

Ирка кивнула. Вытягивать из Багрова правду пришлось клещами.

— Валькириям придётся нелегко. Есть всякие усложняющие факторы!

Ирка заметила, что Эссиорх отводит взгляд. Кажется, судьба копья Таамаг больше не была ни для кого тайной.

— Тяжёлые копья? — спросила она.

— Ну да.

— У них есть моя рунка! В ближнем бою лучше рунки вообще ничего не существует! Она вскроет любые щиты!

— Именно поэтому погибших Трёхкопейных Дев никто не считает, — осторожно напомнил Эссиорх.

— Ты что, не слышишь? Рунке не страшен никакой щит!

— Щит вообще никому не страшен. Кого убили щитом? Не так уж и много. Умирают все от меча, — буркнул Эссиорх.

— Я пойду с рункой перед строем валькирий и проломлю щиты мрака! И в эту брешь хлынут копья валькирий! — упрямо сказала Ирка.

Это решение она приняла только что. Пусть Мамзелькина обвела её вокруг пальца, но кое-чего не учла и она. Смерть обнуляет все клятвы.

Видимо, ты это всерьёз! Жаль, что тебя нельзя замедлить, — грустно сказал Эссиорх.

— Замедлить меня?

— Настолько, чтобы улитка казалась тебе проносящейся гоночной машиной. И вообще я иногда думаю, что и плохих людей не обязательно сажать в тюрьмы. Их тоже можно замедлить. Чтобы они пять тысяч лет решали бросить в кого-то камень. Пять тысяч лет поднимали бы его. Десять тысяч лет размахивались. А потом бы оказалось, что тот, в кого они хотели бросить, давно ушёл.

— Для этого пришлось бы сделать этих людей бессмертными!

— И так все бессмертны, — сказал Эссиорх. — Можно ли назвать воду умирающей на том основании, что она переходит в газ?.. А видя зимой торчащий из снега промёрзлый ствол, можно ли поверить, что однажды он покроется листьями? Если это первая зима в твоей жизни и ты никогда прежде не слышала о весне?

— Я о ней слышала, — сказала Ирка.

Хранитель взял Ирку за пояс халата и потянул её за собой:

— Ну всё! Идём ужинать! Улита нашла в морозилке прошлогодние пельмени и мечтает проверить на ком-нибудь, не испортились ли они.

Глава 9
Последний солдат войны

Что мы имеем в виду, когда говорим «не могу»? Нет, я отлично понимаю, что означает «не могу» буквально. Но что мы в него вкладываем на самом деле? «Боюсь»? «Не хочу»? «Не верю»?

Троил

Человек не умирает. Просто свеча исчезает, становясь огнём.

Эссиорх

Подземный переход у кинотеатра «Художественный» шуршал тысячами ног. В десяти шагах от железной двери с надписью «Гормост» какой-то парень приглашал совершить экскурсию по Старому Арбату. Третий час подряд.

— Когда же он поймёт, что в рупор не кричат? Достаточно просто отчётливо говорить! — зажимая уши, простонала Варвара.

— Хочешь, я совершу поступок? Прогоню его! — предложил Корнелий.

Варвара непонятно цокнула языком. Она сидела на столе, забравшись на него с ногами и обхватив колени. Корнелий озабоченно посматривал на её грудь. Как страж света, он умел видеть эйдосы сквозь одежду и кожу. Выглядел эйдос Варвары неважно. Затемнённый участок распространялся, как распространяется плесень, и лишь сердцевина пылала, точно желая показать, что всё ещё жива.

Происходило это постепенно, уже не первый день. Корнелий переживал, не зная, что делать. Путь к свету труден. Варвара же не способна была менять себя каждодневно, упрямо, последовательно, это не в её природе, она способна только на рывки. Значит, она непременно скатится во мрак. Так и происходило: Варвара ухудшалась, с каждым днём становилась циничнее. Она и сама замечала это и испытывала боль, но боль выливалась в раздражение и в то, что она срывалась на Корнелии.

Теперь мрак не предпринимал особенных усилий, чтобы получить эйдос Варвары. В конце концов, яблоко от яблоньки далеко не падает, а яблонькой-то был сам Арей, тоже далеко не первый гуманист во вселенной!

Скверно, очень скверно было Варваре. Огромная Москва казалась ей тесной лягушачьей шкуркой. Варваре невыносима была здешняя размеренная, вялая, ожиревшая жизнь, похожая на жизнь червяка в сердцевине яблока. Ей бы стать женой протопопа Аввакума, или в одиночку восстанавливать монастырь, или пойти первопроходчицей в дальние районы Сибири, имея с собой лишь нож и охотничье ружьё, удачно переделанное из устаревшей винтовки Бердана.

— Так прогнать этого болтуна? Я уже оглох от этих экскурсий по Арбату! — повторил Корнелий, чтобы хоть как-то расшевелить Варвару.

— Валяй! Только не как в прошлый раз, когда тебя пинали две торговки орехами! — со скукой отозвалась Варвара.

Корнелий вспыхнул, двумя руками схватившись за очки:

— Я хотел разнять драку, а они вдруг вместе набросились на меня! Вдвоём! О женское коварство! О лицемерие!

— Так использовал бы флейту!

— Я и хотел! Но бешеная тётка хлестнула меня по лицу сумкой и выбила флейту! Голая случайность! Двести лет я обучался обороне от борцов, триста — от каратистов и боксёров, но сумкой по лицу — это явная подлость! Я не успел уклониться!

— Ну иди! Хоть на этот раз докажи, что ты мужчина! — сказала Варвара.

Корнелий достал флейту, проверил мундштук и, кашлянув для придания себе решимости, вышагнул в переход. Маньяк пешеходных экскурсий по Старому Арбату оказался маленького роста, круглым, краснощёким. Помидорчик на ножках. Он кричал в рупор и подпрыгивал от полноты жизненных сил. Корнелий приблизился к нему, сосредоточился и. вспоминая подходящую маголодию, поднёс к губам флейту.

— Шляпу не положил! Во что мелочь собирать будешь? — насмешливо сказал ему парень.

— На шесть и по хлопку! Трепещи, несчастный! Твоя песенка спета! — крикнул Корнелий и выдохнул в мундштук

Зомбирующая маголодия вышла на славу. Парень застыл, таращась выпученными глазами. Корнелий знал, что он выполнит сейчас всё, что ему скажут. Опасаясь, чтобы кто-нибудь не опередил его, отдав другую команду, связной света подскочил к парню.

— Кто я? — спросил парень, продолжая глядеть перед собой.

— Ты гениальный акын! Один ходишь по Старому Арбату! Сам себе объясняешь всё, что видишь! Понял?

— В рупор объяснять? — уточнил парень.

Корнелий задумался:

— Да! Очень правильное уточнение! В рупор!

Парень повернулся и, не сгибая коленей, как зомби, побрёл по переходу.

— Я вижу девушку, которая поправляет чулок с видом лучницы, натягивающей тетиву! Она пытается найти себя в этом огромном мире! — кричал он в рупор. — А вот два мужика ищут простаков и продают им поддельные смартфоны под видом ворованных! Вчера они меня побили, но я их не боюсь!.. А вот наркоман думает, где ему достать деньги! Утром он просил у меня, но я ему не дал!.. А эта женщина собирает подписи! Она думает, что беды мира в политике, а не в самом человеке, и можно, не меняя человека, что-то изменить!.. А теперь я вижу ступеньки! Я иду по ступенькам! Я поднялся бы до самого неба, но, увы, лестница так высоко не ведёт! Люди смотрят на меня, улыбаются и думают, что я сошёл с ума! А я просто говорю им правду!.. Надо же! Кажется, многие уже идут за мной! Когда я звал их на экскурсию, за мной никто не шёл. А теперь я просто говорю, что вижу, и за мной валит толпа!

— Хороший получился акын! Кажется, в одиночку ему теперь бродить не придётся! — с умилением сказал Корнелий и вернулся к Варваре.

В подземный переход они перебрались в начале сентября. Варвара наотрез отказалась дальше жить у Эссиорха. Причина была в Улите, которая достала Варвару ничуть не меньше, чем сама Варвара достала Улиту.

— Если мы не разбежимся — разбежится этот дом. По кирпичикам! — предупредила Улита.

Варвара в целом была с ней согласна, и они разбежались.

Вернувшись за гормостовскую дверь, Корнелий плюхнулся в распоротое ножом кресло, Блок из трёх кинокресел они перетащили к себе, когда на «Художественном» был ремонт и старые кресла выставлялись на улицу.

— Ты меня ещё не полюбила? — спросил Корнелий.

— Чего?!

Ну за те пять минут, что меня не было? Вдруг ты осознала, что без меня плохо, и успела меня полюбить?

— Я успела от тебя отдохнуть, — сказала Варвара.

— Фу! И это говорит девушка! Слабое создание! Лет двести назад было проще. Понравится молодому человеку красна девица — он сразу к ней: «Девица, дай водицы испить!» Она сразу за ведро: «Пей, добрый молодец!» — «Коня напои! Баньку истопи!»

Она всё делает. Молодой человек видит, что она, в принципе, ничего, не препирается по пустякам, и предлагает: «Выходи за меня, девица красная!»

Варвара поскребла пальцем щёку:

— Чо? Прям вот так вот сразу и женятся?

— Ну, не сразу. От девушки зависит. Но основных вариантов три: «Уйди, постылый, кочергой дам!», «Стань героем! Победи Кощея!» или «Поговори с маман! Оне-с на грядках пропалывают капусту-с!»

— Стань героем! Победи Лигула! — сказала Варвара.

Корнелий с сомнением покосился на свой бицепс, мало приспособленный для крупных побед.

— Ну и на том спасибо! — кисло отозвался он.

— На чём спасибо?

— Что не «кочергой дам» — и то хорошо!

Некоторое время Корнелий провёл в кресле безо всякого дела, наблюдая, как Варвара играет с Добряком. Игры эти были с точки зрения света довольно проблемными и не совсем здоровыми. Варвара заваливала Добряка на спину и душила его двумя руками. Добряк рычал, бил её лапами и, скашивая морду, пытался ухватить её руки зубами. В момент, когда обе цели были почти достигнуты, то есть Добряк окончательно придушен, а Варвара загрызена, оба отпустили друг друга и преспокойно разошлись в разные стороны.

Эйдос Варвары, несколько оживившийся в процессе барахтанья, вновь померк.

Корнелий достал из-под кресла свою почтальонскую сумку и стал проглядывать свитки, которые ему предстояло разнести сегодня. Ну или вчера, или на минувшей неделе, или в прошлом году. В сумке Корнелия, расширенной пятым измерением, был такой бардак, что однажды, надеясь навести в ней порядок, связной света запустил внутрь целую армию гномиков. Гномики потом показывали ему карту со множеством пещер, под завязку забитых почтой.

После непродолжительных поисков Корнелий выудил из сумки газету «Вестник Эдема», которую ещё утром должен был доставить двум златокрылым, патрулировавшим небо в районе Стромынки, и стал её читать. В конце концов, чужие газеты — это же не чужие письма? Газета некоторое время упрямилась, обращая внимание Корнелия на то, что предназначена совсём не для него, но потом успокоилась и показала новости.

Главная новость была уже на первой странице. Настоящая сенсация! Буквы, сообщавшие о ней, были размером с ладонь. Они выпрыгивали из газеты и зависали в воздухе.

— Ну дела! — закричал Корнелий, подбегая с газетой к Варваре. — Лигул перекраивает историю, как пальто! Вот смотри: был в войну эпизод! Не такой, как двадцать восемь героев-панфиловцев, более скромный. Но тоже в Подмосковье, тоже осенью 1941-го. Есть такая речка — Жабенка. На ней три человека уничтожили два немецких танка и сами погибли.

— И?.. — без особого интереса отозвалась Варвара.

— И отдел Лигула, есть такой отдел по фальсификации истории, теперь пытается всё испортить!

— Как?

— Мрак подделал приказ о переводе одного из этих троих в другую часть. Этот приказ они смогли переправить в прошлое, и парня действительно перевели в другую часть до боя. Тот бой он пережил и погиб уже в сорок четвёртом.

— А эпизод с танками?

— Сгладился. Исчез из всех архивов, из газет, отовсюду. Нет его больше.

— Почему?

— Откуда я знаю? Может, оставшиеся бойцы уничтожили не два танка, а один, а это уже не тема для статьи? Ну подбили где-то танк и подбили. В общем, из-за отсутствия одного бойца всё пошло криво. — Корнелий увидел, что в горячности комкает газету, и, поспешно расправив её, спрятал в сумку. Златокрылые — народ суровый. Терпеть не могут мятых газет.

Варвара пальцем качнула свисавшую на проводе лампочку. Выражение её лица было трудноопределимо. Корнелий испытал острую досаду, что она отнеслась к изменению истории так равнодушно. Женщина — что с неё взять? Из ребра сделана, а в ребре, как подтвердит любой доктор, нет даже костного мозга!

— Кстати, Варя, когда День Победы? — спросил он будто вскользь.

— Дядю своего проверь! — огрызнулась Варвара. — Это даже дети знают! Десятого мая!

— Никакого не десятого! Девятого! — торжествуя, воскликнул Корнелий.

Варвара молча взяла его за волосы и развернула лицом к стене, на которой висел календарь:

— Красный кружок видишь? Десятого мая День Победы! А девятого — обычный непраздничный день!

— Это сейчас так! А раньше было девятого!!! Маленькое событие изменило историю!

Варвара нахмурилась:

— Из-за одного несчастного танка, что ли?

— История — как колёсики в часах: одно событие сдвигает другое. Уверен. Лигул знал, какой пункт самый уязвимый.

Варвара остановила качающуюся лампочку и подула на пальцы. Лампочка была горячей.

— Жаль, в прошлое нельзя попасть! — сказала она с таким же рассеянным выражением лица.

Связной света подышал на очки и протёр их майкой. Потом опустился в кресло и закинул ногу на ногy. Он обожал рассеивать ошибочные заблуждения. Недаром Эссиорх дразнил его Знайкой.

— Конечно, нельзя! — признал он. — Это нереально! Хотя чисто теоретически, если бы кто-то взял крылья одного из светлых стражей и, допустим, сломал их, одновременно представив, куда он хочет перенестись, то вполне возможно, что высвободившаяся энергия… Шанс, конечно, небольшой, но…

Варвара наклонилась и ласково потрепала Добряка по загривку. Тот удивлённо вскинул морду, потому что чаще всего игры его хозяйки были грубого, хватай-заваливающего свойства. Сейчас же Варвара гладила собаку долго, очень долго. Присела и своим носом водилa по холодному носу пса. Добряк даже вопросительно заскулил, не понимая, как к этому относиться. Попытался прихватить её руку зубами, но она не отозвалась на приглашение к более конкретной игре.

Затем Варвара выпрямилась и подошла к Корнелию. В глазах у неё была мука.

— Скажи мне что-нибудь! — попросила она.

— Ку-ку! Бе-бе-бе! — легкомысленно отозвался Корнелий.

— Спасибо. Я запомню твой голос таким.

Варвара рассеянно кивнула каким-то своим думам, явно не имевшим отношения к переписыванию истории, мило улыбнулась Корнелию и, зачем-то наклонившись, двумя руками взялась за ножки его кресла.

— Эй! Что ты делаешь? — крикнул Корнелий, но было уже поздно.

Варвара резко дёрнула ножки на себя, и Корнелий вместе с шатким блоком из трёх кресел оказался на полу. В следующую секунду выхваченный тесак перерезал кожаный шнурок, на котором висели крылья Корнелия.

— Ты что? — завопил Корнелий, пытаясь схватить свои крылья, но не успел.

Прежде чем он вскочил, Варвара положила крылья с болтавшимся шнурком на стол и занесла над ними тесак. Корнелий застыл, боясь сдвинуться с места.

Стиснув зубы, Варвара смотрела на ручку тесака. Корнелий видел, что она примеривается, опасаясь отрубить себе пальцы.

— Прости! Но так правда будет лучше!

— Кому лучше? Ты с ума сошла!

— Не бросай Добряка! Пусть он всегда будет с тобой! Не позволяй ему долго бегать — передняя лапа плохо срослась. И из перехода не уходи — я оставляю его тебе!

— Варя, что ты несёшь?!

— И в главном ты не прав! Я тебя всё-таки любила! Как могла, конечно, но любила! — зажмурившись, Варвара тесаком ударила по крыльям.

Корнелий запоздало прыгнул к ней, но его отбросило слепящей вспышкой света. Он ударился спиной о стену и лишился чувств. Очнувшись, Корнелий с трудом поднялся. Его шатало, он хватался за стулья. Стены тускло золотились, выцветая остаточной магией.

Лежащие на столе крылья казались испорченным сувениром. Корнелий протянул к шнурку руку, и тот рассыпался в порошок. К крыльям связной света так и не отважился прикоснуться. Он и без того знал, что в них нет уже ни капли вечности, а других крыльев у него никогда больше не будет.

Но даже не это причиняло теперь Корнелию боль, а совсем другое. Он присел на корточки и стал раскачиваться взад и вперёд, как сумасшедший. Рядом бегал скулящий, ничего не понимающий Добряк.

Неожиданно Корнелий вспомнил о флейте. Он схватил её, поднёс к губам — и понял, что магической силы у флейты больше нет. Но всё равно это была флейта, знакомая ему до мельчайшей царапины, до вздутия лака на нижнем колене, до лёгкой искривлённости, заметной, только когда смотришь вдоль флейты на источник света.

Но всё равно Корнелий не убрал флейту от губ, а играл, играл, изливал через неё свою тоску, казалось, что никогда он не делал это так хорошо. Запертое в груди сердце через флейту прорывалось наружу горестными, полными тоски звуками.

* * *

Варвара оказалась в окопе, когда бой был в самом разгаре. Сзади угадывались ещё окопы, а этот, использующий небольшую возвышенность, был выдвинут к заросшему камышом ручью, проложившему русло в овраге, от старой мельничной плотины. Не сразу, но Варвара сообразила, что это и есть речка Жабенка.

Окоп походил на грязный ров — слизанный дождями, раскисший. Под ногами хлюпала вода. Где-то близко трещали винтовочные выстрелы, короткими очередями огрызался пулемёт. Варвара пыталась увидеть немцев, чтобы понять, в кого все стреляют. Наконец разглядела фигурки, перебегавшие по полю с противоположной стороны оврага и то и дело залегавшие. Впереди цепи двигались три танка, похожих на медлительных черепах. Временами танки останавливались и стреляли, и по тому, с какой силой вздрагивала земля, Варвара могла судить, ударил ли снаряд близко или далеко. Взрывы снарядов были быстрыми, сухими, с мгновенным и низким разлётом земли — совсем не такие, как в кино.

Варвара проставляла себе войну другой. А тут и бегали все медленно, и танк не решался полезть в неглубокий овраг, а вертелся на его краю, вращая башней. Варвара поймала себя на мысли, что не может испугаться. Ей не пришло в голову, что дело в том, чти она попала на войну сразу, вдруг, внезапно. Война же процесс длительный, растянутый во времени. В неё входят не только смерти и артобстрелы, но и хроническая усталость, и холодные ночи на сырой земле, и отмороженные пальцы, и недосып, и простуда, и ноги, гниющие в мокрых портянках.

В одном окопе с Варварой находились всего два бойца. Первый стрелял из винтовки, другой аккуратно выстраивал на выкопанной ступеньке бутылки с зажигательной смесью. Имелась у него и противотанковая граната, но всего одна. На вид лет сорока, он был не в военной форме, а в брезентовой куртке. Ополченец? Варвара поняла, почему он не стреляет, а только возится с бутылками, когда увидела его толстые, как бутылочные донышки, очки. В таких очках и штыком не всегда попадёшь. Зато в том, как он ставил бутылки в ряд, тщательно обтирал их тряпкой, ощущалась педантичность, возведённая в культ. Варваре никогда не приходилось видеть таких обстоятельных людей. Кем он был в мирной жизни? Счетоводом? Переплётчиком?

— Эй, привет! Эй! — крикнула Варвара, решив, что пора обратить на себя внимание.

Стрелявший из винтовки боец повернул к ней тёмное от грязи лицо. Он был совсем юный, лет двадцати. Варвара напряглась, не исключая, что он попытается проверить у неё документы или направить на неё оружие, но парню это даже и в голову не пришло. Даже одежда Варвары его не напрягла. Свитер ручной вязки — вещь универсальная. Время меняет его мало. Рассматривать же ботинки и вглядываться в джинсы у него попросту не было времени.

— А-а! — крикнул он. — A-а! Чего тебе?

— Он не слышит! Контузило его! Из уха вон кровь течёт! — объяснил тот, кто выстраивал бутылки с зажигательной смесью. — Ты-то, сестричка как сюда пролезла? Сумка твоя где?

— Какая сумка?

— Медицинская. Ты медсестра? Тебя лейтенант пристал?

— Лейтенант, — зачем-то повторила Варвара.

— Ну и пень лейтенант! — грустно сказал ополченец, и Варвара с облегчением поняла, что принята в маленький отряд.

— A-а? Что ты сказал? А она что сказала? — снова заорал контуженый, сплёвывая себе под ноги. Его постоянно тянуло общаться, и он постоянно кричал, думая, что его никто не слышит, раз он не слышит сам себя.

Ополченец не стал ему ничего отвечать, а только махнул рукой.

— Я-то в Гражданскую повоевал своё! А этот стреляет из винтовки и сам себя не слышит. И голову высовывает, чтобы посмотреть, попал или нет… — объяснил он Варваре.

Танки разделились. Один забрал правее, укрываясь от батареи за лесом, другие два ускорились и двигались прямо на них, отделённые лишь оврагом и речушкой. Пехоты с ними не было. Она залегла, отсечённая пулемётным огнём из главного окопа. Через речушку Варвара разглядела неуничтоженную деревянную переправу. Обгорелые брёвна лежали прямо в мелкой воде.

Лёгкий танк вырвался вперёд и, остановившись, бил по основному окопу из пулемёта. На их незначительную огневую точку танки пока не отвлекались.

Выглядели танки не особенно грозно. Чем-то они смахивали на закованные в броню тракторы.

Это были лёгкий «Pz II» и средний «PzKpfw IV». Варвара, целый месяц читавшая когда-то толстую и скучную книгу о войне (её искали друзья одного наркомана, решившие, что это она его сдала, она скрывалась, и ничего другого, кроме этой книги, у неё не было), вспомнила, что осенью 1941 года никаких «Тигров» у Германии не было и в помине. Разве что в чертежах. На Москву шли устаревшие машины. К зиме 1942-го большую часть этих незаконных отпрысков Круппа уничтожат, и Германия начнёт спешно строить более мощные танки.

Танки стояли на склоне выше переправы и всё никак не решались лезть в овраг. Точка для ведения огня была у них неплохая, лучше, чем из oкопа, прорываться же через окопы без поддержки пехотой они не решались.

Неожиданно один из танков подался вперёд и стал стрелять по их окопу из пулемёта. Первым убило контуженого. Варвара наклонилась к нему, и успела ещё поймать последнее мгновение его гаснущей в глазах жизни и почувствовать кожей щеки его последний выдох.

— Ну вот, Пашка, для тебя уже и мир! А мы повоюем немного! — спокойно сказал ополченец

Он аккуратно, как делал всё на свете, поправил сползающее тело, взял в одну руку гранату, в другую сгрёб сразу две зажигательные бутылки и, животом скатившись в овраг, быстро пополз через камыш к танку.

Из танка его не видели. Он сумел подобраться метров на двадцать, но обе бутылки бросил неудачно. Первая упала в грязь, ухитрившись даже не разбиться, другая без особого для танка вреда ударила по лобовой броне ниже смотровых щелей, там, где в кольцах болтался обрывок стального буксировочного троса. Варвара видела, как, поджаривая броню, живой огонь безвредно стекает на землю.

Досадливо махнув рукой, ополченец пальцем поправил очки, поднялся по осыпающемуся склону, сорвал кольцо и обстоятельно, точно на учениях, с восьми шагов метнул гранату в передний каток танковых гусениц. То ли догадываясь, что это бесполезно, то ли боясь пропустить смерть машины, он остался стоять и был убит разрывом собственной гранаты, не успев увидеть, как соскользнула перебитая гусеница и танк, пыля, заворочался, точно раненый зверь.

И тут Варвара осознала, что и сама уже давно ползёт, причём ползёт безоружная, не захватив даже оставшихся в окопе бутылок. Даже ножны с тесаком и те были пусты.

Легко, точно в походе, она взбежала по склону к шевелящемуся ещё танку, и, увидев неподалёку зарывшуюся в грязь бутылку, схватила её. Варвара не была уверена, надо ли поджигать фитиль, но ополченец ничего не поджигал, значит, бутылки были всё же не с бензином, а промышленные.

Обогнув горящий танк, oнa устремилась ко второму, который был от неё метрах в тридцати. Танк стоял к Варваре задом и вёл огонь по окопам за Жабенкой. Выглядел он хорошо пожившим и подуставшим. На башне были следы копоти, мотор хрипел и выбрасывал чёрный выхлоп. Заметно было, что танк прошёл всю Францию, повоевал в Польше и теперь приехал раскатывать гусеницами Москву. На броне, у решётки моторного отсека, были привязаны две лопаты, ведро к лежал скатанный в рулон ковёр. Танкисты — народ запасливый.

Варвара ещё не приблизилась к танку, когда он вдруг тронулся и неуклюже стал сползать в овраг. Опасаясь, что может не успеть, она нелепо побежала за ним, стараясь догнать и держа бутылку перед грудью. Про другой танк, оставшийся сзади, она не вспоминала. Нагнав слепой и не видящий её танк, Варвара занесла бутылку над решёткой моторного отсека, когда из подбитого танка вслед eй хлестнула пулемётная очередь

«Почему так громко?» — успела ещё подумать Варвара. Тотчас что-то безжалостное догнало её и, сильно толкнув в спину, швырнуло на танк, оказавшийся прямо перед ней. Выскользнувшая из пальцев бутылка нежно, почти бессильно тюкнула по броне выше мотора. Раскололась. Освободившийся огонь вырвался наружу, проникая во все щели, заставляя задыхаться мотор, воспламеняя краску, до костей прожигая плоть экипажа. Пытаясь сбить огонь, танк забуксовал в раскисшей грязи и, уткнувшись в камыш, застыл.

Из люка высунулся кто-то чумазый, худой, с молодым оскалом белых зубов, стал торопливо вылезать, но его убили винтовочным выстрелом из главного окопа, и он повис, переломившись, как тряпичная кукла.

Но всего этого для Варвары уже не существовало. И ещё не видела она, как к ней приблизилась давно бродящая по полю Аида Плаховна Мамзелькина, по роду своей деятельности существующая вне времени, и, качая головой, перерезала нить её жизни. Вид у старушки был озабоченный. То и дело она заглядывала в разнарядку и озабоченно хмурилась. У Аидушки что-то не состыковывалось в бумагах, но четыре раны из крупнокалиберного пулемёта — не четыре комариных уксуса. Тут хочешь не хочешь — выкосишь.

Когда Мамзелькина доделала свою работу, как появился страж мрака — маленький, носатый, похожий на бедуина. Он делал всё строго по протоколу; размахивал руками, покушался на эйдос, но вопли его были лишены убедительности. Он не ощущал за собой правоты. Эйдос, к которому он тянул руку, пылал как маленькая звезда. В нём не было ни единого тёмного пятнышка. Страж мрака то протягивал к нему руку, то, опасаясь обжечься, отдёргивал её.

Страж мрака ещё вопил, что-то кому-то доказывая, когда из воздуха вышагнули двое сияющих златокрылых — почётный караул света. На их крылья невозможно было смотреть. В руках сияли флейты с примкнутыми штыками. Страж мрака трусливо отступил к горящему танку и спрятался между его гусениц.

Златокрылые взяли эйдос Варвары, эйдосы двух бойцов из маленького окопа и, держа их на открытых ладонях, торжественно растаяли в воздухе. Только тогда страж мрака вылез из-под гусениц и в поисках сочувствия метнулся к Аиде Плаховне. Старушка, не слушая, отмахнулась от него. Она ходила между ранеными и пристально вглядывалась в их слабеющие лица.

Корнелий перестал играть на флейте и отнял её от губ. Он играл больше часа и сам не заметил этого. В переходе было жарко. Он положил флейтy, вытер со лба пот и подошёл к столу. Случайно взгляд его упал на календарь.

Ни о чём не думая, Корнелий рассеянно скользнул по нему глазами и вдруг увидел, что красный майский квадратик сместился на одно число влево.

— Девятое мая… не десятое! У неё получилось! Варя, Варя! — Корнелий понял, что плачет, только когда слёзы стали скользить у него по носогубной складке и попадать в рот.

Глава 10
Арей

Любовь и ненависть чем-то похожи.

Они всегда открывают человеку глаза.

Только каждая на своё.

Эссиорх

Мефодий и Дафна встретились на «Чеховской». Ну почти встретились, потому что Дафна, конечно, перепутала «Чеховскую» с «Тверской». Потом они ещё раз созвонились и пересеклись уже на «Китай-городе», но опять не сразу, потому что Дафна увидела переход и решила, что Мефодий, по его недоверию к женскому устройству мозга, подумает, что она подумает, что надо переходить, и перешла сама, а Меф в результате не подумал, что она так подумает, и опять образовалась путаница.

— Ты был в универе? — спросила Дафна, когда Меф перестал её душить и наконец поцеловал.

— Конечно, был! — охотно отозвался Буслаев. — Большое такое здание имперского стиля. Но не сегодня. Сегодня день опытов. Крысу резать мне жалко, а никто больше в группе их не убивает. Гуманисты, блин! Хоть бы пистолет ей дали, чтобы она застрелилась. А то колешь её адреналином, чтобы сердце остановилось, — тоска!

— Можно без подробностей?

— Можно. Тем более что я всё уже рассказал, — согласился Мефодий.

— Ну и где ты в результате был?

— В библиотеке. Разве по мне не видно, что глаза косят и лицо умное?

От «Динамо» Дафна поехала на троллейбусе, а Мефодий пошёл пешком, чтобы доказать ей, что на дороге пробка. Не совсем пошёл: конечно, смухлевал и понёсся, как лось в брачный период. Но всё равно Дафна оказалась в общежитии озеленителей на пять минут раньше. Когда Мефодий ворвался в комнату, она уже преспокойно стояла у окна и поливала фиалки.

— Ты опять оказалась права! — неохотно признал Меф.

— Зато ты пробежался. Поступил стратегически мудро. А я поступила тактически правильно. Таким образом, мы оба молодцы, — отозвалась Дафна. Из педагогических соображений она предпочитала, чтобы мужчина всегда и во всём одерживал верх.

— Я хочу есть! — сказал Меф. Каждый вечер его посещали одни и те же желания. Даже скучно, до чего он бывал однообразен.

— Тебе картошку с морковью? Или морковь с картошкой? Больше у нас ничего нет! — Дафна заглянула в банку со шпротами и двумя пальцами осторожно отклеила от стенки одинокую рыбку.

— Может, сосиски? — с надеждой спросил Меф.

Дафна укоризненно замахнулась на него шпротиной:

— Знаешь, из чего делают сосиски?

— Сосиски делают из плодов сосисочного дерева. Это хищное растение-людоед растёт в Африке вдоль дорог и нападает на упитанных западных туристов, неосторожно высунувшихся из джипов.

Дафна рассмеялась:

— Это из той же оперы, что и сантехник, исполняющий желания!

— Какой ещё сантехник?

— Есть в России маленький городок. Никто точно не знает, какой именно. Даже Шмыгалка и та не уверена. На крошечном рынке у автобусной станции сидит дедок. Перед ним на газетке разложены ржавые краны и шланги для душа. Ты подходишь к нему и говоришь шёпотом: «Подарите мне Солнечную систему!» И дедок тебе её дарит!

— Вообще всё дарит? — с интересом спросил Мефодий.

— Вообще всё. Но никто не знает, что сантехник исполняет желания, и потому вопросы ему задают самые скучные — про краны и шланги! Да и то редко. Чаще к нему вообще никто не подходит, — объяснила Дафна.

Мефодий выглянул в окно:

— Не нравится мне это. Что-то озеленители забегали! Вот к брошенным «Жигулям» крадутся, — озабоченно сказал он.

— И что?

— Да ничего, там у них ствол со сбитыми номерами спрятан.

— Что, опять Шилов? — спросила Дафна.

— Опять утром кого-то покалечил. Надо ж меру знать, а он увлекается. Для него руки оторвать — это не художественный образ.

— Может, не у Шилова проблемы, а у Зиги?

— Нет, Зигю они любят. Пловом кормят, шашлыком. Зигя простой, искренний, мощный, всегда всему рад, не помнит обид. Этим качествам всякая мужская душа отзывается.

В дверь постучали. Она несколько вмялась, но петли выдержали.

— Ну разве я не прозорливец? Стоило только о них вспомнить! — сказал Меф, открывая дверь.

На пороге стояли Шилов, Зигя и Прасковья. На Прасковье было длинное ярко-красное платье, точно сшитое из алых парусов.

— Хотим попрощаться! Мы уходим. — Шилов оглянулся на грифа, сидевшего у него на плече. — И Прасковья уходит со мной. И Никита. В полночь наша комната загорится. Не входите в неё, пока дверь не осыплется белым пеплом. Ну а потом не будет уже смысла заходить.

Меф не удивился. Он привык, что Шилов всегда ставит перед фактом.

— Вернётесь?

Шилов посмотрел на Прасковью и, точно за неё и за себя, дважды качнул головой:

— Нет.

— Куда вы?

— На самолёте до Новосибирска, а дальше пешком всё время на восток.

Хотя выманивали именно его, Шилов остался в комнате, чтобы не подвергать опасности грифа, а «говорить» с ребятами отправилась Прасковья, ведя за ручку малолетнего Зигю. Пять секунд прошли в тишине, а потом Мефодий услышал жуткий, мало на что похожий вопль и выскочил вслед за ними.

По коридору, натыкаясь на стены, боком бежал озеленитель. Расплавленный металл, стекавший с его руки, недавно был стволом, а каким именно — этого не определил бы уже ни один эксперт.

Какой-то недоросль с бейсбольной битой сдуру ломанулся на Прасковью, но Мефодий ударом ноги в челюсть вернул его на путь уважительного отношения к девушке. Ещё одного озеленителя поймал в охапку малютка Зигя и, что-то миролюбиво бормоча, повесил его за брючный ремень на крюк от огнетушителя.

Озеленитель, ругаясь, пытался расстегнуть ремень. Зиге, как воспитанному мальчику, это не понравилось. Он поднял к потолку палец и нравоучительно забубнил:

— Холосые мальцики не виззат! Холосые мальцики думают, как не оголчить мамулю! А будес говолить плохие слова, я тебе язык тёлкой потищу!..

— Вот она — крепкая педагогическая школа! Немножко ремня, немножко мёда и очень много болтовни на созидательные темы! — сказал Меф.

Озеленитель перестал барахтаться, загипнотизировано глядя на зарубцевавшуюся пулевую строчку на груди у гиганта.

— Зигя! — негромко окликнул Буслаев. Гигант укоризненно обернулся:

— Папоцка, не называй меня больсе Зигя! Я всё зе Никита! — сказал он.

Кто-то положил Мефу на плечо лёгкую руку. Прасковья. Буслаев тревожно скосил глаза в сторону комнаты, в которой осталась Дафна. Прасковья заметила это и, укоризненно усмехнувшись, покачала головой. Видимо, прощание состоялось, когда она коснулась его губ, а Шилов так всё безнадёжно испортил своим гнусавым переводом.

Глаза у Прасковьи стали строгими. Она достала фломастер и, размашисто написав в блокноте: «Если хочешь вызвать дух Арея — используй это!» — сунула Мефу маленький свёрток выгнутой формы. Хлопковая тряпка была обмотана скотчем.

— Что это? — спросил Мефодий.

«Арей дал мне это когда-то давно, чтобы я передала тебе. А я злилась и не отдала».

Буслаев всё ещё не понимал.

— Но почему он отдал его тебе? Разве Арей был твоим другом?

«Он не был другом только тем, кто не хотел видеть в нём друга! И я такая же! Теперь прощай!»

Фломастер в руке у Прасковьи сломался. Возможно, ей не стоило так решительно ставить последний восклицательный знак.

Прасковья повернулась и пошла по коридору к выходу. За ней, вопросительно оглядываясь на «папоцку», мчался малютка Зигя. Шествие замыкал Шилов, нёсший на плече грифа. Eго худая спина была перечёркнута ножнами меча.

Каждый вечер Дафна летала и брала с собой Депресняка. Обычно Мефодий увязывался с ними и смотрел, как они носятся, снизу похожие на маленькие тёмные пятна. Стоять с задранной головой было неудобно. Мефодий ложился на крышу и глядел на чёткий силуэт раскинутых крыльев Дафны, когда она пролетала между ним и луной. Чем дольше Мефодий смотрел, тем больше недоумевал: почему люди не летают? Ведь если само это желание возникает, если есть зуд в лопатках и непреодолимое ощущение движений крыльями — значит, всё не просто же так?

Вот и сегодня Дафна собралась летать. Ей хотелось отработать манёвр, сложный с точки зрения геометрии полёта. Одно крыло подгибается, другое резко зачёрпывает воздух, и страж прокручивается в воздухе, как пуля из нарезного оружия.

— У нас это называли «спираль Арея»!

— Какая спираль? — вздрогнув, переспросил Буслаев.

— Ну Арей же летал когда-то! И Лигул летал, и все прочие, конечно, тоже… Но Арей, говорят, тренировался почти постоянно. Ему удавалось сделать больше всего поворотов на одном взмахе крыла.

— Это у него осталось. Быть первым всегда и во всём. Потом он так же тренировался с мечом! — сказал Буслаев.

— Так ты не идёшь?

— Нет. Мне нужно… ну, в общем, надо мне!

Мефодий знал, что, если скажет «почитать» или «подготовиться к занятиям», Дафна ощутит ложь, поэтому выбрал промежуточную форму недомолвки. Когда Дафна ушла, Буслаев с минуту ходил по комнате, собираясь с мыслями. Потом распахнул окно. Стоял тихий московский вечер. На баскетбольной площадке кто-то резал барана. Рядом, в каменном сарайчике подстанции, кричал ишак.

Мефодий достал свёрток, который дала ему Прасковья, и потянулся перерезать скотч, но в последнюю секунду опустил ножницы, увидев, как дрожат пальцы.

«Я волнуюсь? — подумал Буслаев. — Да, волнуюсь…»

Он взял спату и, захватив про запас хороший дамасский клинок, способный разрубить шёлковый платок, направился к бывшей комнате Прасковьи. Около неё уже вертелось с полдесятка озеленителей, как-то успевших пронюхать, что комната освободилась. Один из озеленителей уже ковырялся в замке отмычкой. Другой предлагал высадить дверь.

— Статья 158 УК РФ. Кража, совершенная группой лиц по предварительному сговору, — сказал Мефодий, недавно из любопытства посетивший лекцию по уголовному праву.

— Э-э! Зачем плохо говоришь? Снаружи стоим, да! — сказал озеленитель с отмычкой, внимательно глядя на дамасский клинок в руке у Мефа.

— В случае, если лицо не проникало в жилище и находилось снаружи, но участвовало во взломе дверей, запоров или решёток, обеспечивало безопасность других лиц, стоя на стрёме, либо по заранее состоявшейся договорённости вывозило похищенное, содеянное им является соисполнительством и рассматривается по статье 34 УК РФ.

— Совсем обидел, да? Посмотреть хотели! — горестно сказал озеленитель с отмычкой, неохотно удаляясь к лестнице. Другие, часто оглядываясь, потянулись за ним.

Мефодий пожалел, что засветил хороший клинок. Озеленители — ребята не промах и в холодном оружии разбираются. У них это в крови. Теперь придётся всё тщательно прятать и врезать дополнительные замки.

Он толкнул дверь. Охранное заклинание узнало его. Двигаться приходилось в сплошной темноте. Мефодий перешёл на бег. Одна комната сменяла другую. Все двери были распахнуты. Длинная анфилада сквозила в бесконечность. Где-то впереди искрой светила луна.

Большинство комнат были неправильными: удлинёнными, изломанными, со множеством углов, а то и вовсе растекающимися, точно их рисовал Пикассо, а Дали, стоя рядом, оттирал его плечом и врисовывал что-то своё. Объединяла комнаты лишь луна, просверливающая их ослепительно прямым голубоватым светом.

Лишь однажды среди геометрически неправильных комнат (Прасковья ненавидела предсказуемые четырёхугольники) попалась подчёркнуто обычная, с подозрительно простой мебелью комнатка, обклеенная жёлтенькими обоями с весёлыми человечками. Обои эти, отсвечивающие луной, к удивлению Мефодия, оказались такими же, как у них с Дафной.

Буслаев вспомнил, как они с Дафной ссорились, когда ей вздумалось затеять всю эту обойную возню на ночь глядя, а у неё не оказалось какого-то правильного, непроступающего клея, за которым она и послала Мефодия. Сходить за клеем Буслаев был не прочь, но предлагал отложить всё это на две-три недельки, а ещё лучше — до следующего года.

— Почему-то если какой-то ремонт, или покрасить, или починить, или обои — это всё только мне нужно? — недовольно воскликнула Дафна.

— Видишь ли, есть такое понятие, как инициатор. Я мог бы жить в неотремонтированной комнате, а ты нет. Значит, инициатор ремонта — ТЫ! — парировал Мефодий, но, увидев её лицо, за клеем всё же потащился, ощущая себя жертвой женского произвола.

И вот теперь Буслаеву странно было видеть здесь такие же обои с человечками — наклеенные кривовато, без попадания в рисунок. Впервые Мефу пришло в голову, что Прасковья подражала Дафне, пыталась повторить тот же уют, тот же резвящийся вкус, ту же приручённую одомашненность, которые были присущи Дафне и которых никак не могло оказаться у выросшей в Тартаре Прасковьи.

Мефодий стал оглядывать углы. Ага! Вот следы пожара, вот разбитый вдребезги стул, а вот и следы выстрелов на стене. Всё ясно! Здесь Прасковья в очередной раз начудила с обоями и, перестав притворяться Дафной, вернулась в свои собственные берега.

Буслаев опять перешёл на бег, но на сей раз бежал недолго. Так и не достигнув луны, он остановился, стал искать выключатель, но нашёл лишь висевшую за шторой мумифицированную змею, твёрдую, как палка. Хмыкнув, Мефодий почесал змеёй спину и настроил глаза на ночное зрение. Мир сразу стал подробнее. Мефодий увидел громоздкий шкаф с козлиными ногами и громадные часы, существовавшие лишь в виде отражения в стекле шкафа.

Короткая стрелка была на двенадцати. Длинная показывала четверть первого.

«Наврал Шилов! Полночь уже позади. Видно, комната сгорит утром или вообще не сгорит!» — подумал Меф и перерезал скотч.

Внутри свёртка оказался черепаховый гребень самой простой формы, украшенный россыпью мелких драгоценных камней. Перевёрнув его, Мефодий разглядел буквы, выложенные теми же камнями:

«Мы без остатка в том, что любим».

Гребень был явно женским. Меф озадачился. Не напутала ли Прасковья? Буслаев встряхнул его, поочерёдно коснулся четырёх его зубцов.

— Арей! Это я! — нерешительно окликнул он.

Никто не отозвался. Лишь со странным костяным звуком метался маятник в часах, существующих только в отражении. Меф посмотрел на гребень истинным зрением — и опять ничего. Никакой явной магии в гребне не ощущалось — лишь что-то тонкое, неуловимое, похожее на выветрившийся запах духов.

Озарённый зародившейся в нём мыслью, Мефодий протянул палец и провёл по выложенной камнями надписи. Надпись вспыхнула, точно начертанная живым огнём. Буслаев удовлетворённо кивнул, поднял гребень и коснулся им своих волос. В тот же миг он услышал детский смех, и голос женщины, и голос мужчины. Голоса были отдалены, разносились над водой, дробились. Разобрать их было невозможно, но всё же Мефодий был готов поклясться, что голос мужчины ему знаком.

— Арей! — крикнул он в уверенности, что его услышат.

Голоса смолкли, и Буслаев увидел Арея. Мечник стоял от него шагах в трёх и внимательно смотрел на маятник, метавшийся в стекле шкафа. Поначалу Арей показался Мефу материальным. Он бросился к нему, но тот отстранился и предупреждающе вытянул руку, запрещая приближаться. А ещё спустя мгновение Буслаев увидел, что грудь Арея прозрачна и сквозь неё проглядывает стена.

— Где вы? — волнуясь, спросил Меф.

— Мне хорошо. Мы вместе. Теперь и Варвара со мной, — губы Арея двигались как при обычной речи, но голос Буслаев слышал внутри себя.

Мефодий, ничего не знавший о смерти Варвары, удивился, как она может приходить, но уточнять не решился.

— Где вместе? — быстро спросил Буслаев.

Арей долго молчал. Потом всё же неохотно отозвался:

— Они приходят ко мне.

— К вам? А вы к ним не можете?

— Они приходят ко мне! Это больше, чем я мог надеяться! — упрямо повторил Арей и сдвинул брови, как всегда делал в минуты гнева.

Мефодий опустил глаза, показывая, что больше не будет касаться этой темы. Арей опять коротко оглянулся на отражение часов в зеркале шкафа. Буслаев заметил, что минутная стрелка нелогично переместилась в обратную сторону и показывает пять минут первого.

— У нас мало времени, синьор помидор! Эйдос моей жены у мрака, хотя мраку он не принадлежит. Ей плохо и больно от этого. Ты должен нам помочь.

— Как?

— Забрать медальон. Эйдос до сих пор внутри.

— Спуститься за ним в Тартар? — спросил Буслаев, понимая, что для Арея сделает и это. Вот только ему было страшно.

— А спустился бы?.. — Арей испытующе взглянул на него. — Не потребуется. Медальон у стража по имени Джаф. Лигул отдал его ему в знак доверия.

— Лигул кому-то доверяет? — не поверил Мефодий.

— Когда-то я тоже доверял Джафу, — признал Арей с сожалением. — А Лигул… он доверяет тому, чьё поведение может предугадать в ста случаях из ста. И во всех ста случаях не будет ни одной вспышки искренности или благородства. Это и есть формула доверия по версии мрака.

Мефодий кивнул.

— Как мне найти этого Джафа? — деловито спросил он.

— Узнай у Багрова. Он вляпался в Джафа всеми лапками. Если ты его не защитишь, Матвею не жить. Но это уже твоё дело! Пора начинать. Скоро мне придётся уйти.

В руках у Арея возник меч. Это был тот страшный клинок, который был известен Мефодию так хорошо, что он мог по памяти воспроизвести все его зазубрины. Арей протянул руку и лезвием меча коснулся его шеи. Меф ощутил покалывание и зуд, точно от ожога медузы.

— Сражайся!

Поначалу Арей вёл бой так, как делал это всегда. Непрерывная яростная атака. Рубящий переходил в колющий, а колющий — в лёгкое, неприметное отдёргивание, пытавшееся подрезать руку, шею или хотя бы оставить на память ухо.

Мешало Мефу и то, что спата не парировала призрачный меч, поэтому приходилось отходить или уклоняться. Давно не тренировавшийся, Буслаев не столько сражался, сколько отмахивался. Не прошло и минуты, а Арей уже «убил» его шесть или семь раз. Всякий раз мечник загонял в грудь бывшего ученика клинок и с явным удовольствием проворачивал его в ране, заставляя Буслаева ощущать жгучее медузье покалывание.

Едва Меф начал подстраиваться, как всё изменилось. Арей, обычно предпочитавший сражаться на длину своего двуручника, отскочил назад, сделав дистанцию неудобной для короткой для спаты Мефа. Буслаев попытался подбежать, но мечник, точно испугавшись, вновь куда-то отпрыгнул. Его двуручник исчез, а атаки Арея стали какими-то непонятными.

Мефодий не узнавал его новой манеры боя. Арей стал вкрадчивым и словно даже трусливым. Он куда-то отбегал, приседал, а потом вдруг вскинул к уху ладонь, точно грозя бросить в Мефа камнем или галькой.

Не придав этому особого значения, Буслаев не уклонился — и внезапно жуткая, разве что с ударом копытом сравнимая сила, шарахнула его в грудь чуть выше сердца. Буслаева отбросило на метр. Он упал, задохнувшись, попытался подняться и… не смог. Ему показалось, что тело его превратилось в лёд. Он не мог пошевелить даже губами. Сердце остановилось. Мефодий ощутил чёрный, сосущий страх умирания.

Арей наблюдал за ним с безжалостным любопытством. Потом отступил и нетерпеливо дёрнул подбородком. Обнаружив, что вновь может дышать, Мефодий осторожно втянул в себя воздух.

— Запомни всё! Больше я ничего не смогу тебе подсказать! Если не угадаешь оружия Джафа, он тебя убьёт. Если угадаешь — свет получит его оружие и, надеюсь, медальон с эйдосом.

— Вы что, на стороне света? — прохрипел Буслаев, всё ещё дышавший с трудом.

— Я на стороне своей жены. Думаю, для начала достаточно и этого, — сухо ответил Арей.

Он оглянулся туда, где метался маятник, и его прозрачное тело начало медленно таять. Стена становилась всё чётче, и Мефу приходилась уже вглядываться, чтобы различить барона мрака.

— Не хочу влиять на твои решения, синьор помидор, но на твоём месте я бы поспешил. У тебя меньше двух минут! — сказал Арей.

— Почему?

— Часы! Тебе не приходило в голову, что отражение всегда бывает перевёрнутым? В зеркале правая рука становится левой, и стрелки, стало быть, тоже!

— Стрелки?

— Прасковья и Шилов превзошли себя, протащив в эту комнату кусочек Нижнего Тартара. Кстати, отменить ничего нельзя и телепортироваться отсюда тоже. Идеальная ловушка! Недаром Лигул всегда первым поздравлял Прасковью с днём рождения! Уверен, он её побаивался!

Мефодий метнулся к шкафу. Отражение часов горело изнутри, как картонное, сжигаемое неведомым жаром. Часы оплывали, теряли форму. Обе стрелки почти встретились на двенадцати. Оставался лишь крошечный зазор.

Буслаев крикнул и помчался, обратившись спиной к луне. Никогда в жизни он так не бегал, никогда так не выкладывался. Одно было ему страшно: сбиться с дороги.

Часы ещё не пробили, а вокруг уже медленно сгущался жар. Это не был огонь в привычном смысле. Никаких языков пламени, никакого дыма, никакого треска. Вещи сжигали сами себя, истаивая изнутри. Пространство вокруг Мефодия сворачивалось. Жар плавил и время, и стены, и пространство, и само пятое измерение. Буслаев бежал, точно пробираясь сквозь липкую, раскалённую вату, в которую обратился вдруг весь воздух. Дышать было нечем. Мефодий не помнил, как вышиб грудью дверь и покатился по полу. Опираясь ладонями, медленно поднялся.

Вокруг него стояли участливые озеленители. Буслаев не пытался никого испугать, но озеленители шарахнулись в разные стороны. Один из них, прежде казавшийся Мефу бесстрашным, даже упал, подвернув ногу, и жалобно вскрикнул, а двое других, подскочив, потащили его за собой. Молодцы! Своих не бросают! Вот только кого они испугались? Скромного московского студента?

Мефодий посмотрел на себя. Одежда дымилась. Она казалась целой, но едва он коснулся её, большой кусок футболки рассыпался в белую пыль. Ресницы и брови были опалены. Да, студент. Да, московский. Вот только студент этот вернулся из ада.

В руке у Буслаева была спата. Он всё же не бросил её. А вот дамасский клинок где-то потерял, да и едва ли тот существовал уже в природе, обратившись в полное ничто и, по мнению некоторых греческих философов, слившись с самой идеей дамасского клинка, парящей в пространстве.

Глава 11
Лосиный остров

Если у Вас есть яблоко, и у меня есть яблоко, и мы обмениваемся этими яблоками, то у Вас и у меня останется по одному яблоку А если у Вас есть идея, и у меня есть идея, и мы обмениваемся этими идеями, то у каждого из нас будет по две идеи.

Бернард Шоу

В каждом творческом человеке живёт пупсоидный капризон. Это Ирка поняла вечером, когда сидела с ноутбуком в «Сокольниках» и, рукавом вытирая с монитора пыль, которая была незаметна дома, но проступила при уличном освещении, писала работу «Страдание фигнёй как главный элемент гуманитарного досуга». В работе было восемь глав, первая из которых посвящалась исследованию человеческого ума. Один собеседник (работа была в форме диалога) говорил другому:

«Ты путаешь ум и высокоумие! Высокоумие — это навалить в голову тысячу томов книг и после удивляться, что не можешь подняться с ними в гору. Лучше быть простым, добрым и любящим, чем сложным, изломанным, несчастным и при этом утешающий себя мыслью, что все вокруг тучные скоты и один ты умён и никем не понят».

«Проблема России в малом количестве национально ориентированной интеллигенции. А проблема существующей интеллигенции — в её изнеженности. Ведь это же понятно, что интеллигент в 90 процентах случаев человек, которого мама в детстве покрывала сантиметровым споем зелёнки и дралась с бабушкой, если один шерстяной носок был чуть теплее другого. Это я не о Бабане — просто захотелось написать нечто умное!»

Нередко Ирка сбивалась с публицистического стиля и вставляла примерно такие тексты:

МЕФ (мне): «Порой мне хочется захватить с собой на улицу коробку с мозгами и раздавать их прохожим!»

Я: «Матвей однажды так и сделал. Лучше не надо. Они были не рады».

Не подозревая, что стал героем статьи, Багров уже трижды приносил Ирке чай. В первый раз она сказала, что чай горячий, во второй — что холодный, а в третий раз заявила, что вообще-то хотела кофе. Тогда Багров рассердился, и чай в чашке обратился в пар.

— Фу! Разве это мужчина? — Ирка за крылышко выудила провалившуюся между клавишами муху. — Когда ты в последний раз капризонил, я приносила тебе чай целых восемь раз! И даже смогла удержать в тайне, что последние семь раз набирала чайник из лужи.

Багров, оценивший такое проявление заботы, рассмеялся, и Ирка тоже расхохоталась и захлопнула крышку ноутбука. Пупсоидный капризон ушёл из неё без остатка. Ей вдруг захотелось всех любить и всему радоваться. Целовать деревья, траву, жёлтые листья, вставая на цыпочки, пытаться обнять солнце. Она даже попробовала поцеловать звенящего в воздухе комара, но комар улетел, не оценив нежности.

— Со стороны это выглядело несколько двусмысленно! — сказал Багров.

Ирка бросила в него горстью мокрых листьев и побежала между деревьями. Матвей помчался за ней. Они неслись через заросли, перемахивали через оградки и скамейки, проламывались через кустарник и вновь выскакивали на аллеи. Правильные бегуны в пружинящих кроссовках и новеньких костюмах оглядывались на них с укором как на бегунов неправильных и бессистемных. Хотя «оглядывались» — громко сказано. Чтобы оглянуться, надо было как минимум их обогнать. Это же не удавалось никому. Даже велосипедисты отставали, поневоле сдерживаемые скучным асфальтом.

Внезапно Багров остановился и схватился за лицо. Ирка подбежала к нему. На щеке у Матвея вспухла розовая полоса, точно от удара хлыстом.

Она проходила и через глаз, но глаз был цел.

— Что такое?

— Ветка хлестнула! Я успел зажмуриться!

— Больно?

— Сейчас умру, — пошутил Матвей, но Ирка заметила, что весёлость из него ушла. Он повернулся и медленно пошёл куда-то. Ирка догнала его:

— Что случилось?

— Эта ветка напомнила мне об одном случае, — Матвей шёл медленно и, зачёрпывая ногами листья, тащил их за собой. Шуршащий звук нравится ему, отвлекал.

— У Мировуда?

— Нет. Тогда я ещё не был его учеником. Может, отчасти поэтому я им и стал.

Матвей говорил ровным голосом, лишённым эмоций. Глядел перед собой. Губы кривились.

— Один семилетний мальчик стремился понравиться братьям Орловичам, детям гостившего у них дальнего родственника. Эти Орловичи были взрослее, одному десять, другому двенадцать, и абсолютно не обращали на него внимания.

— Этот мальчик ты?

— Просто «один мальчик». Образ собирательный. Из всякого мусора, — сказал Багров сухо. — И вот, чтобы доказать Орловичам, что он взрослый, он стал унижать другого мальчика, своего ровесника. Этот другой был сыном прежнего управляющего. Управляющий спился, его заменили, но он продолжал жить во флигеле. В обычное время мальчики дружили, но, когда приехали Орловичи, он, разумеется, моментально его предал.

— Почему «разумеется»? — жадно спросила Ирка.

Багров не ответил. Ему важно было договорить.

— Пачкал одежду, дразнил, толкал, выкручивал уши и держал их так, пока не доводил до слёз. А тот, второй, робкий, болезненный, никогда не сопротивлялся и всё терпел… Он даже почти не плакал, а только смотрел как-то удивлённо, точно пытался что-то понять. Он его долго так терзал, но абсолютно без толку! Орловичи всё равно не обращали на него никакого внимания. Хотя на то, как обижает, смотрели с интересом. Даже подсказывали всякие интересные варианты мучений — табака в глаза накрошить, заставить съесть перец…

Голос Багрова дал трещину и внезапно стал звучать очень высоко:

— Однажды, когда они гуляли вчетвером, улизнув от гувернёра, тот вздорный мальчик отчего-то вспылил и хлестнул одного из Орловичей веткой по лицу. Больно хлестнул.

— Вот она, ветка! — сказала Ирка.

— Именно. Орловичу это показалось обидным. Оба брата (а они, сволочи, всегда были заодно!) набросились на него с криком, что надо его высечь. Повалили, задрали куртку, нарвали крапивы. Он кусался и царапался, кричал что-то, но они были сильнее. Тогда мальчик заплакал от унижения и вдруг услышал: «Не трогайте его!» Это просил тот, другой, сын управляющего. Он хватал Орловичей за руки, пытался оттащить, но, конечно, не мог. «Тебе-то что, Гриша? Он тебя бил, ты вот и радуйся!» — «Не трогайте его!» — «Уйди, а то сам получишь!» — «Секите! Только его не трогайте!»

— И что? Высекли они его? — спросила Ирка, волнуясь вместе с голосом Багрова.

— Высекли, — сказал Матвей жёстко. — Их заинтересовал такой вариант. Видимо, они втайне боялись неприятностей, потому что их родитель был весьма крут, а сын пьянчужки-управляющего и сын хозяина дома — всё-таки разные вещи. А того, первого, Орловичи отпустили. Он мог бы убежать, кинуть в них камнем, ударить палкой, но он стоял, смотрел, как секут Гришу, и не вмешивался. Но внутри у него что-то обрушилось. Он потом с неделю болел, даже бредил. Но в тот день он понял, что такое торжество духа. И ещё он понял про себя, что он трус.

— А что стало с этим Гришей?

— Да ничего с ним не стало! — с раздражением ответил Багров. — Умер, кажется, от чахотки, ну уж точно не от порки, можешь поверить! Все уже умерли, кого я знал.

— Кроме меня, — сказала Ирка.

— Кроме тебя, — согласился Багров. — Но ты другое. Ты вообще по другую сторону баррикад.

Ирка ободряюще коснулась его руки:

— Ты мне кое-что напомнил! Мне пора! Я скоро!

* * *

Лосиный остров — очень большой парк. Ирка долго и безрезультатно искала в нём валькирий, но потом ей повезло. Совсем близко она заметила Антигона, который волок через просеку сухое дерево. Нос у Антигона целеустремлённо мерцал.

— Ау, гараж! Здесь нельзя разводить костры! — радостно крикнула Ирка.

— Костры нельзя — пожары можно, — проворчал Антигон и стеснительно попросил: — Пните меня, бывшая хозяйка!

Ирка пнула. Она очень старалась, даже немного разбежалась. От пинка кикимор отлетел на пол метра и ударился о дерево. Ирка даже испугалась, не убила ли его. Но — нет. Ему понравилось.

— Благодарю, — растроганно сказал Антигон. — Как в старые добрые времена! А то новая хозяйка совсем-совсем хороший человек! «Не принесёшь ли ты, Антигончик, если тебе не сложно, бутерброд? Ну, если удобно просить тебя об этом!» Да разве со мной так разговаривают?

— Действительно, безобразие, — согласилась Ирка — Я с ней побеседую.

— Пусть с ней лучше Багров побеседует! — хмыкнул Антигон.

— Почему?

Кикимор уклончиво шмыгнул носом. Ирке показалось, что он чем-то смущён.

— Да так… Она его больше послушает, — буркнул он.

Ирка ничего не поняла:

— Покажешь мне, где валькирии?

— Тренируются. Там укромная поляна. Совсем-совсем скверная, гадкая поляна, устраивающая их во всех отношениях. Без меня вы бы их не нашли! — самодовольно сказал Антигон.

На радостях Ирка пнула кикимора ещё один разик, чем крайне растрогала впечатлительного старика.

— Больше не надо, ужасная хозяйка! А то я разрыдаюсь! А то: «здрасте», «пожалуйста», «будьте любезны». Да чтоб их черти так пытали! — сказал Антигон и повёл Ирку к валькириям.

Поляна была не просто укромной. Она была идеальной. С одной стороны бетонный забор выходил на пустырь, где проживала свора бездомных собак, с другой — облупленный жестяной щит отпугивал всех любопытных, как бы между прочим сообщая, что укус энцефалитного клеща смертельно опасен. Впечатлительные мамы с колясками решали, что клещи кусаются именно на этой поляне, а близость собак только укрепляла их в этом мнении.

Когда Ирка появилась на поляне, у валькирий был перерыв. Некоторые ещё стояли со щитами и копьями, другие уже передали их оруженосцам. Фулона и Радулга опять разглядывали схемы построений и о чём-то спорили. Бэтла кормила бездомных собак колбасой. Собаки, имевшие отрицательный опыт общения с людьми, подходить боялись, и колбасу им приходилось бросать.

Валькирия Даша сидела на земле и улыбалась виноватой улыбкой человека, с которым опять что-то случилось. Гелата заставила её снять кроссовку и ватными палочками обрабатывала ранку у большого пальца.

— Никогда не срывай мозоли! Слышишь: никогда!

— Я хотела как лучше, — оправдываясь, сказала Даша.

— В следующий раз хоти как хуже. И будет в самый раз, — посоветовала Гелата.

Ламина доставала Ильгу, рассказывая её оруженосцу, какой он привлекательный. Оруженосец притворялся, что не слышит, но уши у него были багровые. Ильга долго крепилась, а потом схватила Ламину за рукав и оттащила её в сторону для решительного объяснения.

— Да не нужен мне твой ДДДР! Успокойся и отпусти мою руку! Синяки же будут! — морщась, сказала Ламина.

— Кто?

— Аббревиатура. Дурачок, допущенный до размножения. В каждую эпоху — дэдэдээры свои. Сейчас это клерк в белоснежной рубашке, с дряблым животом и вежливой улыбкой.

— Мой оруженосец не такой!

— Да все они такие! — сказала Ламина, зевая. — Бывают, конечно, варианты. Например, улыбка может быть невежливая или рубашка в полоску. И живот факультативен. Но обязательно будет куча хвастовства и пустой болтовни и обязательно — противный запах одеколона. Уж лучше б они его пили, этот одеколон, право, было бы лучше!

— Ты очень циничная!

— Какая есть. Разрешаю любоваться!

Ильга всё никак не могла успокоиться. Её трясло от негодования.

— И как лунное копьё тебя выбрало? — выпалила она.

Она ожидала, что Ламина вспылит, мечтала об этом, но та отнеслась к вопросу неожиданно серьёзно.

Как — я понимаю. Я не понимаю — за что? Всё произошло поздно ночью, и, думаю, все остальные, более достойные, уже дрыхли. А я-то полуночница! И вообще, скоро мы все погибнем и тема будет закрыта. Надеюсь, хоть умереть в бою я смогу как настоящая валькирия! — тихо сказала она.

Ирка пробиралась по поляне, напряжённо улыбалась и старалась ни на кого не смотреть, чтобы не пришлось ни с кем здороваться. Она сомневалась, что кто-то ей обрадуется, и заранее готовила себя к плохому приёму. Внезапно она увидела на бревне Брунгильду. Та колола бицепсом грецкие орехи. Вкладывала орех, сгибала руку, напрягала бицепс и — крак! В какой-то момент на Брунгильду с дерева свалился безобидный жук-пожарник. Взвизгнув от испуга, она вскочила и, стряхнула жука, швырнула в него огромным камнем, который не подняли бы и шестеро взрослых мужчин. Метнув камень, сантиметров на десять ушедший в землю, Брунгильда вспомнила, что ей нельзя поднимать больше двух килограммов, и, вытащив телефон, спешно стала искать я Интернете, что теперь с ней будет и к какому доктору ей следует обратиться.

— К ухо-горло-носу! А лучше приведи его сюда! — сказала Ламина.

— Почему?

— Потому что от твоего визга я оглохла!.. Как ты его подняла? Коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт?

— Про избы не знаю, а коня остановить несложно! — печально сказала Брунгильда. — Однажды на съёмках на меня понёсся жеребец. Я немного отодвинулась, схватила его за шею и пригнула к земле. Потом этот конь меня долго боялся. И я его боялась. Мы оба боялись друг друга.

Глядя мимо Брунгильды, Ирка пробормотала что-то вроде «првкты!» (расшифровка: «Привет! Как ты!»). Вроде как здоровалась, но вроде как и нет. Кому как захочется услышать. Брунгильда мельком взглянула на неё и отвернулась. Ирка ощутила, что несостоявшаяся валькирия каменного копья уже всё знает.

Ирка подошла к Фулоне. Свою рунку она тащила с собой, и так как была очень смущена, то рунка казалась ей чем-то вроде лопаты на плече у пришедшей на субботник пианистки.

— Я пришла, чтобы жить и умереть с вами! — сказала Ирка.

На шее у Фулоны висел дешёвый пластиковый свисток на жёлтом шнурке, и Ирка, чтобы было не так страшно, обращалась к этому свистку. Фраза была красивая, но Ирка, волнуясь, произнесла её недостаточно внятно. Фулона спорила с Радулгой и не расслышала.

— А… чего ты пришла? — рассеянно переспросила она.

Оказалось, что Радулга тоже этого не знает и ответить не может.

— Жить с нами хочет! — подсказала Ильга, обожающая ссорить по пустякам.

— Нет, милая моя, это невозможно! У нас не общежитие! Каждый живёт у себя дома! — строго сказала Фулона.

— …и умереть! — повторила Ирка, ощущая, как это слово выцветает у неё на языке, лишается силы и смысла.

— Вот это уже свежая мысль! В ней определённо есть какая-то изюминка! — одобрила Радулга.

Ирка закрыла глаза. Не просто закрыла. Зажмурилась до боли.

— Я пришла, чтобы сражаться вместе с вами! Моя рунка тяжёлое копьё. Я смогу прорубить для вас окно в щитах мрака и сделаю это. А дальше будь как будет! — сказала она громко и отчётливо, как шары, выкатывая слова.

Ирка стояла с закрытыми глазами и ждала. Ей не отвечали ни «да», ни «нет». Слышно было, как за бетонным забором грызутся бездомные собаки. Так ничего и не дождавшись, Ирка открыла глаза. Фулона и Радулга смотрели на неё. Кругленькая Бэтла пыталась выглянуть между ними.

— Я вообще-то думала, что рунка — это протазан! — с вызовом заявила Радулга. Она явно хотела ссоры.

— Довольно! Перестань! — тихо сказала Фулона, вроде как и не угрожающе, но грозная Радулга вдруг сдулась и уступила. Фулона протянула руку и пальцем коснулась отполированного древка рунки.

— Значит, хочешь поработать дровосеком? Я не помню случая, чтобы Трёхкопейная дева выживала в серьёзном бою! — сказала она.

— Я всё равно не смогу жить, если вас убьют, — просто ответила Ирка.

Валькирия золотого копья пристально взглянула на неё. Ирка ощутила, что для неё важны не слова, а что-то другое, лежащее за ними. И именно в это другое Фулона и всматривалась, Ирка выпрямилась, изо всех сил пытаясь собраться, но всё равно ощущая себя очень жалкой.

— Хорошо, будешь сражаться. Становись в строй!.. Девочки, отдых закончен! — пробурчала Фулона и коротко свистнула в свисток.

Вскоре совсем стемнело, потом пошёл дождь, но Фулона не прекратила тренировку. Брунгильда билась вместе со всеми, правда чуть в стороне и копьём не магическим, а обычным. Но по весу оно вполне соответствовало каменному копью. Брунгильда тренировалась вполне в духе своей двойственности. То, разгораясь отвагой, она отчаянно расщепляла молодые сосны, то начинала ныть, что засадила под ноготь занозу. А ведь заноза — это гангрена! Так или не так?

Ирка боялась спросить, зачем тренируют Брунгильду. Ей уже ясно было, что с Чёрной Дюжиной она сражаться не сможет. Нет ни копья, ни опыта, ни времени, чтобы его приобрести. Однако в какой-то момент тренировки, когда на залитое дождём лицо Брунгильды упал лунный свет, Ирке стало ясно, что она дерётся просто потому, что дерётся, во имя своего существования. Так и в последние часы жизни нашего мира где-то будут рождаться дети просто во имя того, что должны рождаться. И к Лигулу всякую рефлексию!

Ирка билась в первом ряду, в центре построения валькирий. Она прокручивала рунку, рассекала, делала выпады. Ладони скользили по разбухшему от дождя древку. Ирка не замечала, что она промокла до нитки. Один из запасных щитов к руках у изображавшего врага манекена она рассекла надвое.

— Неплохо, — одобрила Фулона во время краткой паузы.

Она стояла, опираясь на золотое копьё, наконечник которого полыхал во тьме. Какие-то мотыльки, невесть откуда взявшиеся, слетались на него, как на огонь свечи, врезались, отскакивали, но — чудо — наконечник не обжигал их.

— А что плохо? — осторожно спросила Ирка.

— Медленно перемещаешься. Ты исходишь из того, что бойцы Чёрной Дюжины будут подходить к тебе по одному, замирать сусликами и любоваться, как ты прорубаешь их щиты.

— А вот и нет! Не жду я этого! — обиделась Ирка.

— А похоже, что ждёшь! Все эти выпады, прокрутки и прочая гимнастика — это для фотосессии. Даже боксёры, если бы сражались не на ринге, а насмерть, забыли бы о своих прямых левой. Дрались бы лопатой, табуретом, какой-нибудь доской. Перегрызали бы горло! Старались бы сунуть своего противника лицом в лужу и утопить его.

Ирка заметила, что валькирия Даша поникла и ссутулилась от таких слов. Для неё они прозвучали слишком грубо. В глубине души Даша ещё оставалась нежной девушкой в соломенной шляпке, украшенной васильками.

— Весело, — выдавила Ирка. — Так как же мне тогда сражаться?

— Ты должна сразу броситься на стражей мрака, опередив наши копья хоть на секунду. Проломить, прогрызть, пробить маленькую брешь в их щитах. Даже не стараться кого-то ранить, это уж как придётся.

— И всё? — сказала Ирка.

— Всё, — подтвердила Фулона, и Ирка содрогнулась, постигнув дополнительный смысл этого «всё».

Около часа ночи старшая валькирия вновь свистнула в свиток, обрывая тренировку.

— На сегодня всё! Завтра с утра на «Черкизовской»! Едем тренироваться за город! Быть всем! — приказала она.

— А кто не может? У кого работа? — поинтересовалась Хала.

— Тот отпрашивается!

— Всё это очень мило, конечно. А если начальство не отпустит?

— Распахиваешь окно, берёшь директора за ногу и, держа его головой вниз, говоришь таким же медовым голоском: «Ну что, кто кого отпускает?» — отрезала Фулона.

Хола фыркнула и, почесав лоб наконечником копья, пробурчала, что с чужим начальством все смелые, пока своим не обзаведутся.

Дождь только-только прекратился, а Бэтла уже ела, подгоняя армию в тысячу калорий на возмещение пятисот истраченных.

— А что, если Мефодия пригласить? — Бэтла махнула колбасой, как мечом. — Пусть нас потренирует! Что за радость манекены дырявить? Они сдачи не дают!

— Зачем Мефодия? Он страж мрака! — ревниво отозвалась Радулга.

— Вот и хорошо. Проще будет понять, как бьётся Чёрная Дюжина, — сказала Гелата.

— Мефодий не страж мрака! Он только сражается, как страж мрака! — вступилась Ирка.

— Да-да-да! А я не дура! Я только выгляжу как дура! — хмыкнула Хола и победно огляделась, ожидая одобрения своей шутки. Но не дождалась. Напротив, Ламина очень внимательно на неё посмотрела, и Хола прикусила язычок, поняв, какую дубину только что на себя обрушила.

— Может, ещё Шилова позовём? поинтересовалась Гелата.

— Шилова — нет. Ни в коем случае! — запротестовала Ирка. — Шилов не умеет сражаться в тренировочном режиме. То есть он будет, конечно, пытаться, но после первого же пропущенного удара его сорвёт с катушек…

— Угу! — сказала Бэтла. — Представляю, как будет злорадствовать Веня Вий! «Тренировки валькирий с Викторам Шиповым закончились небольшой потасовкой. Три валькирии зарублены, Виктор Шилов поднят на копья. Лигул выражает валькириям своё восхищение в связи с резко повысившимся уровнем их мастерства!»

— Так ты слушаешь по ночам Веню Вия? Вот кто, значит, утащил у меня зудильник! — воскликнула Гелата. Бэтла смущённо втянула голову в плечи.

Из парка они возвращались все вместе, включая Ирку, Брунгильду и одиночку Дашу. Валькирии несли копья, их оруженосцы — щиты и манекены, пробитые во многих местах дротами. Ирке было радостно и легко. Пожалуй, впервые за многие месяцы она вновь ощущала себя частью валькирий.

Всем было хорошо, как бывает после больших физических нагрузок, когда тело предчувствует радость отдыха.

Уже на выходе из «Лосинки» к ним подошёл патруль. Трое молодых полицейских держались напряжённо. Толпа с копьями и щитами внушала им опасения.

— Ваши документики! — потребовал тот, что был постарше званием, и зачем-то предупредил:

У меня резиновая дубинка!

— Ух ты! Везёт тебе! Не то что у меня! — сказал оруженосец Ильги, который, кроме манекена и щита, тащил с собой боевой топор и меч с извилистым клинком.

— И пистолет! — кладя руку на кобуру, сказал полицейский.

— А у меня два пистолета! Один Стечкина, другой «кольт Вайт Игл»! — влез Алик и кинулся их показывать.

— А у меня вот нету ничего. Только бейсбольная бита и обрез карабина, — с грустью сообщил оруженосец Хаары.

Заметив, что полицейские всерьёз занервничали, усталая Фулона протолкалась вперёд и, поинтересовавшись, кто старший, молча распахнула у него перед глазами красное, в пухлой обложке удостоверение.

Полицейский посветил фонариком, сверяя, всмотрелся в фотографию и застыл, точно кот, который, спрыгнув с дерева на мышь, осознал, что вцепился в нос медведю.

— Это вы? — спросил он, судорожно вдыхая.

— Это я! Я вас слушаю, лейтенант! — произнесла Фулона канцелярским голосом.

Именно этот голос, тусклый и деловитый, не пытающийся ни в чём убедить, стал последней каплей. Полицейский вытянулся и отдал Фулоне честь. Они уходили, а он всё стоял навытяжку, и в его разинутый рот капал дождь.

— Что там написано-то? — не выдержала Ирка, когда они уже шли по городу.

— Где?

— Ну в том, что ты показала!

— Знал бы прикуп — жил бы в Сочи! Понятия я не имею, чего там написано! — зевая, ответила Фулона. Ей хотелось спать.

— Ну как же? А лейтенант этот? Это же твоя красная книжечка!

— Это не просто красная книжечка. Это мистическая красная книжечка! Каждый видит в ней то, чего втайне боится больше всего.

— А можно я загляну? Я. кажется, никого не боюсь, — неожиданно для себя попросила Ирка.

Фулона недоверчиво хмыкнула:

— Ты уверена?

— Да!

— Ну, дело хозяйское! Имей в виду: я тебя не принуждала! — валькирия золотого копья подошла к фонарю, где было больше света, и распахнула книжечку.

Ирка заглянула, придерживая её за запястье. Поначалу фотография расплывалась, но потом обрела чёткость. Из книжечки на Ирку смотрело маленькое личико, курносое и скуластое. На первый взгляд оно было не страшным, но истинный ужас не в том, что явно, но в том, что сокрыто.

Мамзелькина Аида Плаховна

Старший менагер некроотдела

Глава 12
Загородная тренировка

Человек собирает собственную личность по крохам из общения c другими людьми и их примера, из книг, фильмов, даже из случайно попавшего в руки журнала. Вопрос не в источнике, а в том, что заставляет человека избирать в качестве строительного материала личности одно и решительно отказываться от другого. Подозреваю, что в этом выборе единственный раз проявляется он сам.

Йозеф Эметс

Автобус Мефодий и Дафна увидели сразу. Он стоял рядом со станцией метро «Черкизовская». На водительскую дверь была наклеена прошлогодняя цирковая афиша.

Мефодий осторожно заглянул внутрь. В проходе громоздились нагрудники, щиты, шлемы и тренировочные копья. Настоящие появятся сами, а вот учебные приходится таскать с собой. На вершине горы сидел Антигон и. держа на коленях истыканный манекен, жаловался ему на судьбу.

— Ты-то весь израненный, любо-дорого посмотреть! А мне даже по башке никто не даст, гуманисты ползучие! — шептал он, ловя слёзы в пузырёк с широким горлышком. Слёзы кикиморов обладают магической силой, и их можно выгодно продать на Лысой горе.

— Всем привет, кого знаю и не знаю! — крикнул Меф поверх спинок кресел.

Между ближайшей парой кресел поднялась голова.

— Вы с Дафной опаздываете! — строго сказала Фулона. — Мы ждём вас уже… Сколько мы их ждём?

— Три минуты сорок, — подсказал её оруженосец.

Фулона энергично мотнула головой:

— Нет, не три сорок! Нас здесь больше двадцати человек. Умножь три сорок на двадцать. Вот сколько мы их ждём!

— Простите! Мефодий, сгинь!.. Это я виновата!

Когда Дафна улыбалась, никто не мог долго сердиться.

— Ладно… Залезайте. А ты спрячь зубы, светлая!

Вас уже простили! — махнула рукой Фулона.

Внутри автобуса пахло рыбой. Да и выглядел автобус внутри не блестяще. Часть сидений была снята, а их место занимала здоровенная клетка, разбитая на секции.

— Они тут что, селёдкой торговали? — спросил Меф, протискиваясь мимо Антигона и его горы оружия.

— Нет, всего лишь морских котиков возили на выездные представления, — отозвалась с соседнего кресла Хола.

— Серьёзно?

— Ещё как! Это машина мужа моей начальницы. Он сперва музыкальные инструменты скупал, а потом задружился с цирком и теперь вот морскими котиками занимается.

— Деятельный человек.

— Ещё какой, — без воодушевления подтвердила Хола. — Автобус-то он нам одолжил, даже сюда пригнал, а вот дальше как? У кого в правах открыта «автобусная» категория?

— У моего оруженосца! — похвасталась Ильга.

— ТВОЙ оруженосец не будет водить ЭТУ МАШИНУ, — отрезала Хола, вечно бодавшаяся с Ильгой на предмет того, у кого оруженосец круче.

— Почему? У него отличная реакция!

— Реакция тут ни при чём. Твой оруженосец не будет водить её потому, что он всегда прав! — заявила Хола.

— И что из этого?

— А то, что слишком правые люди смертельно опасны для окружающих, особенно за рулём тяжёлой техники!

Мефодий и Дафна никак не могли протиснуться к свободным местам в хвосте автобуса. Им мешал чеканный щит Ламины, перегораживающий проход. Заметив, что Буслаев собирается его отодвинуть, оруженосец валькирии небрежно поставил на щит ногу и сплюнул рядом, демонстрируя своё на него право собственности.

Дафна мысленно хихикнула. Она давно заметила, что, когда мужчине требуется заявить своё право на какой-либо предмет, он ведёт себя как собачка, разве что лапку не задирает. Да и в отношении девушек мужское поведение, по сути, мало чем отличается. Мужчина начинает накидывать на неё свой пиджак, примерять ей свои часы и галстуки. Даже Мефодий, ухаживая за Дафной, как мешком ловил её своим пыльным свитером, а после утверждал, что якобы у неё был замёрзший вид.

— Ламина! — невинно окликнул Буслаев, придя к выводу, что мускулистый оруженосец явно ищет приключений. — А на твой щит можно плевать?

— Чего-о? — грозно переспросила валькирия.

— Нет-нет, я понимаю, что нельзя. Но только мне нельзя или вообще всем? — уточнил Меф.

Наградив его взглядом, от которого чайник вскипел бы без огня, оруженосец убрал из прохода ногу, и Мефодий с Дафной смогли протиснуться.

— Мы ещё встретимся! — сказал оруженосец шёпотом.

— Ещё бы: в одном-то автобусе! Предупреди, когда нужно начинать бояться! — попросил Буслаев.

Брунгильда робко сидела с краю. Её громадные плечи притискивали к окну неосторожно разместившегося рядом оруженосца Хаары, тоже, кстати, юношу совсем не мелкого. Когда Брунгильда поворачивалась, оруженосец Хаары страдальчески хрюкал.

— Так что? Поведёт кто-нибудь этот сарай? — нетерпеливо крикнула Радулга.

— Я умею! Можно мне? — внезапно вызвалась Брунгильда.

— Что, правда ты училась? — обрадовалась Фулона.

— Да, — сказала Брунгильда. — После школы, только я училась на жёлтеньком с прицепом, а этот синенький и без прицепа. Это ничего?

Она села за руль, робко потрогала его одним пальцем, неуверенно повернула ключ и вдруг рванула с места так решительно, что Антигон ударился носом о чей-то шлем. Ему это неожиданно понравилось, и, замигав носом, он стал ждать случая, чтобы повторить.

Дорога из города была не слишком загружена. Брунгильда, впрочем, и здесь ухитрилась остаться в своём репертуаре. Она то тащилась двадцать километров в час, со слезами на глазах умоляя посмотреть, не поцарапала ли она случайно мусорный бак и не лучше ли на всякий случай возместить государству его десятикратную стоимость, пока грозная служба разведки не выследила их из космоса. Через пять минут она уже начинала хохотать, на громадном автобусе отважно подрезала легковушки и колотила ладонью по гудку. Когда водители догоняли её и показывали всякие знаки, она высовывала в окно боевой топор и крутила им у виска. Узрев бицепс Брунгильды, боевой топор и милую фенечку на запястье, водители легковушек робко жались к обочине, останавливались, утыкались лбом в руль и долго тихо разговаривали сами с собой на отвлечённые темы.

Хаара смотрела в окно на город, медленно проезжавший мимо их автобуса, и по её лицу бродила творческая, с примесью озабоченности, мысль, которая бывает у женщин, грезящих ремонтом. Не так давно она обзавелась деревенским домом в районе Ряжска, который упорно называла дачей, и теперь на всё в мире смотрела озабоченными глазами хомяка-дачевладельца.

— Какое чудо! Она бы прекрасно смотрелась на моей даче! — говорила Хаара, находя новую ограду с пиками в районе Сиреневого сада.

Они ехали дальше, а через километр валькирия обнаруживала красивую скамейку из литых завитушек. Выгнутая спинка влекла к упаднической неге.

— О! Вот бы мне на дачу! Её бы я поставила у колодца! — восклицала Хаара, делая левой рукой движение, будто хотела схватить скамейку и сунуть всё в карман.

Говорливому оруженосцу Бэтлы тоже хотелось поучаствовать в процессе мысленного дачеустройства.

— А это тебе нравится? Разве не красота? — спросил он, кивая на мраморный фонтан с лебедями, из приоткрытых клювов которых текли бурлящие струйки.

Хаара неприязненно покосилась на фонтан:

— Ты что, издеваешься? Он у меня на даче не поместится!

Бэтла, традиционно опекавшая одиночек, кормила Дашу бутербродами, поочерёдно, точно автоматные магазины, выдёргивая их из разгрузочных карманов камуфляжного жилета. Ирка уже ничему не удивлялась. Она давно усвоила, что для Бэтлы и её оруженосца еда является абсолютной ценностью. Не то чтобы они всё время ели, но всё время об этом говорили: это купить, это выкинуть, это приготовить, холодильник разморозить. В общем объёме их дневных бесед еда занимала процентов семьдесят. Даже сложные внутренние вопросы они всегда объясняли едой: «Она такая злая, потому что голодная!», «Кто много ест — того девушки не бросают, потому что поднять не могут!»

— Я больше не хочу! Лучше убей меня! — прохрипела Даша после третьего бутерброда, который Бэтла впихивала в неё двумя руками.

— Надо, Даша, надо! Соберись! Сделай усилие!

— Не хочу делать усилие!

— Вот оно, безволие! — воскликнула Бэтла. — Ешь! Хорошего человека должно быть много, чтобы он отовсюду был виден!

— Я плохой человек и меня должно быть мало! Не хочу быть ниоткуда видна! — Даша поспешно заткнула рот ладонями, чтобы Бэтла ничего туда не впихнула.

Огорчённая валькирия перекочевала к Ирке, пытаясь по старой памяти накормить хотя бы её. Протягивая Ирке бутерброд, она заметила у неё на шее серебряный жетон на цепочке. На жетоне было выбито «Memento more»[1]

— О, ты тоже любишь море! — воскликнула Бэтла.

— Просто обожаю. Море — мечта идиота! — мрачно подтвердила Ирка. В отличие от Бэтлы, она хорошо знала латынь.

Жетон был одним из множества подарков Аидушки, на которые та не скупилась. Кинжал, которым Брут заколол Цезаря. Кубок, из которого Сократ выпил цикуту. Подарки были такими ценными, что Ирка не решалась их выбрасывать. И хранить их у себя не желала. В результате она придумала нечто среднее. Нашла в «Сокольниках» люк над бетонной ямой, на дне которой тихо ржавела не присоединённая ни к чему труба, и сваливала все сокровища туда.

Ламина ухитрилась поссориться с Хаарой, которую обычно не задевала. Но сегодня Хаара сама нарвалась, потому что сказала, что красной цвет не идёт к белому. Ламина оглядела себя и, обнаружив, что у её карманов красная подкладка, приняла всё на свой счёт.

— Ты профессиональное чтожество! — заявила она Хааре.

Та презрительно дрогнула ртом:

— Может, ты хотела сказать «ничтожество»?

— Нет, именно чтожество! Ничтожество знает, что ничего собой не представляет, и это преисполняет его мудрости. А чтожество — это деревянный туалет в голой степи, который считает себя архитектурным строением.

Не успела Хаара ответить, как автобус резко затормозил. Мефодия бросило на спинку переднего кресла. Антигон же со всей амуницией едва не вылетел через лобовое стекло.

— Ты чего?! — заорали все на Брунгильду.

— Я не виновата! Я пропускала бабушку! — оправдываясь, объяснила та.

— Какую бабушку?

— Да вон там стоит бабулечка и хочет перейти дорогу!

Хаара бросила скептический взгляд. Разглядеть старушку было непросто. Маленькая, сухонькая, и лицо под зонтиком. Под сигналы собравшихся сзади машин Брунгильда наконец тронулась. Автобус медленно проехал мимо стоящей на обочине женщины, которая, держа у глаз платочек, махала им зонтиком.

— Эту бабульку можно было смело давить! А потом ещё задним ходом сдать и додавить! — тихо сказала Ирка.

Единственная из всех, она узнала Аиду Плаховну.

* * *

Автобус в последний раз дёрнулся и прочно сел днищем. Брунгильда упорно газовала, выбрасывая из-под заднего колеса гравий. Чем решительнее она газовала, тем глубже зарывался автобус. Наконец великанша виновато оглянулась и заглушила мотор.

— Сдаюсь! — сказала она.

Первым из автобуса выпрыгнул оруженосец Бэтлы и, присвистнув, ткнул колесо ботинком:

— Глухо сели. Без трактора не вытащить. Да и то не факт!

— Я не виновата! Я ехала по навигатору! — сказала Брунгильда.

— Я бы тоже с удовольствием проехала по навигатору. На танке. Это ж надо додуматься: прокладывать путь по грунтовке!

Фулона с грохотом вытащила из кучи свой щит.

— Пошли пешком, — приказала она.

— А автобус не угонят? — жалобно спросила Хола.

— Пусть сперва выкопают.

Размытая дорога, петляя, уходила вдаль. По обе стороны от неё тянулось поле с колючей стернёй. Валькирии двигались цепочкой, каждая со своим оруженосцем. Мефодий шагал рядом с Дафной, размышляя, кто чей оруженосец в данном случае.

Ирка с Матвеем шли перед ними. В автобусе Багров не поздоровался с Мефом, притворившись, что не заметил его, и тот из чувства мелкой мести то и дело наступал ему на пятки. Матвей сердито оглядывался, потом стал прыгать как заяц, но бойкота не прерывал.

Километра через три Ламина начала капризничать.

— Я устала! Есть тут благородные мужи атлетического сложения, способные взять барышню на ручки? — спросила она, с намёком поглядывая на оруженосцев Холы и Ильги.

— Ненавижу! — прошипела Ильга сквозь зубы. — Опять она за своё! Да её оглоблей не убьёшь!

— А что? Неплохая тренировочная легенда, — одобрила Фулона. — Итак, барышня ранена. Или хуже: сглажена дохлой ведьмой! У нас пятьдесят минут, чтобы доставить её на базу света. Дистанция — одиннадцать километров. Задание ясно? Время пошло!

Валькирия золотого копья поднесла к губам свисток. Пометавшись немного, оруженосцы Холы и Ильги схватили самый большой щит и, погрузив на него Ламину, побежали по размытой дороге. Её собственный оруженосец семенил сзади, таща два чужих щита, манекен и мангал, который он зачем-то захватил из города. Ламина подпрыгивала на щите, вцепившись в него руками и бубня «вавава!». Её сильно трясло. За сто метров оруженосцы дважды приложили её затылком о кран щита.

— Может, я ножками дойду? Мне уже гораздо лучше! — спросила Ламина.

— Нет. Ты сглажена! Лежи, кому говорят! — отвечала Фулона.

Ламина стукнулась затылком ещё раз.

— Знаешь, что такое «комплекс садовского воспитателя»? Это когда человеку твёрдо известны все главные вещи о мироздании, включая то, что нужно хорошо есть кашу и днём ложиться спать! — с вызовом сказала она и вновь затянула своё: — Вавава!

Часа через полтора бега Фулона остановилась на высоком холме у петлявшей внизу речки:

— Вот оно, это место! Идеально, да? Будем отрабатывать два варианта: атака на подъёме и защита на возвышении.

— Это всегда называлось «царь горы»! — не удержался Мефодий.

Он единственный из всех не устал, хотя ещё по дороге из жалости стал отбирать у утомлённых оруженосцев щиты. Теперь щитов у него было четыре, и он развесил их на себе таким образом, что напоминал бронированную черепаху.

Фулона разглядывала берег, точно высматривала кого-то. От высокой ивы, склонённой к воде, отделилась и медленно направилась к ним одинокая фигура. Смотреть приходилось против солнца. Ирка видела, что это девушка, гибкая, высокая и сухо-мускулистая, сложенная так, как обычно бывают сложены бегуньи и чемпионки по прыжкам с шестом.

— Узнаёшь? — спросила Фулона у Ирки.

— Нет.

— Ты должна была её видеть хотя бы однажды. Малара — валькирия бронзового копья. Сменила Бармию.

— A-а, ясно! — отозвалась Ирка с интонацией человека, который всё забыл. — А где она пропадала?

— В Екатеринбурге. Лигул нагнал туда толпы суккубов и комиссионеров. Надо было сокращать их численность. А Малара изначально была из Екатеринбурга. Город знает хорошо.

— И чего она, сокращала?

— Уж можешь не сомневаться! — прошептала Фулона, любуясь подходивший к ним валькирией.

Ирка смотрела на Малару и думала, что именно так, должно быть, выглядели амазонки. Узкие, с прищуром глаза, тяжёлые волосы, заплетённые в косу, и смуглое, холодное лицо. Девушка с таким лицом способна стоять под ураганным огнём и, глядя в зеркальце, подкрашивать губы.

— Привет. Малара! Почему ты одна? Где оруженосец? — крикнула Фулона.

— A-а… в больнице. С животом что-то.

— Отравился?

— Подрезали немного в драке, — ответила Малара так спокойно, словно оруженосец был послан в магазин за обезжиренным йогуртом.

— А предыдущий?

— Тоже лечится. Хотел врезать одному там… Разумеется, за дело! Стал вытаскивать его из машины, а тот испугался и нажал на газ. А там маршрутка. Толик на дверце висел, и его об эту маршрутку приложило.

— А нормальных оруженосцев ты себе подбирать можешь? — поинтересовалась Гелата.

Точно проверяя, достойна ли Гелата ответа, Малара посмотрела на неё оценивающим взглядом.

— Как же. Был один, — процедила она. — Нормальнее не бывает. Но родственники его в психушку упекли. Сказали, что он стёкла ест.

— А он не ел?

— Конечно, нет! Он их разжёвывал и выплёвывал. В психушке он неплохо устроился. Ремарка читает. В ноябре обещают выпустить… Я его обратно возьму, если меня до ноября не прикончат, — просто ответила Малара.

Валькирии разобрали оружие. За мрак в этом тренировочном бою выступали Меф, Багров и с десяток наскоро слеплённых из речной глины фигур. У них даже лица отсутствовали, а вместо глаз Мефодий вставил им белые камешки. Кроме того, в тёмные была записана и Дафна, в обязанности которой входило управлять глиняными людьми, которых, кстати, она же и сотворила.

— Простите, но это всё, что я смогла! — виновато сказала Даф, опуская флейту.

— Ничего, нормально! Лихие ребята получились! — снисходительно одобрила Гелата, отодвигаясь немного в сторону, потому что ближайшая к ней фигура попыталась огреть её по голове ещё до начала боя.

— Принеси-ка мне шлем! На холме лежит! — касаясь Иркиной руки, попросила Фулона.

Ирка поднялась на холм и отыскала шлем. Поднимая его, она обнаружила, что с внутренней стороны шлема двумя тонкими полосками скотча приклеен листок. Это был обычный листок, вырванный из еженедельника, потому что только у еженедельников бывают такие широкие и одновременно бледно напечатанные полоски.

Ирка проверила, не видит ли её Фулона, и быстро скользнула по листку глазами.

1. Валькирия золотого копья Фулона

2. Валькирия серебряного копья Ильга

3. Валькирия медного копья Хола

4. Валькирия лунного копья Ламина

5. Валькирия воскрешающего копья Гелата

6. Валькирия сонного копья Бэтла

7. Валькирия ужасающего копья Радулга

8. Валькирия разящего копья Хаара

9. Валькирия-одиночка Даша

10. Ирка. Трёхкопейная дева

11. Вместо Таамаг — Брунгильда?! (Инач. нрзрл)

12. Валькирия бронзового копья Малара

— Двенадцать! — прошептала Ирка, спускаясь с холма.

Фулона ждала её, стоя в центре построения валькирий. Оруженосец заканчивал застёгивать ей на плечах ремни съёмного нагрудника.

— Прочитала? — спросила она, протягивая руку за шлемом.

— Что? — испугалась Ирка. — Да, прочитала. Простите!

— Я знала, что прочитаешь. За тем и послала.

Ирка сглотнула:

— А что такое «нрзрл»?

— «Не разруливается», — объяснила Фулона, бросив взгляд в недра своего шлема. — Но для Брунгильды у нас копья нет. Понимаешь? Не с тренировочным же ей выходить!

— Брунгильда не готова!

— Возможно. Но я приглядывалась к ней вчера. У неё природный дар. К тому же, если убьют всех, её потом прикончат тоже, — горько отозвалась Фулона.

Валькирии выстроились на спуске с холма, там, где осыпающийся песок образовывал подобие седла. Мефодий, Дафна, Багров и глиняшки должны были атаковать их сверху. Багров отыскал в траве мёртвую птицу, от которой остались одни перья, и тщательно закрепил их на своём палаше так, чтобы каждое следующее перо касалось предыдущего. Закончив мудрить с дохлятиной, Матвей выпрямился и поглядел вниз.

Распогодилось. Солнце играло в щитах валькирий, отражалось в шлемах, горело в наконечниках копий. Багров смотрел с холма и ловил себя на мысли, что ощущает непонятную робость. Вроде бы всех тут знает, вот и Ирка с ними, стоит рядом с Брунгильдой, учебное копьё которой похоже на молодую сосну, но всё равно робость не исчезает. Может, потому, что до того он воспринимал их как девушек и женщин, со многими недостатками и слабостями, присущими каждой в отдельности, а теперь они стали вдруг единой, собранной вместе силой?

В отличие от Багрова, Мефодий разглядывал валькирий очень деловито — глазами, которыми вполне мог бы смотреть на них и Арей. Сегодня они были без оруженосцев — Фулона сочла, что раз в бою с Чёрной Дюжиной их не будет (к чему неминуемые жертвы?), то лучше отказаться от оруженосцев уже сейчас.

— Ну давай, тёмная! Вперёд! Посылай свою глиняную армию! — весело сказал Мефодий Дафне.

— Погоди! У тебя есть хоть какой-нибудь план? Они же нас копьями забросают на подходе!

— Во! — сказал Меф, дурачась. — Во-первых, мы должны думать, шо полетит. Во-вторых, откуда полетит. В-третьих, шо надо сделать, шоб воно не долетело!

— Откуда у тебя этот акцент?

— Наш препод по гражданской обороне. Мощный мужик! Кличка «рука на верёвочке».

— Рука правда на верёвочке? — ужаснулась Дафна.

— Нет. Это он так говорит. Рассказывает на каждом занятии… Ну всё, запускай глиняшек!

— Минутку! — Дафна открыла рюкзак и за основание крыльев вытащила из рюкзака кота.

Оказавшись на воле, кот зашипел и, вырвавшись из рук у Дафны, описал в воздухе такую сложную петлю, что едва не врезался в дерево.

— Ты, случаем, не брала с собой валерьянку? — поинтересовался Мефодий.

— Немного. Но это ему на вечер!

— А он знал, что на вечер?

— Нет, но он никогда раньше… — рука Дафны, повторно опущенная в рюкзак вынырнула наружу через дыру в боковом кармане. — Но это же воровство! Как он мог?

Мефодий прокрутил в руке черенок от лопаты, заменявший ему в этом тренировочном бою спату. Не пускать же в ход настоящее оружие!

— Я пошёл! Замани валькирий ко мне поближе! — шепнул он Дафне и, нырнув в траву, пополз по узкому оврагу. Овраг пересекал холм зигзагом, его края скрывала сухая трава, и едва ли девы-воительницы смогут увидеть Мефодия, пока он в овраге. К сожалению, овраг не подходил к валькириям вплотную, и Буслаев прекрасно понимал, что добежать до них не успеет — будет утыкан копьями, как ёж.

Дафна поднесла флейту к губам и, выдохнув маголодию, отправила глиняшек в бой. К её удивлению, сотворённые всего десять минут назад и умевшие, казалось бы, только размахивать палками, глиняшки не теряли времени даром. Позыркав по сторонам каменными глазками, они мигом смекнули что к чему. Разобрали ведущий через реку мост, из его досок изготовили себе щиты, а из гвоздей-соток, которых в досках оказалось с избытком, сделали метательные ножи. Причём ножи смастерили способом абсолютно гениальным — просто приладив со стороны шляпки парашютики из картона, бутылочных пробок и прочего подходящего хлама.

Дафна думала, что глиняшки побегут на валькирий толпой, но они вытянулись цепью и пошли в атаку змеёй, как китайская пехота, спасающаяся от стрел. Этот простой способ оказался настолько эффективным, что копья валькирий смогли поразить только двух глиняшек, да и тех в щиты. А тут ещё сверху свалился пьяный от валерьянки Депресняк и вцепился когтями в нагрудник Гелаты, раздирая его, как жестяную банку.

— Хороший котик! Уйди от меня по-хорошему! — завопила Гелата.

— Мррряу!

— Дафна, убери его! — взмолилась Гелата, убедившись, что нагрудника надолго не хватит. Отлит он был на славу, но, к сожалению, без учёта адских котиков.

— Никаких «убери»! У нас бой! — рявкнула Фулона.

— Да не могу я! — издали крикнула Дафна. — Он всё равно меня не послушает! Тебе придётся его гладить!

— Долго?

— Пока не протрезвеет! И лучше начинай прямо сейчас!

Гелата нервно хмыкнула и, отложив копьё, поспешно принялась гладить Депресняка.

Прорвавшись к валькириям, глиняшки осыпали их градом метательных гвоздей, от которых воительницы укрылись за щитами, и завязали бой. Бились глиняшки толково, как болельщики хорошего футбольного клуба — не рассеиваясь, пятеро на одного. Двое колотили валькирию по щиту палками, ещё двое, распластавшись на животе, хватали её за ноги, а один, разбегаясь, толкал её всем своим весом. Потом пятёрка выбирала себе следующую цель. За несколько секунд они опрокинули Радулгу и Фулону, и лишь Брунгильда продолжала уверенно вышагивать, волоча за собой болтающихся у неё на ногах гляняшек.

Правда, и валькирии не оставались в долгу. Чего стоил один только тройной копейный удар Ламины — неуловимо быстрый, сильный, оставивший в глине глубокие ровные следы, похожие на строчку швейной машинки. И всё это было нанесено в одну секунду, из-под щита, на отходе, утяжелённым тренировочным копьём, да и руку ей приходилось держать под неудобным углом! Будь на месте глиняшки кто-нибудь живой — он вполне мог бы отправиться в Тартар ускоренным рейсом.

Багров, проползший в овраг вслед за Мефодием, приподнявшись на локтях, наблюдал за боем.

— Может, пора? — спросил он.

— Ты же со мной не разговариваешь! — удивился Буслаев.

— Даже и не думаю! Это я сам себе!

— Тогда скажи самому себе, что ещё рано! Пусть все втянутся в бой! — азартно сказал Меф.

— Нельзя ждать! Валькирии их прикончат! Смотри: окружают!

Мефодий привстал, чтобы посмотреть, что показывал ему Багров, но, к своему удивлению, увидел совсем другое, и челюсть у него отвисла. Под шумок, пока семеро глиняшек сражались с валькириями, оставшиеся трое незаметно отбились от отряда и переключили своё внимание на оруженосцев. Причём происходило это явно с ведома остальных глиняшек и по согласованию с ними, поскольку те, не переставая сражаться, то и дело бросали быстрые взгляды в ту сторону.

Двое глиняшек мягко держали под руки вопящего Алика, не забыв зажать ему рот, а третий сноровисто шарил у него по карманам. Забрал зажигалку, перочинный нож, пистолеты и кое-что по мелочи. Бумажником и флешками не заинтересовался. Покончив с Аликом, глиняшки связали оруженосца брючным ремнём, заткнули ему рот его же носками и столь же сноровисто стали подкрадываться к оруженосцу Гелаты. Спустя десяток секунд карманы качка были обшарены, а сам он, так же связанный ремнём, мирно улёгся рядом с Аликом. Другие оруженосцы пока ничего не замечали. Всё их внимание было поглощено боем.

Пока Мефодий пытался отыскать в поведении глиняшек логику, правое крыло валькирий сомкнулось, оказавшись в непосредственной близости от оврага. Дольше ждать не имело смысла. Буслаев перехватил черенок от лопаты и ринулся в самую гущу боя.

Что было дальше, он помнил смутно. Мефодия охватила бесконечная радость импровизации. Заставь его кто повторить, он никогда не сделал бы этого. Он стал пианистом, скрипачом, флейтистом, кем угодно, только его стихией была не музыка, а бой. Он мыслил движениями, подсекал, бросал, подкатывался под щиты, прыгал. Сгрудившиеся валькирии успевали заметить Буслаева не всегда — им мешали теснота и давка, в которых он, привыкнув ездить с утра в универ по зелёной и красной веткам, ощущал себя как рыба в воде!

Хаара удачно врезала Мефодию древком по рёбрам, и ему пришлось озаботиться, чтобы не схлопотать ещё и наконечником. Ещё не отдышавшись, он заметил, что глиняшки с нездоровым интересом присматриваются к чеканному нагруднику Фулоны. Пришлось за неё вступиться. С глиняшками оказалось сложнее, чем с валькириями. Сила у них была немереной. Один из глиняшек перехватил черенок лопаты Мефодия и так боднул его головой в грудь, что метра два Буслаев пролетел по воздуху, затормозив лишь о щит Бэтлы.

Меф вскочил, извлечённый этим ударом из бранной симфонии. Он увидел, как Багров обклеенным птичьими перьями палашом теснит валькирий, атакуя их по щитам. Удары палаша казались обычными, но звук от них выходил глухим и грозным, как от тарана. Валькирии едва удерживали щиты. На них возникали вдавленные вмятины, которых не мог бы оставить ни один палаш, будь он дважды артефактом.

Наконец кто-то, выдвинувшись навстречу Багрову, ушёл от удара палаша и древком подсёк ему ноги. Не устояв, Багров опрокинулся на спину. Тот, кто его опрокинул, легко занёс своё оружие и, намечая удар, легонько коснулся лба Матвея. Это была Ирка, и у неё единственной не было щита.

Фулона с силой дунула в свиток.

— Всё! Отдыхаем! — крикнула она.

Бой остановился. Валькирии сгрудились вокруг Мефодия и Багрова. Одна лишь Гелата продолжала гладить Депресняка, не признававшего перерывов. Глаза у кота были полузакрыты, нагрудник он больше не раздирал, но и когти из него не вытаскивал.

— Балдеет! — приблизившись, сказала Дафна. — Где ты научилась так гладить котов?

— У меня очень сильные и чуткие пальцы. Школа массажа олимпийского резерва, — скромно сказала Гелата.

— А со стороны кажется, что ты сдираешь с него шкуру! — заявил Меф.

— Так и надо! Я массирую не шкуру, а мышечный корсет! — сказала Гелата.

Глиняшки куда-то исчезли. Недавно их было семеро, а теперь всего двое или трое, да и те отходили бочком, имея на плоских лицах вежливое выражение линяющих с лекции студентов. Ирка протянула руку, помогая Багрову подняться.

— Прости! Я как-то не подумала, что ты — это ты! — сказала она.

Матвей потрогал лиловое пятно на ноге, возникшее от удара древком. Оно ещё не болело, но уже приобретало цвет. Знающему человеку это говорило о многом.

— А что ты подумала?

— Я ничего не думала. Я сражалась.

Хаара, которую Мефодий недавно дважды неплохо приложил черенком лопаты, рвалась выяснять отношения:

— Так не бьют! Понял, ты?

— Какая разница? Ты не можешь отрицать, что он тебя убил! — уточнила Фулона.

Отрицать этого Хаара не могла, но раздражалась. Проигрывать она ненавидела.

— Он убил меня неправильно! Схватил Бэтлу за щит и дёрнул вниз! Щитом — чужим щитом!!! — ударил меня по подъёму ноги! Меня, женщину! Дико больно, между прочим! Потом толкнул на меня Бэтлу и подло спрятался за её толстую спину!

— Так вот прямо и за толстую! Спасибо на добром слове! — сказала Бэтла.

— Себе скажи спасибо! Не могла же я ударить тебя копьём? Потом этот нахал толкнул на меня Ильгу. Что это за бой такой? По каким правилам? И тут этот ваш Буслаев подкатился под мой щит, ткнул меня палкой сомнительной стерильности и принялся вопить, что убил меня своей деревяшкой!

— Я не вопил. «Этот ваш Буслаев» напомнил тебе, что ты убита. И чтобы не тыкала мне в спину копьём, после того как тебя прибили! Я уже с другими сражаюсь, а тут трупы бегают и орут мне в уши, что я дегенерат! — возмутился Мефодий.

— Должен же кто-то сказать тебе правду!

— А кто мне древком по печени врезал? И Фулоне, кстати, тоже, хотя она на твоей стороне!

— Не переводи стрелки! Что за глупости такие говоришь? — прошипела Хаара и, опасливо оглянувшись на валькирию золотого копья, бочком отошла в гущу валькирий.

К Фулоне пробилась Гелата:

— У нас проблемы! Шестеро оруженосцев пропало!

Очень быстро пропавшие оруженосцы были обнаружены в неглубокой канавке. Все они были уложены аккуратным штабелем и связаны с удивительным умением и одновременно с экономией средств — всего-навсего брючными ремнями. Руки каждого были заведены за спину и надёжно примотаны к ногам соседа. Оруженосцы мычали и пытались избавиться от кляпов. Больше всего плевался брезгливый оруженосец Ильги, которому заткнули рот носками оруженосца Бэтлы.

— Кто это сделал? — спросила Фулона, после того как оруженосцев освободили.

— Глиняные чурбаки! — Алик потряс кулаком. — Они у меня из карманов всё повытряхивали! Я орал! Что, не слышно было? Неужели никто не заметил?

Мефодий предпочёл не озвучивать, что он-то как раз и видел. При резком обнаружении чего-либо возмутительного виновным обычно оказывается не тот, кто всё сделал, а тот, кто первым вякнул. Этот принцип он усвоил ещё на Большой Дмитровке, 13.

— Где они, эти глиняшки? — крикнула Фулона, отшвыривая учебное и материализуя своё истинное — закатным золотом пылающее — копьё.

Глиняшек стали искать, но их нигде не было. Лишь зоркая Дафна, когда закончила хохотать, углядела, как в дальнем кустарнике мелькнула и скрылась спина, имевшая цвет речного берега. Из кустарника кто-то быстро высунулся, махнул рукой и исчез уже окончательно. Выглянувший глиняшка — Дафна плова была поклясться, что не ошиблась, — тащил с собой боевой топор кого-то из оруженосцев и мангал Ламины.

— Глиняшки ушли. Думаю, больше не придут, — сказала Дафна.

— Куда они ушли? — недоверчиво спросила Фулона.

— Ну не знаю… куда-то! Думаю, где-нибудь устроятся и будут жить. Маскируются они отлично. Сомневаюсь, что их найдут. Стражи, может, но не люди.

Фулона задумчиво посмотрела на Дафну:

— Ты серьёзно?

— Ну да, — подтвердила Дафна, безуспешно поискав в себе некоторое количество серьёзности.

— Копья им не вредят. Пули, видимо, тоже. Сил в каждом — как в тракторе! Ну и сотворила ты их, светлая! А много в них магии? Долго они будут жить?

Дафна замотала головой, радуясь, что сможет сказать Фулоне что-то утешительное:

— Да нет! Не особенно долго! Два в восьмой степени — это же шестнадцать? Значит, всего шестнадцать лет!

Малара, стоявшая рядом, издала хрюкающий звук и затихла.

— Кто учил тебя математике, светлая? — ласково спросила она.

— Я болела, — торопливо ответила Дафна.

— Все пятнадцать веков проболела? — удивилась Фулона, много слышавшая об эдемском образовании.

— Откуда пятнадцать веков? — возмутилась Дафна. — Курс математики всего четыреста лет! А что такое?

— Да ничего, — мирно сказала валькирия золотого копья. — Уже ничего!

Собираясь продолжать учебные бои. Фулона поднесла к губам свисток, но тут её оруженосец, смотревший из-под козырька руки на освещённую солнцем реку, крикнул: «Эй! А это что?» — и сбежал с холма.

По реке плыли двенадцать деревянных гробов. Временами то один, то другой утыкался в берег, и его поворачивало течением. Даже Ирке с её новой должностью менагера некроотдела стало зябко на душе. Всё же она первой зашла в воду и, цепляя гробы рункой, стала подгонять их к берегу. Ей помогали оруженосец Бэтлы, Мефодий и Матвей Багров.

Крышки гробов были забиты гвоздями, отчего гробы не тонули, когда им случалось перевернуться. Переглянувшись с Фулоной. Багров открыл брошенным ему с берега ломиком один из гробов, на миг оцепенел и тотчас поспешно стал его закрывать.

— Ну, что там? — крикнула ему Бэтла.

— Ничего!

— Покажи!

Крышку подняли повторно. Внутри обнаружилась выполненная в полный рост восковая фигура Гелаты, вылепленная с необычайной тщательностью и столь же тщательно одетая. Казалось, это сама Гелата, но бледная и с руками, сложенными на животе, как у покойников. В следующем гробу оказалась Ламина. В третьем — Радулга. В следующих — Ильга и Хола.

Мастерство изготовителя фигур было изумительным. Им владела ненависть, доведённая своим накалом до чего-то похожего на любовь, но обратного ей. Не знай Ирка, что Бэтла, живая и невредимая, стоит рядом с ней, она вполне поверила бы, что та лежит в гробу.

— Очень трогательно! Теперь я хотя бы знаю, как буду выглядеть мёртвой! Остальные этого счастья, думаю, лишены! — через силу улыбаясь, сказала Гелата.

Валькирия воскрешающего колья была первой, кто смог шутить. Кроме того, Гелата продолжала гладить кота, решившего болтаться у неё на нагруднике до ближайшего четвергового дождика.

— Чур-чур! Дурной знак! Кто видит дерево постучать? — суеверно воскликнула Ильга и, не найдя поблизости дерева, принялась плевать через плечо прямо на стоявшего за ней оруженосца.

— Ерунда! Не делай этого! — поморщилась Дафна.

— Что — ерунда?

— Если бы существовали дурные приметы и если бы они действительно работали, мрак давно отправил бы всех суккубов рассыпать в кафешках соль или высвистывать деньги в метро! Вообрази! Соль, рассыпанная в десяти тысячах московских кафешек — и город с треском проваливается! Но раз этого не происходит — значит, и приметам нет смысла верить!

— Тебе хорошо говорить, светлая! Тебя-то в гробу нет! — едко сказала Радулга.

— Перестаньте! Не ссорьтесь! — Фулона перевернула свою куклу-двойника. Под куклой обнаружился узкий конверт, который валькирия, опасаясь нарваться на атакующую магию, вскрыла наконечником золотого копья.

— Вот оно! Место и время очередных Запретных боёв. И скоро: уже во вторник, — сказала она тихо.

— Где?

— Тут только координаты.

Алик достал планшет и стал смотреть по карте.

— Сургут. Точнее, окрестности Сургута ближе к Нефтеюганску. Кто-нибудь когда-нибудь летал в Сургут?

— Судя по самодовольному тону, ты летал, — сказала Ламина.

Алик покраснел:

— Когда зимой смотришь с самолёта, там повсюду круглые болотца, похожие на ледяные спирали. Их очень много. И между ними лес.

— Да, легко найти уединённое место! А вдруг его поменяют в последний момент? — предположила Хола.

— Не поменяют, — сказала Фулона.

— Почему? Обычно можно узнать только в последний момент! А сейчас? Из-за этого цирка с гробами, что ли, не поменяют?

— В этот раз Лигулу выгодно, чтобы бои состоялись. Он надеется покончить с валькириями. Поэтому потребность в конспирации отпала. Стражи мрака хорошо улавливают нюансы. Оттого и цирк с гробами, да, — объяснила Фулона.

Вернув куклу на место, она оттолкнула гроб от берега. Гроб выплыл на середину реки, покачался на волнах, решая, что ему делать дальше, и, развернувшись, несколько наискось поплыл по течению.

Глава 13
Сделка №2

Лживых слов не бывает. Есть слова, демонстрирующие видоизменённость или искажённость моего собственного сознания. Если я называю белое чёрным, то это свидетельствует лишь о том, что либо я по какой-то причине хочу, чтобы белое было чёрным, либо мне это выгодно, либо у меня испорченные глаза, либо я элементарно не различаю цветов.

Эссиорх

Когда у москвичей иссякает фантазия или они не желают напрягать извилины, они встречаются либо у памятника Пушкину, либо на «Чеховской». Именно там и пересеклись на следующий день два «мегабайта» — МБуслаев и МБагров.

Мегабайт Буслаев возвращался из университета после промежуточного зачёта по предмету, суть которого на всём факультете понимал один только его преподаватель.

Мегабайт Багров возвращался… а ниоткуда он не возвращался. Он с утра шатался по центру, где пытался гонять суккубов. Но, увы, суккубы совсем его не боялись, безошибочно улавливая слабость натуры и её падкость на женский пол. Они принимали вид то амурных девиц, то хохочущих студенток, то каких-то мопсов со стрекозиными крыльями, на которых без шизы и не посмотришь. Один из суккубов заставил Багрова долго гоняться за ним между гаражами. У суккуба были стройные девичьи ножки, узкая спина и длинные волосы. На бегу он верещал и, заламывая руки, призывал окружающих спасти его молодую жизнь. Багров, несущийся за ним с палашом, догадывался, что выглядит сейчас как Фредди Крюгер, настигающий очередную жертву. Когда же Матвей всё же загнал суккуба в тупик, суккуб повернулся, и Багров увидел старое бородатое лицо и сверкающие на переносице крошечные очочки, похожие на пенсне Берии.

От неожиданности Матвей застыл с занесённым палашом. Суккуб расхохотался и растаял, окутав Багрова облаком поддельных духо́в. На Матвея потом с ужасом оглядывались в метро, а одна девушка демонстративно перешла в другой вагон.

Последние полчаса, оставшиеся до встречи с Мефом, Багров стоял на краю тоннеля, где был сильный сквозняк и проветривал себя. На душе у него было суккубно. Матвей думал, что вот Ирка любит его, Багрова. Он, Багров, любит Ирку и себя. Будто не измена, но вполне себе такой любовный треугольник.

— Привет! — сказал Мефодий, возникая непонятно откуда. Он был очень стремителен и пластичен в движениях.

— Ты опоздал, — сказал Багров.

Мефодий не поленился дойти до платформы и посмотреть на часы:

— Ну ты прям как Фулона! Я опоздал на тридцать две секунды!

Багров снисходительно кивнул:

— Хорошо хоть, признаёшь сам факт опоздания! Hу, чего тебе было нужно?

Мефодий втянул носом воздух.

— Может, поднимемся в город? Не люблю метро… Тут запах какой-то! Меня сейчас вырвет!

Матвей быстро взглянул на него, однако лицо Буслаева не выражало ничего, кроме усталости от зачёта.

— А чем воняет то?

— Не знаю. Словно крыса сдохла, а кому-то было лень её хоронить, и он залил её мылом с ароматами.

— Умеешь создавать образы! Хвалю! — одобрил Багров, и они поднялись в город.

У турникетов крохотная контролёрша с упорством бульдога повисла на подвыпившем двухметровом строителе, который со словами «Да что ж ты свистишь всё время, милая ты моя?» легко подхватил её на руки и понёс к эскалатору. Молодая контролёрша от неожиданности забыла свистеть и, распахнув глаза, жадно смотрела сверху на открывшиеся ей горизонты.

— Так образовалась ещё одна российская семья! — сказал Буслаев. — Кстати, про метро! Интересно, Чехова пустили бы без проездного, перенеси мы его сюда на машине времени? «Вы что, ребята, это станция имени меня!» — «Топай, топай! Пушкин вот на «Пушкинской» по турникету ногой шарахнул — до сих пор в кутузке сидит!»

— Не смешно, — сказал Багров, стараясь держаться к Мефодию с подветренной стороны.

— Я смешу не тебя. Я смешу себя. Это и есть высший пилотаж юмора, когда одна и та же шутка вызывает у одних смех, а у других слёзы, — возразил Буслаев. — Вот наконец спокойное место! Расскажи мне про Джафа!

Багров, никак не ожидавший этой просьбы, вздрогнул. Это было настолько очевидно, что не утаилось от Мефодия:

— Ого! Кажется, моя вторая шутка удачнее первой! Ну, кто там кого вызвал на драку в песочнице? Надеюсь, ты не забыл, что лучшая лопатка — сапёрная?

— Откуда ты знаешь про Джафа?

— Я говорил с призраком.

— Идиот!

— Идти от кого? И куда? Не мог бы ты уточнить направление? И вообще, Багров, не лезь в Бутырку! Когда пьёшь перекись — закусывай ваткой! — терпеливо сказал Мефодий.

Они шли по бульвару, незаметно приближаясь к Новому Арбату. Их обогнал гнутый человечек на красном прокатном велосипеде. Услышав шуршание шин, Буслаев шагнул в сторону и тогда только увидел, что это Тухломон. Повернув голову на 180 градусов без ущерба для позвонков, комиссионер мило раскланялся и, заметив, что Мефодий тянется к рюкзаку, так приналёг на педали, что во все стороны брызнул мелкий гравий.

— Он за нами следит! — нервно сказал Багров.

— Нет, — возразил Мефодий. — Если бы следил, мы бы об этом никогда не узнали. Он мотает нам нервы. Или обоим сразу, или тому, у кого они лучше мотаются. И ещё непонятно, почему так близко от Варвары!

Тут Мефодий вспомнил странные слова Арея про Варвару и заспешил к переходу. Матвей едва успевал за ним. Он бежал, и его ужасно злило, что вот он, Багров, вынужден за кем-то следовать. Куда приятнее было бы, если бы следовали за ним!

Железная дверь с табличкой «Гормост» была закрыта. На ней даже белела пломба с печатью, но это мало что значило. Заклинание самосрастающейся бумажки — азы элементарной магии. Говорят, в детском саду на Лысой горе, чтобы дети сидели тихо, им дают чемодан с деньгами. Они рвут их пополам, а потом сращивают. Кто по ошибке срастит половинки двух разных бумажек, надевает колпак с надписью «Я у мамы альтернативная личность!» и убирает за всей группой игрушки, а также огнестрельное и холодное оружие.

Буслаев подёргал дверь, потом энергично постучал в неё кулаком и попинал ногой. Потом отошёл на шаг и толкнул дверь плечом.

— «Закрыто!» — догадался Штирлиц, — сказал Багров.

— Может, подождать?

Мефодий отошёл метров на пять и присел на перевёрнутый ящик рядом с продавцом билетов, упитанным субъектом с честной бородкой и глазами многократного плательщика алиментов.

— Это мой ящик! Я его сюда принёс! Так что попрошу! — глядя в сторону, сказал субъект.

— Давайте я у вас билет куплю! — предложил Буслаев.

— Пожалуйста! — мгновенно оживился владелец честной бороды. — Беспроигрышная лотерея! Можно выиграть квартиру в Москве, машину или дом на острове!

— А если не выиграю?

— Все проигрыши автоматически идут на благотворительные цели и, таким образом, являются выигрышами! Вам два билета или три?

— Один. Дайте выбрать… Можно и те тоже посмотреть?

— Да тут их штук шестьсот!

— Ничего, я не спешу.

С минуту порывшись в билетах, Мефодий выудил один билет и, положив его на колено, монеткой поскрёб фольгу. Посмотрел на свет, что получилось, и ещё немного поскрёб.

— Вот облом! Опять автомобиль! А я хотел дом на острове! — сказал он.

Субъект с бородкой одобрительно захохотал, поощряя шутку. Радуясь, что кому-то весело, Мефодий показал ему билет. Субъект мазнул по нему рассеянным взглядом, отвернулся, снова взглянул и схватил Буслаева за запястье.

— Только из моих рук! А то мало ли! Уроните ещё!

— Вы могли не так прочитать! — проблеяла бородка.

— Ну не так и не так. Дома прочитаю.

— Вы деньги не заплатили! Это ещё мой билет!

— Всё я заплатил. Мой друг видел!

— Да, но я не дал вам сдачи!

— А вот сдачи мне давать не надо! Я очень хрупкий! — сказал Мефодий.

Бородка отодвинулась и, окинув Буслаева понимающим взглядом, признала своё поражение. Бормоча: «Не верю! Хоть ящик отдай!» — субъект побежал по переходу.

— Я всё видел. Ты затёр ногтем слово «детский», — негромко сказал Багров.

— Не понял! — сказал Меф.

— Всё ты понял! Там было написано «детский автомобиль», а ты одно слово убрал.

— Не придирайся! Посмотри! — Буслаев коснулся его руки.

По ступенькам перехода деловито спускалась большая прихрамывающая собака. В зубах она держала курицу в пакете. Несмотря на курицу, вид у собаки был потерянный. Она подошла к двери «Гормост» и дважды царапнула её лапой. Спустя секунду дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы впустить собаку. Закрыться она уже не смогла. Меф вставил в щель ногу.

— Попался! Чего своим-то не открываешь? Помогай, Багров! — крикнул он, плечом отжимая дверь.

Матвей с Мефодием ворвались внутрь и… остановились. На них смотрел грустный мёрзнущий Корнелий, одетый в куртку Варвары. На плечи у него был накинут клетчатый плед, тоже принадлежащий Варваре. Джинсы у него были, безусловно, свои, но вот шерстяные безразмерные гольфы разного цвета, надетые поверх джинсов, тоже, безусловно, были не его. В руках Корнелий держал сотовый телефон Варвары, а на бедре у него висел один из двух её тесаков. Казалось, Корнелий пытался слиться с Варварой, прикоснуться к ней и потому надевал её вещи.

В переходе было холодно и сыро. Корнелий не включал обогреватель, ничего не делал, кажется даже не выходил наружу. Питался какой-то колбасой и кусками куриц, которые приносил ему Добряк.

— А Варвара?.. — зачем-то спросил Буслаев, уже смутно ощущая, что спрашивать об этом не стоит.

Его вопрос прорвал плотину. Корнелий разрыдался, и невысказанная смерть Варвары стала высказанной. На всех навалилась каменная плита общего горя, вот только каждый нёс свою часть плиты — и у кого-то она оказалась тяжелее. Мефодий не знал, что говорить, как вести себя, и ощущал в горле подозрительную сдавленность. Багров, оставшийся внешне спокойным, стоял у карты Москвы, зажигалкой подпаливал её края и тушил. Мефодий отобрал у нею зажигалку.

— Что ты делаешь целыми днями? — спросил он у Корнелия.

— Ничего. Хотя нет. Что-то делаю. Играю.

— Что? — осторожно спросил Меф, с подозрением глядя на разноцветные гольфы Корнелия.

— На флейте. Она теперь самая обычная — но разве в этом дело? Раньше я не понимал флейту. Она была для меня лишь источником маголодий, а теперь, кажется, начинаю постигать… Смешно! Ведь я даже и не страж уже! Был стражем — не понимал, а теперь вдруг музыка открылась мне… — слабо улыбаясь, сказал Корнелий и махнул рукой.

— Ты писал Троилу?

— Нет. Но Троил был здесь. Узнал всё сам.

— Троил был в переходе? — не поверил Мефодий.

— Вчера утром. Я не хотел ему открывать. Как и вам. Потом открыл, и мы разговаривали. Долго. Почти час, — грустным эхом отозвался Корнелий.

— О чём?

— Не могу сказать. Это личное. Взять меня в Эдем он не предлагал. Это невозможно, да я и отказался бы. Да и кем бы я был в Эдеме? Без крыльев? С флейтой, которая потеряла маголодии, но обрела музыку?

Простившись с Корнелием, Мефодий и Багров вышли из перехода. На ступеньках Меф остановился и присел на холодноватый мрамор. Нужно было всё состыковать, осмыслить, разобраться. Мефодий был оглушён, но оглушён как-то затуманено. Сознание его защищалось, как это было после смерти Арея. Человек очень кратковременен в горе, если это не застывшее, давнее страдание, похожее на хроническую болезнь. Даже сквозь слёзы, в самой искренней печали, человеку нередко и очень естественно хочется смеяться, есть, любоваться природой. Потом горе снова наваливается, человек плачет, маятник приходит в движение и… опять откачивается в спасающую, разгружающую сознание радость. Человек ужасается горя и, спасаясь от него, пугливо отбегает в область весёлого. Убежать! Не думать! Не потому ли многие поминки, такие горестные в первые минуты, очень скоро становятся чем-то вроде внепланового дня рождения?

Рядом с Мефодием сидела девушка и, болтая ногами, ела чипсы. Чем-то она была похожа на Варвару, в таких же тяжёлых ботинках, с независимым взглядом, но… другая. И только теперь, увидев эту совершенно постороннюю девушку, Мефодий ощутил, что такое была Варвара и что они потеряли…

Мефодий смотрел, как на колени девушке падают крошки чипсов с мельчайшими красными точками перца, и ему казалось, что всё вокруг картонное, ненастоящее, мелкое. Все волнуются не о том, не того боятся, не того хотят, не в том увязают.

«Нет, пока тебе самой не будет больно, ты не поймёшь. Так и будешь хрустеть чипсами! Никто ничего не поймёт, если его не разбудить болью. Без боли мы спим и никогда не проснёмся», — подумал он.

— Какие-то проблемы? — с вызовом спросила девушка, и её нога в ботинке качнулась грозно, как хвост недовольной кошки.

— Не сиди на холодном! Тебе ещё человечество приумножать, — сказал Меф и, спрыгнув с бортика, догнал Матвея. Они пошли к Большому Каменному мосту, а оттуда по набережной в сторону храма Софии.

— Варвары больше нет! — отозвался каким-то своим мыслям Багров.

— Варвара больше ЕСТЬ! — упрямо сказал Мефодий, вспоминая слова Арея.

В грязную, свинцового цвета реку были заброшены два спиннинга с колокольчиками. В глазах у усатого мужика, сидевшего на парапете, было не желание поймать, а надежда. Надежда не ошибается, и поэтому Мефодий не поверил Багрову, когда тот буркнул, что рыбы тут нет.

— Смотри… он теперь в её переходе живёт! Её куртки носит! Её собаку кормит! — сказал Буслаев.

— Ну, Добряк сам себя кормит, — возразил Матвей.

— Ты заметил? — спросил Меф. — У него глаза другие стали. Были щенячьи, на шесть там, по хлопку, аля-улю, а теперь хорошие глаза. Страдающие.

— Ерунда! Чего хорошего в страдании? — усомнился Багров.

Мефодий пожал плечами, и мысль развивать не стал. Он по опыту знал, что если во что-то веришь, а потом начинаешь эту веру объяснять, то быстро её теряешь. Твоё только то, о чём ты молчишь.

Внезапно Матвей схватил Буслаева за плечо и притиснул ею к стене дома:

— Смотри? Видишь?

На набережной, там, где некогда, смыкаясь тесным лабиринтом, уходили к Болотной площади доходные дома Бахрушина, шла стройка. За сетчатой оградой возился маленький жёлтый трактор. Мефодий внимательно оглядел его и даже, не исключая подвоха, переключился на истинное зрение, однако трактор так и остался трактором, ни в кого не превратившись.

— И чего такое? — спросил Буслаев.

— Не там ищешь. Выше, — прошептал Багров.

Мефодий послушно задрал голову. На стреле крана лежала тёмная фигура и вглядывалась во что-то происходящее в котловане. Буслаев сразу почувствовал, что это именно страж и именно из Тартара. В его фигуре была затаённая, спокойная угроза.

— Кто-то из Чёрной Дюжины, — сказал Меф.

— Откуда знаешь?

— Вон у него в руке шотел — оружие либо чайников, либо истинных профессионалов! Уж больно неудобные эти шотелы! — сказал Мефодий.

— Это гнутый серп, что ли?

— Не надо морщиться! Руку сбривает только так. А изгибом можно поражать противника, укрытого за щитом.

Между секциями ограды были бетонные блоки. Выглядывая из-за них, Буслаев высмотрел на строительной площадке ещё одного стража мрака. Этот второй стоял в глухой стене ещё не снесённого дома, примыкавшей к котловану. Когда-то бахрушинские корпуса, видимо, соединялись, и теперь странно было глядеть на двойную, явно межкомнатную дверь, выходившую на улицу на высоте пятого или шестого этажа. В этом-то проёме и стоял тёмный страж, в руке которого что-то блестело.

— А у этого что? — спросил Багров.

— Пока не узнаю́… Хотя… а, ну да! Тье! Черен с копьеобразным наконечником для противовеса! Заточенная гарда работает как кастет или топор. Ну что ещё? Клинок обоюдоострый… заострённый шип в верхней части!

— Опасная вещь!

— Опасна столовая ложка. Один конец — тычковый. Другой — ударно-дробящий. Ещё можно соли с перцем насыпать. Будет метательное оружие.

Багров усмехнулся:

— А если чихнуть на соль, то и бактериологическое. Интересно, что они тут забыли? Нас ждут?

— Вряд ли. Они вообще в другую сторону смотрят.

Длинная, на месте снесённых домов раскинувшаяся площадь была изрыта множеством котлованов, которые должны были стать фундаментами разных строений. Самый большой котлован находился с краю. Сюда, помнилось Мефу, когда-то свозили снег едва ли не со всего центра, и он громоздился чёрными глыбами чуть ли не до середины июня.

Что происходило в глубине котлована, ни Меф, ни Багров не видели, но наверняка что-то интересное, раз оба стража мрака смотрели туда. Мефодий огляделся, соображая, что делать.

— Иди за мной! — крикнул он Багрову и рванул по деревянному настилу, а оттуда на мост по выбитым каменным ступеням. Вдоль моста в три или четыре яруса тянулись строительные вагончики. Верхний был выше моста метра на два с половиной.

Дальше Мефодий повёл себя довольно странно. Вытащив нож, он деловито срезал холст со старой рекламой фестиваля военных оркестров. Подтягивая холст за собой, вскочил на ограждение моста и вскоре был уже на плоской крыше верхнего вагончика. Багров уже был там. Он лежал на животе и держал во рту указательный палец.

— Чего с рукой? — спросил Меф.

— Порезался. Там колючкой было обмотано, — сказал Багров виновато.

— Хватит свою кровь пить! Помоги! А то они нас сверху увидят! — велел Мефодий, расправляя холст и ужом забираясь под него.

— А так не увидят? Истинным-то зрением?

— Им сейчас не до нас. Рискнуть можно!

Мефодий подполз к краю крыши и, высунув голову, заглянул и котлован, который теперь оказался левее их новой точки обзора. На глинистом дне котлована суетились десятка полтора фигур. Большинство из них были комиссионерами, промышлявшими здесь же, в центре, в многочисленных офисах. Это угадывалось по строгим костюмам, белым рубашкам, галстукам и прочим элементам офисных доспехов. Между ними мелькали и несколько попугайно одетых суккубов. Они размахивали руками, спорили и взвизгивали так, что отдельные звуки слышны были даже на мосту. И комиссионеры, и суккубы находились в таком возбуждении, что не замечали ничего вокруг.

— Эйдосы делят! — со знанием дела сказал Меф. — Вообще-то за это полагается смертная казнь. Эйдосы надо отдавать Пуфсу, а не пилить в котловане.

— Но разве они не… — начал Багров.

— …не заныкивают каждый по отдельности? Заныкивают, конечно. Но тут же центр города! Тут вечно происходит что-нибудь интересное. Например, приезжает делегация мормонов. Или туристы. Или какая-нибудь секта разгонителей туч. Эти вообще покупаются на что угодно! Тогда на них, как на мамонтов, охотятся всей толпой. Ну а потом, разумеется, делят награбленные эйдосы!

Обсасывая ранку на пальце. Багров смотрел в котлован, где спор переходил уже в ссору. Один из суккубов оборвал свой визг на самой высокой ноте, бросился на длинного комиссионера, опрокинул его, ногами стиснул шею и быстро-быстро, как роющий землю суслик, принялся выдирать у него волосы. Это послужило поводом к началу общей драки.

Комиссионеров было раза в два больше, но они не обладали истеричной яростью суккубов. Пока комиссионеры пытались договориться, кому кого хватать, суккубы, вертясь юлой, плевались, бодались и царапались. Больше прочих свирепствовал огромного роста тощий суккуб в жилетке немыслимой раскраски, из которой торчали тонкие, точно вовсе лишённые суставов руки, украшенные множеством браслетов. Этими руками он хватал комиссионеров за галстуки, подтаскивал их друг к другу и туго стягивал морским узлом. А потом сноровисто принимался шустрить по карманам, отыскивая пластиковые коробочки из-под фотоплёнки, в которых комиссионеры обожали хранить эйдосы.

Стражи мрака, по-прежнему ни во что не вмешиваясь, спокойно наблюдали за вознёй в котловане. Багров ничего не понимал.

— Почему они не… — начал он. — Тут же эйдосы!

— Посмотри на небо! — подсказал Мефодий.

Над Москвой-рекой появились две точки — боевая двойка златокрылых, патрулировавшая центр. При приближении златокрылых страж, что лежал на стреле, ужом скользнул под неё. Другой на шаг отошёл в глубь обречённого на снос дома и затаился в тени.

Златокрылые не видели стражей, зато возня в котловане от них не укрылась. Держась против солнца, они атаковали дерущихся комиссионеров и суккубов. Движения златокрылых были стремительны и прекрасны. Боевая двойка казалась единым целым. Один держался чуть впереди, другой прикрывал его сверху. Крылья вытягивались в сияющую черту.

Атакующие маголодии следовали без разрыва. Ни осечки, ни ошибки — блестящая работа. Глина котлована плавилась от ударов быстрых молний. Дерущиеся не успели опомниться, а уже четверо комиссионеров были растоплены в пластилин, а от пары суккубов остались лишь подошвы с сильным запахом туалетного мыла. Выжившие метнулись в разные стороны, пытаясь телепортироваться, но оказалось, что возможность телепортаций блокирована одной из маголодий.

Удрать удалось лишь длинному суккубу в пёстрой жилетке, который, прыгая, как кузнечик, по головам комиссионеров, ухитрился покинуть котлован и мгновенно забился под строительный вагончик. Златокрылый послал ему вслед две маголодии, но, судя по разочарованному виду, с которым тот опустил флейту, ни одна из них цели не достигла.

— Ничего не понимаю! — пробормотал Мефодий, удивлённый, что ни один из стражей мрака не попытался пресечь истребление. Всё-таки суккубы и комиссионеры — имущество мрака.

Не догадываясь, сколько пластиковых контейнеров удалось умыкнуть пёстрожилеточному, златокрылые спустились в котлован и стали искать в расплавленном пластилине и цветастых тряпках с запахом духов припрятанные эйдосы.

Стражи мрака жадно наблюдали за ними. Тот, что, уцепившись руками, висел под стрелой, начал быстро ползти по-змеиному, торопясь оказаться над котлованом. Его напарник бесшумно отступил в глубь дома, но не затем, чтобы скрыться, а, как догадался Буслаев, чтобы дальше прыгнуть.

— Так вот почему! На живца ловили! — прошептал Мефодий.

Место для засады было выбрано грамотно. В узком котловане крылья и флейты не давали златокрылым преимуществ. Напротив, бойцы Чёрной Дюжины получали все возможные выгоды.

Нашаривая в рюкзаке спату, Мефодий хотел крикнуть стражам света, чтобы они уходили, но не успел. Один из златокрылых оглянулся, увидев упавшую на него тень и, коротко вскрикнув, выронил флейту, ткнувшуюся в глину мундштуком. Его спутник вскинул голову и, поняв, что выдохнуть маголодию не успевает, приготовился к защите.

Страж с шотелом, упавший после прыжка, вскочил на ноги. Серпообразным мечом он орудовал без провалов, внешне неспешно, но с пугающей целеустремлённостью. Шотел мелькал вокруг златокрылого, умело отбивавшегося флейтой с приткнутым штыком. Против тяжёлого меча флейта, конечно, не оружие. Это понимали оба стража — и мрака, и света. Меф видел, что златокрылый пытается разорвать дистанцию, но как раз этого тартарианец ему не давал. Ноги светлого скользили на глине котлована. Боец Чёрной Дюжины наращивал темп. Мечом он работал без ярости, точно и не рубился, а выполнял тренировочное упражнение.

Его лицо было как застывшая маска. Оно не изменилось, даже когда златокрылый сделал отчаянный выпад и штыком на флейте пропорол ему щёку. В открывшейся ране сверкнули зубы. Кровь у тёмных стражей выступает не так быстро, как у людей. Страж мрака провёл пальцем по ране, определяя её форму, и ухмыльнулся.

В следующий миг он восходящим ударом отсёк златокрылому кисть. Златокрылый отпрянул, зажимая рану здоровой рукой. Флейта, оставшаяся в отрубленной руке, сияла на глинистом скате котлована.

— Я теперь Гуинплен! Всегда буду улыбаться! — неспешно приближаясь к нему, сказал страж мрака. — Но ты не понял главного. Мне нужно было приблизиться к тебе на полшага. За это я и поплатился щекой!..

— Беги, Альм! Не смотри на него! Беги!

Второй златокрылый попытался выдохнуть маголодию, но мундштук его флейты был забит глиной. Боец Чёрной Дюжины с мечом тье бросился на него сзади и всадил клинок ему под лопатку. Но и мёртвый златокрылый спас своему другу жизнь.

Тартарианец с шотелом оглянулся. Это позволило раненому наклониться и уцелевшей рукой схватить флейту. Крылья всплеснули, оттолкнулись от воздуха и, задевая скользкие края ямы, отчаянным усилием вытолкнули его из котлована. Вслед ему устремились два метательных ножа, один из которых вонзился в предплечье, а другой выбил из крыла сияющее перо.

Плача от бессилия и боли, златокрылый сделал над котлованом крут и полетел за подмогой. Летел он медленно, с провалами. Второй тартарианец рывком вытащил из тела златокрылого свой клинок и потянулся, чтобы снять с его шеи золотые крылья. Казавшийся мёртвым страж света шевельнулся и, подняв руку, стиснул крылья в ладони.

— Отдай! — прошипел тартарианец.

— Сперва убей!

Зная, как стражи мрака отзываются на такие оригинальные просьбы, Буслаев, сорвавшись с места, спрыгнул в котлован. Его спата сияла.

— Давай за мной! — крикнул он Багрову.

Не позволяя себе испугаться, Матвей материализовал палаш и бросился вслед за Мефом. С прыжком он немного не рассчитал и спикировал не в сам котлован, а на землю над ним, больно ударившись пятками. Стиснув зубы, Матвей присел, давая телу справиться с болью. Буслаев уже бился внизу, петухом наскакивая сразу на двух стражей. Те, не готовые к нападению, пока отступали, выгадывая время.

Спата Мефа мелькала огненно и коротко. Страж с мечом тье пятился назад. Пожалуй, впервые в жизни Багров до конца понял, почему хорошая атака является одновременно и защитой. Всё же тартарианцы не были напуганы. Сражались цепко и с каждой секундой всё увереннее. Они уже постепенно растягивались, чтобы удобнее было атаковать Буслаева с двух сторон.

— А, ученик Арея! Узнаю посыл старика: не сражаюсь, а убиваю! А что ты скажешь на это?

Страж с шотелом гибко ушёл от выпада спаты и, обманув Мефодия боковым ударом в шею, атаковал его круговым ударом в ногу. Удар был такой силы, что отражать его спатой было бесполезно. Глиняный скат помешал Буслаеву подпрыгнуть. Больше интуитивно, чем продуманно, он бросился вперёд и, пробежав между тартарианцами, оказался на дне котлована. Там он остановился и, переводя дух, вытянул спату навстречу стражам мрака. На миг он усомнился, что сможет победить, — слишком давно не тренировался, и спата в его руке дрогнула. Тартарианцы уловили его неуверенность.

— Что? Против двоих никак? Дыхания не хватает? — насмешливо спросил страж с шотелом. — Давай один на один!

Было заметно, что бойцу Чёрной Дюжины хочется расправиться с Буслаевым самому. Одно дело убить ученика Арея в равном бою, а другое — разделить победу ещё с кем-то. Второй страж это тоже прекрасно понимал.

— Почему ты? Он мой!

— Нет, мой! — прорычал тартарианец с шотелом.

Вскинув голову, он с досадой углядел в небе две маленькие точки, а чуть поодаль от них третью, летящую с провалами.

— Этот проклятый златокрылый привёл подмогу! Ты даже добить его не смог! Уходим!

Зная, что боевая двойка златокрылых расстреляет их сверху маголодиями, против которых метательные ножи оружие слабое, тартарианцы помчались по осыпающемуся склону котлована. Когда они проносились мимо него, осмелевший Матвей атаковал пробегавшего мимо него стража палашом. Тот легко отбил его удар и гардой меча ткнул Матвея в челюсть. Багров упал на колени. Тартарианец приостановился, готовясь его добить.

Матвей осознал, что это конец, но ощутил скорее недоверие, чем ужас.

«Неужели я умру? Не может этого быть! Это же я!» — подумал он, подвисая в каком-то особенном, замедленном времени. Занесённый клинок медленно падал, приближаясь к нему.

— Не трогай его! Это добыча Джафа! Или хочешь иметь дело с Джафом? — предупреждающе крикнул второй страж.

Рука тартарианца отдёрнулась. Клинок скользнул по волосам Матвея, не тронув его головы. Страж мрака беззвучно метнулся к стене дома и растаял, не то телепортировавшись, не то пройдя сквозь покрытый грибком оштукатуренный кирпич.

Всего этого Мефодий не видел. Он склонился над раненым златокрылым, которого не успел добить страж мрака. Златокрылый открыл глаза. У него были тонкие пшеничные усики, а лет ему на вид было не больше двадцати двух тысяч. Как же должен был он стараться, чтобы в этом возрасте получить золотые крылья!

— Потерпи. Тебе помогут, — сказал Меф.

Златокрылый слабо покачал головой. Говорить он не мог. Его грудь вздрагивала, он кашлял кровью. Поймав руку Мефа, он разжал ему пальцы и что-то вложил в ладонь. Мефодий ощутил твёрдую ребристую поверхность и переходящее в жар тепло.

— Теперь… твои… — сквозь кровавый кашель различил он.

Златокрылый сделал попытку улыбнуться Мефу, но на губах у него уже лопались розовые пузыри. Чтобы не захлебнуться, страж попытался приподняться, мучительно закашлялся, повёл подбородком, и вдруг тело его разом опало. Пальцы, стискивающие руку Мефа поверх того непонятного жгущего предмета, разжались.

Сбежав в котлован, Багров схватил Мефодия за плечо:

— Идём отсюда! Или нам придётся объяснять златокрылым, как мы здесь оказались!

— Ну и что? Мы сражались с мраком!

Багров заглянул в котлован, где, медленно становясь прозрачным, таяло тело светлого стража. Белые крылья сливались с глиной.

— Никто не будет разбираться! Просто шарахнут маголодией, и всё! Да очнись ты! — крикнул Матвей, срывая Мефодия с места.

Притулившись под деревянным навесом, где прозрачными слезами капал умывальник, они дождались, пока новая двойка златокрылых скользнёт в котлован. Здесь же, под навесом, отвернувшись от Багрова, Мефодий впервые разжал пальцы.

На открытой ладони лежали золотые крылья. В том месте, где на них попала кровь прежнего владельца, они сияли так, что ученик Арея едва мог смотреть. Что-то капнуло со лба Мефодия, стремительно пробежав по коже, и крылья вспыхнули так же ярко, как там, где была кровь златокрылого. Проведя рукой по лбу, Буслаев обнаружил глубокую царапину.

«Странно, я же не ранен!» — подумал он и тотчас смутно вспомнил, что оцарапал лоб рукоятью спаты, когда отбивал атаки тартарианца.

— Что там у тебя? — кисло спросил Багров. У него ныла голова и опухала челюсть. Страж мрака не пожалел его, когда ударил в неё гардой.

Мефодий торопливо сжал пальцы:

— Ничего!.. Пошли!

На набережной он вскочил на каменный парапет Москвы-реки и, повиснув на руках, спрыгнул в прикованную цепью лодку. Лодка была вёсельная, на дне плескалась вода. Похоже, она использовалась техническими службами для покраски знаков речной навигации, потому что следы краски покрывали её повсюду, точно оспа.

Вслед за Мефом в ту же лодку обрушился Багров. Сделал он это довольно неуклюже, лодка закачалась, и они оба едва не оказались в воде.

Мефодий справился с замком и, взявшись за вёсла, оттолкнулся от набережной. По центру реки, грохоча музыкой, цепочками плыли остеклённые рестораны. На открытых верхних палубах стояли барышни в шарфиках, с бокалами в руках и томно смотрели на воду. Течение быстро несло их. Золотые крылья лежали у Мефа в нагрудном кармане. Он ощущал их настойчивое пульсирующее тепло.

— Как мне найти Джафа? — спросил Мефодий, возвращаясь к прерванному разговору.

Лицо Багрова вскипело досадой. Джаф был последним, о ком ему хотелось вспоминать. Особенно теперь, когда ему сохранил жизнь тот, кто сам, оказывается, побаивался Джафа. Что же такое этот страж с лицом молодого льва, что его опасаются даже тартарианцы?

— Так ты поможешь мне найти Джафа? — повторил Меф.

Багров свесил с лодки руку. Ладонью зачерпнул воду. Речная вода пахла водорослями и нефтью. Мефодий ждал. Когда мужчина, подобный Багрову, даёт задний ход, он не делает это сразу. Ему важно сохранить хорошую мину при плохой игре, показать, как сильно он презирает свет и мрак, а вместе с ними и своего собеседника. Детский сад, ясельная группа, как сказала бы Дафна.

— Тебе не понравится этот способ, — сказал Матвей после долгой паузы.

Воду, что ли, с костями пить? — подозрительно спросил Мефодий.

Багров быстро взглянул на него:

— Не совсем. Переночуй… э-э… на могиле человека, у которого имя, фамилия и отчество начинаются с одной буквы, потом постучи по чему-нибудь деревянному и трижды произнеси его имя.

— Чьё имя? Человека в могиле?

— Ну и фантазии у тебя! Нет, Джафа.

— Глупый какой-то способ.

— Есть немного, — согласился Багров. — Но ничего не могу поделать!.. Так ты что, хочешь вызвать Джафа?

— Да нет, — невинно сказал Мефодий. — С чего ты решил? Хочу попросить его поставить мне лайк в социальной сети!

Матвея внезапно охватила исключительная досада на Буслаева. На самом деле, если разобраться, это была досада на самого себя, потому что, рассказав Мефу, как найти Джафа, он испытал облегчение. Надежду, что, может, и не будет никакого боя.

— Нет! — сказал Багров с пафосом. — Я буду биться и с Джафом, и с тобой! А с тобой прямо сейчас! Греби к берегу, трус! И не думай отвертеться!

Вытянув руку, он приставил палаш к горлу Мефа, заставляя его вздёрнуть подбородок. Тот скосил на клинок глаза и миролюбиво спросил:

— Опять завоз?

— Ты что, оглох? Здесь и сейчас! Работай вёслами!

— Как скажет белый господин! — послушно отозвался Буслаев.

Он взялся за вёсла, оглянулся и стал с силой грести к плавучему ресторану. Скорость ресторана была выше, но Мефодий подгребал к нему наискось. Их швыряло на волнах. Багров вцепился в борта.

— Ты что, больной? Что ты творишь?! — завопил он.

Догнав ресторан, Мефодий бросил весла и повис на блестящих поручнях палубы, заставив отшатнуться двух барышень. Лодка качалась.

— Счастливо! Не скучай! — крикнул Меф.

— Обезьяна! И шутки обезьяньи! — Матвей кашлял и размахивал палашом, прыгая в клубах дизельного дыма. Следующий из плавучих ресторанов сердито ревел корабельной сиреной. Хлипкая лодочка была у него по курсу.

Опомнившись, Багров бросился было пересаживаться на весла, но с досадой махнул рукой и телепортировался.

Гламурные барышни с напряжёнными от думательных усилий лобиками пугливо смотрели, как пустая лодка, попав под близкую волну, зачерпнула воду и перевернулась. Потом с таким же ужасом уставились на Мефа.

— Это не ограбление? Сумочку не отдавать? — робко спросила та барышня, что была повыше и потоньше. Буслаев подумал, что каждая женщина втайне мечтает встретиться с пиратом.

— Пока не стоит. О сумочке будет сообщено дополнительно.

К нему уже бежали. Сунув спату под мышку, он протиснулся в тесную дверку теплоходного туалета. Когда полчаса спустя, после долгого стука, для отваги прихватив с собой охранявшего пристань полицейского, метрдотель отомкнул дверь своим ключом, в кабинке никого не было. Лишь на бачке чернела надпись маркером:

— Rideamus![2]

Мефодий ещё не забыл латынь.

* * *

Из плавучего ресторана Мефодий перенёсся прямиком на старое московское кладбище. Долго бродил между могилами, отыскивая плиту, на которой имя, отчество и фамилия начинались бы с одной буквы. Наконец подходящая плита нашлась — в кустарнике. Правда, буквы почти стёрлись:

«Борис Брониславович Б…»

Меф мысленно попросил у лежащих под ним костей прощения и осторожно прилёг.

Было холодно. Он спрятал руки в рукава свитера. Заснуть не удавалось. Мефодий лежал и смотрел в темнеющее небо. Первой вспыхнула, как всегда, Венера. Она висела в небе огромная, как сигнальная ракета. Мефодий думал о Дафне, об Арее, о матери с отцом. Мысли были скользящие, транзитные — такие же, как проносящиеся по небу сизые обрывистые тучи.

В кармане у Мефа дважды вздрогнул, точно постучал, телефон. Уверенный, что это Дафна или, скорее всего, мать, обожавшая трижды в день без вопросительного знака спрашивать «Как дела, мой любимый сын». Мефодий посмотрел на экран.

Номер, с которого пришло сообщение, был Буслаеву неизвестен. Чуть нахмурившись, он нажал на «открыть». Поползли чёрные строчки:

Гладя мёртвых ежей на обочинах тёмных дорог,

Я глотаю пространство зрачками загубленных псов

И щекой листопада припадаю к началу основ.

Заставляю в тоске своё мёрзлое сердце стучать

И хочу растопить этот чёрный слежавшийся лёд!

И всё. Никакой подписи.

После короткого колебания Мефодий перезвонил по номеру, с которого пришло сообщение. Долго не соединялось, затем роботизированный голос сообщил:

«Пожалуйста, перезвоните позднее! Номер заблокирован. Владелец телефонной компании застрелился. Абонент умер!»

Буслаев усмехнулся. Теперь он знал, от кого пришло сообщение.

Он представил, как где-то далеко по обочине пыльной автодороги, ведущей на восток, бредут уставшие Шилов, Прасковья и Зигя. В попутки их не сажают. Напротив, едва взглянув на широкую спину Зиги и на огромную чёрную птицу на плече у Шилова, водители неосознанно увеличивают скорость. Прасковья присаживается на корточки около ежей и собак, погибших под колёсами, и долго смотрит на них. Зигя скулит и жалобно шмыгает носом, а хладнокровный Шилов кормит мёртвыми кошками своего грифа. И опять они бредут по обочине бесконечной, уходящей в горизонт дороги.

Мефодий спрятал телефон. Почувствовав, что окончательно замёрз, он встал и, чтобы хоть немного согреться, стал ходить вокруг могилы. Хочешь не хочешь, а на кладбище надо пробыть до утра.

Ветер разогнал тучи. На плиту упал лунный свет, заливший стёршиеся буквы и точно наполнивший их изнутри. Фамилия у Бориса Брониславовича Б. была «Буслаев».

Мефу стало жутковато. Любят ребятки подпитывать суеверия! Он отжался сто раз, согревшись немного, прилёг на плиту и закрыл глаза.

Глава 14
Четыре дамы

— Предположим, что я тебя умнее. Но если я вслух скажу, что я тебя умнее, то буду тебя глупее. Причём ощутимо глупее. Понял?

— Неа.

— Ну так абсолютно во всём! Если какой-то человек выше другого духом, но подумает на секунду, что выше его духом (только подумает! до слов даже не дойдёт!), то станет ниже его духом. И жизнь ему быстро докажет, что так оно и есть.

Разговор Мефа и Эссиорха

Эссиорх сидел у детской кроватки и крутил в пальцах верёвочку. Улита давно обнаружила у хранителя Прозрачных Сфер это замечательное качество. Он был самодостаточен и умел занимать себя сам. Обычно нуждающиеся в развлечениях люди от однообразия начинают маяться, шататься, скулить. Особенно, когда они настроились куда-то идти, а надо ждать.

Эссиорх же умел спокойно рисовать, или вырезать что-то, или читать, или, как сейчас, играть с верёвочкой, завязывая головоломные узлы. Узлы эти казались смертоубийственными, но развязывались легчайшим подёргиванием. Прямо как человеческая жизнь: всё кажется безумно спутанным, страшным, непоправимым, а всего-то и надо, что понять простейшую вещь — что и куда потянуть.

В отличие от Эссиорха, Улита не умела сидеть тихо. Ей вечно требовалось куда-то нестись, что-то ронять, покупать, устраивать, готовить. Или, на худой конец, выяснять отношения. Вот и сейчас ей захотелось немного порасставлять точки над i.

— А если бы мне отрезало руки и ноги, а всё остальное выварило в кислоте, ты бы меня тоже любил? — спросила она.

— Да, — мирно сказал Эссиорх. — Но лучше не экспериментируй!

Улита задумалась и сделала из всего этого чисто женский вывод:

— То есть тебе что, вообще плевать, как я выгляжу? А для кого мне тогда хорошо выглядеть?

Эссиорх с великолепным хладнокровием уклонился от ответа на этот вопрос. Сунув верёвочку в карман, он вышел в коридор.

— У меня одно дело! Я скоро вернусь! — сказал он.

— Ты куда? Пожалуйста, не уходи! — испуганно крикнула Улита, выскакивая за ним.

Она стояла в коридоре, прижимая к груди ребёнка. Несмотря на то что Люминисценцию Эссиорховичу не было ещё недели, на него едва налезали ползунки для девятимесячных. В руках Люля (он же Люль, он же Люленций) держал пельмень, который украл у мамы из тарелки. Не зная толком, что с ним делать, он выдавливал из него фарш.

— Я быстро! — сказал Эссиорх. — Мне только свидетельство о рождении получить.

— Ты же уже что-то получал?

— Я получал свиток света. Но по нему детское питание не выписывают… Потом хочу заехать к Корнелию! Но тоже быстро!

Улита сердито отвернулась, и Эссиорх сумел поцеловать её только в затылок. Зато Люминисценций Эссиорхович был поцелован в живот так бурно, что исторг некоторое количество отвороженного молока.

— Знаешь, какой-то он неодухотворённый! С виду натуральная котлета! Подбородок красный, глаз почти не видно — одни щёки. Букв не знает, интересуется только едой! — сказал Эссиорх обеспокоенно.

Улита пожелала ему посмотреть на себя, прежде чем крошить батон на сына, и, являя немилость, ушла на кухню. Там она сунула Люлю в переносную кроватку, положила на стол два артефактных метательных ножа и принялась смотреть в окно, как Эссиорх заводит мотоцикл. В результате всех манипуляций мотоцикл окутался бензиновым дымом, загрохотал и умчался.

«Почему я ему не сказала? Ну почему? Теперь вот буду бояться каждого шороха!» — с тоской подумала бывшая ведьма.

Внезапно Люля издал странный звук. Улита повернулась и увидела, что младенец по-турецки сидит в кроватке и гоняет в губах «Астру» без фильтра.

— Мать, ты того… зажигалка есть? — спросил он.

Улита закричала, схватилась на сердце и тут же поняла, что это Тухломон, коварно облачившийся в такие же, как у Люли, ползунки. Сам же Люля находится в руках у стоявшего рядом с кроваткой Джафа, который, подняв его на уровень своего лица, деловито разглядывает в груди ребёнка эйдос.

Разъярённая мать похожа на тигрицу. Улита рванулась к Джафу. Тухломон сунулся было наперерез, но ударом кулака «Астра» была вмята в его пластилиновую голову. Улита схватила со стола метательные ножи.

— А ну отпусти! Ты к нам не подойдёшь! Страж мрака погибает от простого прикосновения этих клинков! — крикнула она Джафу.

Молодой страж переживательно зацокал языком. Перебросив Люля в левую руку, правой он ловко выхватил у Улиты один из ножей и, точно пробуя на вкус, лизнул его лезвие.

— Грозный весшчщ! Позволь спросить: на Лысой горе приобретала? — узнал он.

Улита отбросила бесполезные ножи и выхватила из кармана бутылочку с широким горлышком.

— Ну это-то не с Лысой горы! Вода из пещерного источника Эсгарда Пятого! Прожигает стражей насквозь! — предупредила она.

— Ну-ка, дай-ка я прожгусь! Люблю это дело! — вызвался Джаф.

Отобрав у Улиты пузырёк, он отпил половину и причмокнул от наслаждения.

— И правда, водичка Эсгарда! Только не Пятого, а не помню какого! Надо же! Я запустил эту легенду в Средние века — и до сих пор ей верят! — умилился он. — Тухломон, прожигаться будешь? Эх, бро, хорошо пошло!

Прожигаться Тухломон согласился, но к Джафу пробирался трусливо, вдоль стеночки. Опасался Улиты. «Астра» без фильтра всё ещё торчала у него слева от носа, вмятая могучим кулаком.

Заметив, что Улите не нравится, что ребёнок у него в руках, Джаф шагнул к ней и торжественно вручил малыша. Перед этим он слегка пощекотал его, заставив засмеяться. Удивлённая Улита застыла.

— Прекрасное дитя! — похвалил Джаф. — Какой умный взгляд! Какое богатырство! А отцы ещё чем-то недовольны! Котлета ему, видите ли!

— Ты что, подслушивал? — поинтересовалась Улита, прижимая к себе Люлю.

— Ни в коем случае. Просто случайно проходил мимо и не успел зажать уши!.. Осторожно! У тебя за спиной псих с ножом! — внезапно предупредил Джаф.

— Что, правда? — недоверчиво спросила Улита.

— Это правда на десять процентов! На самом деле не псих с ножом, а Тухломон с табуретом! И уже не за спиной…

Не выпуская ребёнка, бывшая ведьма метнулась в сторону. Тухломон, несущийся на неё с занесённым табуретом, не сумел затормозить и вылетел в окно в дожде осколков.

— Я хотел отомсти-и-и-ить! Мне нос два часа вправля-а-ать! — донеслось снизу.

Джаф гибко прошёл по кухне и присел на подоконник. Улите снова стало страшно от вкрадчивых, кошачьих движений стража мрака.

— Я тебе не помешал? Ты опять не успела поесть, бедная моя мамочка! — заботливо сказал он.

— В том-то и беда, что поесть я всегда успеваю! — буркнула Улита.

Молодой страж засмеялся. Лучше бы он этого не делал. Если смех — зеркало души, то зеркало Джафа было давно разбито. В руках у него появились четыре карты.

— Ну что, продолжим? В прошлый раз мы не закончили. Итак, пиковая дама — любовь. Все мужчины будут у твоих ног!

— Мне никто не нужен. Только Эссиорх!

— Ну и прекрасно! Но всё же согласись: одно дело знать, что тебе никто не нужен, кроме Эссиорха, а совсем другое — знать, что ты сама никому не нужна, кроме Эссиорха… Философ я, однако, а? Червонная дама — красота. Трефовая — сказочная фигура. И бубновая, извини за печальное напоминание, — ваши с сыном эйдосы!

— Нет! — крикнула Улита быстро. — Только мой эйдос! Только мой!

Джаф скривился. На весах мрака эйдос Улиты был тускловатым, легко меркнущим эйдосом перековавшейся ведьмы. Эйдос же младенца заставил бы трястись пальцы самого Лигула.

— Вероятность проигрыша всего двадцать пять процентов! В обычной дуэли с равным было бы пятьдесят на пятьдесят! А ведь у тебя были дуэли на взаимное уничтожение, я знаю!

— Только мой эйдос! — повторила Улита.

Джаф отвесил ей быструю, почти кошачью пощёчину, от которой голова Улиты мотнулась, а на глазах выступили слёзы:

— Ты… ты… меня ударил!

— Разве я? — удивился страж. — Давай, девочка, решайся! Ты всё можешь! Ты самая красивая, стройная, любимая! Ничего не бойся!

Одинаковые рубашки мелькали перед Улитой, не думая больше ни о чём, желая только, чтобы всё скорее закончилось, ведьма протянула руку и схватила дальнюю карту. На какой-то миг ей показалось, что она схватила одну, но в руке у неё оказалась другая, и додумать эту мысль не успела.

— Выбор сделан! Бубновая! Эйдос твоего сына мой! — воскликнул Джаф, прежде чем Улита перевернула карту.

Улита знала, что так оно и есть. Всё потеряно. Ощущая в груди сосущую дыру, она безнадёжно перевернула карту, взглянула на неё и… вскрикнула, как птица. Её обожгли чьи-то огненные, живые глаза, на карте метнулось что-то алое, стремительное — метнулось и сразу пропало.

— Не бубновая! — крикнула Улита.

— Как не бубновая? — недоверчиво переспросил Джаф.

— Тут вообще ничего нет!

— А ну дай! Дай, тебе говорят!

Ощерившись, Джаф вырвал у Улиты карту. Он был в такой ярости, что ногтем содрал ей кожу на пальце. Через плечо стража Улита разглядела на карте узкую, рисунком намеченную площадку, а сразу за ней — бездну. Совсем недавно бубновая дама ещё была здесь, а теперь… теперь её не было.

— Психопатка! — прошипел Джаф. — Разве ей плохо было у меня? Прыгнуть в Тартар — это опуститься в ещё большие его глубины! А вы, все трое, — молчать! Тоже сигайте, если хотите, за своей подружкой! Ну! Я вас не держу!

Пиковая, червонная и трефовая дамы трусливо заметались на своих узких площадочках, стараясь держаться как можно дальше от края.

Улита с ужасом смотрела на Джафа, вместе с ребёнком пятясь к дверям. Спохватившись, что выдал себя, страж натянул на лицо вежливую маску. Но держалась она плохо. Дикая злоба лезла из всех уголков.

Всё равно ты проиграла! Ты вытащила бубновую! Остальные три — все здесь! Значит, бубновая! Тебе не отвертеться!

Дверь за спиной бывшей ведьмы захлопнулась. Быстрая, как змея, рука Джафа легко миновала Улиту, изогнулась, как никогда не смогла бы изогнуться рука живого человека, и попыталась скользнуть в грудь ребёнку. И — ничего у неё не получилось. Улита услышала короткий яростный крик, какой бывает, когда кожу обдаёт раскалённым паром.

Пытаясь нашарить дверную ручку, Улита задела выключатель. Вспыхнул свет. Джаф метнулся к стене, спиной закрывая свою страшную, уродливую тень, которая, не желая сидеть тихо, прорывалась за контуры его спины.

— Всё равно заберу! Мрак признает эту сделку законной! — зашипел он. — Ты вытащила бубновую даму!

— Я вытащила картонный прямоугольник, — упрямо повторила Улита.

— Мне безразлично! Произноси слова отречения, или я убью вас! Hу!

Что-то трижды стукнуло, точно колотушкой по дереву, Джаф гневно дёрнулся.

— Опять я кому-то нужен! И отказать не имею права!.. — процедил он сквозь зубы. — Тухломон! Где этот идиот? Никуда её не выпускай! Я скоро!

Из стены важно вышагнул Тухломон. Недавно выпавший в окно комиссионер был облачён в строгий чёрный мундир. На переносице поблёскивало пенсне. В руках он держал некую громоздкую конструкцию, густо смазанную ружейным маслом.

Джаф махнул ему рукой и скрылся. Тухломон кисло поглядел на Улиту и, прицелившись в неё, предупредил:

— Надеюсь, ты понимаешь, ведьма, что всё серьёзно? Никаких фокусов! Пулемёт не пластилиновый, боевой!

— Это не пулемёт! — сказала Улита, вытирая пот с красного лица.

— Почему не пулемёт? — напрягся Тухломон.

— Он только похож на пулемёт. Это «FG 42» — винтовка парашютистов вермахта. Из-за чрезмерной мощности патронов быстро выходит из строя. Американцы после войны сплагиатили с неё свой пулемёт «М 60», вот ты и обознался, бедненький. Но у тебя именно винтовка! Ты хоть знаешь, где предохранитель?

Это Тухломон, к сожалению, знал.

— Не двигайся! Пули не только серебряные, но и разрывные, с рунной насечкой! Про ребёнка не знаю, но ведьму ухлопать точно можно! — предупредил он, вскидывая винтовку к плечу.

Ведьма с любопытством заглянула в чёрный зрак дула, где жила уготованная ей пуля.

— Привет, милый! Ты, как всегда, вовремя! А мы тут плюшками балуемся! — проворковала она.

— Это ты кому? — настороженно спросил Тухломон.

— Да уж не тебе, гадик пластилиновый! Эссиорх пришёл, муж мой!

Тухломон ехидно закивал, изображая, как страшно он напутан.

— А больше никто не пришёл? — поинтересовался он. — Что-то я не слышал мотоцикла!

— Больше никто, — вежливо сказала Улита. — Пожалуйста, милый! Только не табуреткой! Мы ещё не выплатили кредит!

Тухломон несколько мгновений подумал и недоверчиво обернулся. В следующий миг могучая, резкая, гневная сила подхватила его и размазала по стене. Эссиорх и правда пришёл.

Размазанный по стене, Тухломоша пискнул и, плоский, как вырезанный из бумаги силуэт, попытался стечь на пол. Эссиорх схватил его и снова швырнул на стену. Тухломоша не растерялся и, прилипнув к стене, быстро переполз на потолок. Эссиорх подпрыгивал, пытаясь его стащить, но Тухломон не отдирался, прилипнув к потолку, как жвачка. Телепортироваться он не пытался, потому что знал, что всё заблокировано.

— Вам не стыдно? Нечестно бить маленьких и слабеньких! — пожаловался он.

Эссиорх снова подпрыгнул, но не дотянулся.

— Ещё как честно! — сказал он и снова безуспешно прыгнул. — Не представляешь, сколько подлостей творят маленькие и слабенькие! Гитлер, Гёббельс, Наполеон… Будь они большие и сильные — крушили бы челюсти в пивнушке!

Улита попыталась вскочить на табурет, чтобы всё-таки отодрать комиссионера от потолка, но сделала это так резко, что ножки табурета подломились, и она, охнув, обрушилась на пол.

— Больно? Вавы нет? — участливо спросил Тухломон.

Не тратя времени даром, он ухитрился раскататься по потолку таким тонким слоем, что подцепить его нельзя было даже ногтями. Тухломон торжествовал, готовясь бесконечно болтать и сюсюкать, но он не учёл, на что способна разгневанная женщина. Кривясь от боли и держась рукой за бок, Улита тяжело поднялась, взяла газету, скомкала её, подожгла от газовой конфорки и, вскинув руку, принялась выжигать Тухломона с потолка.

Слишком поздно он сообразил, что, раскатавшись чрезмерно тонко, сделал себя уязвимым для огня. Пламя охватило комиссионера, стремительно распространяясь от центра в противоположные стороны. С потолка закапал расплавленный пластилин. Капли превращались в червячков, которые расползались в разные стороны, оставляя на плитке липкий след.

Улита и Эссиорх прыгали по кухне, давя их. Эссиорх делал это, проворачиваясь на пятке, а Улита колотила их сорванной с ноги тапкой. Наконец от Тухломона остался единственный червячок Он сложился в крошечного, почти неразличимого человечка со смазанными чертами лица, голого и лишённого пола. Человечек замахал руками, не то в гневе, не то в крайней степени глумления пропищал нечто негодующее, присел и опрометью метнулся за батарею, спасаясь от прыгнувшей к нему Улиты.

Ведьма сгоряча рванула батарею, но та держалась крепко. Улита отступила, тяжело дыша. На пол упало нечто, до того прилипавшее к потолку. Эссиорх наклонился и, подняв контейнер от фотоплёнки, заглянул в него.

— И ведь это далеко не всё! Наверняка у него по тайникам много чего распихано! — сказал он с сожалением.

— Мы его убили? Или нет? — спросила Улита, вновь пытаясь трясти батарею.

Хранитель, подумав, покачал головой:

— Не убили. Но он впал в ничтожество, почти стёрт. Ты видела его лицо? На нём нет выражения, только буравчики глаз и едва намеченный рот.

— Он снова соберётся!

— Будет пытаться, но на это, возможно, уйдут месяцы. У комиссионеров разум пропорционален объёму.

Эссиорх лёг животом на пол и, насколько было возможно, заглянул за батарею. Там, куда уходила труба отопления, темнела узкая щель. Туда и просочился пластилиновый человечек.

— Где он? Что теперь будет? — спросила Улита.

Эссиорх встал, спокойно отряхивая колени и ладони

— А ничего не будет.

— Совсем ничего?

— Где-то по бесконечным трубам Москвы, в канализационных колодцах, лифтовых шахтах, мусопроводах, воздуховодах будет скитаться мелкое, безликое, лишённое разума зло, заглядывать в квартиры, пробираться в сны. Трогать сердце пластилиновыми лапками, умолять пожалеть себя, раздувать ненависть, вползать в трещины обид, требовать предательства, провисающей вялости… День и ночь будет ползать! И ещё важно: Тухломон теперь почти не имеет личности, он будет маскироваться под самого человека, под его собственные желания, подмешиваться к его собственному «Я».

— Страшно! — тихо сказала Улита.

— Страшно, — согласился Эссиорх. — Но что ж сделаешь, если мы его не додавили?

Прижимая к себе ребёнка, Улита шагнула к Эссиорху. Он обнял их обоих.

— А Джаф? — спросила она, дрожа. — Он же вернётся! Ему нужен мой эйдос и эйдос Люля! Слышишь, я почти обещала их ему!

Она сознавалась с трудом, с усилием, ожидала от Эссиорха любой реакции, но он неожиданно улыбнулся и сухой, жёсткой от турника ладонью провёл по её влажному лбу.

— Ты когда-нибудь слышала фразу: «Всё, что я должен, я прощаю»?

— Ну да… Это моя фраза!

— Не думаю, что она чья-то. Она общая. Но она же и наш ответ Джафу… В общем, не заморачивайся и просто тянись к свету. Просто — как цветок к солнцу!

— Но Джаф сказал, что…

— Какая нам разница, что сказал Джаф? Чего он подумал? Что хочет? О чём мечтает? Мрак всегда и во всём прав.

— Что? — не поверила Улита.

— Ну да! Логика мрака безупречна! Кто слушает мрак, для того он всегда и во всём путеводитель. На самом деле мрак — это нарыв на пустоте. Ведь и Джаф когда-то летал, я думаю, а теперь крылья его высохли и он стал тем, что он есть… Но довольно о Джафе!

Эссиорх легонько отстранил Улиту, взял её щёки в ладони и легонько дохнул на глаза. Она ощутила тепло его дыхания, и странный покой, которого она не знала прежде, заполнил всё её существо.

— Вот и всё! Теперь ты просто посмотришь на Джафа, если он заявится, и он сразу уйдёт…

— Почему?

— Потому что… Просто поверь мне! Он поймёт, что ты не его и Люль не его, и уйдёт. Мрак может заполнить тебя, только пока в тебе есть какая-то трещина, тёмный закуток, что-то, куда смогла бы спрятаться тень… В Люле этого нет, а теперь — на какое-то время! — и в тебе не будет!

Глава 15
Не стучи по дереву!

Умный человек определяет место для каждого из своих желаний, затем исполняет их по порядку. Наша жадность часто нарушает этот порядок и заставляет преследовать одновременно такое множество целей, что в погоне за пустяками мы упускаем главное.

Ларошфуко, французский писатель и философ

Буслаев рывком сел на надгробии. Он проснулся оттого, что кто-то его нюхал. «Кто-то» оказался собакой. Молодой и тощей. Собака смотрела на Мефа и на всякий случай рычала, показывая, какая она страшная. На ней был ошейник из парашютной стропы, демонстрирующий её «чейность», — но общий вид собаки не обманывал. Если она и принадлежала кому-то, то — всему кладбищу.

— Ну и кто кого боится? — уточнил Мефодий.

Осознав парадокс, собака попятилась и ушла. Ничего съедобного у Буслаева не было: это она унюхала ещё раньше.

Мефодий встал. При дыхании изо рта вырвалось белое облачко. Спина затекла. В носу и горле ощущалась простуда. Болеть Мефу было никак нельзя, и он волевым усилием повысил температуру крови до 41 градуса, с наслаждением представляя, как кипятятся микробы. Правда, от такой температуры Буслаев едва мог стоять на ногах и опять присел на надгробие. Ноги были ватные. Зрение расплывалось. Казалось, что прилипший жёлтый лист пляшет на мраморе.

Немного выждав, Мефодий постепенно понизил температуру до нормальной и прислушался к самочувствию. Горло и нос уже не болели, хотя не исключено, что они просто испугались и затаились, опасаясь, что хозяин решится на новые эксперименты. Мефодий вспомнил, как в подростковом возрасте, злясь на свою лень, заставлял себя делать тысячу приседаний. Или поднимался в четыре утра по будильнику и отправлялся на улицу выбросить в дальний мусорный бак горелую спичку.

Вспомнив, что заставило его заночевать на кладбище, Буслаев подошёл к ближайшему дереву и трижды постучал по нему.

— Джаф! Джаф! Джаф! — произнёс он скороговоркой.

Ничего не произошло. Ни вспышки света, ни звука. Меф решил постучать ещё раз.

— Лучше лбом, будет громче! — недовольно посоветовал кто-то.

Мефодий обернулся. Крепкий, похожий на молодого льва страж стоял за его спиной. Буслаев был поражён. Он был уверен, что знает о телепортациях всё, — теперь же выяснялось, что не знает вообще ничего. Если он и дерётся так же — в бою его ожидают сюрпризы.

Разглядев лицо Буслаева, Джаф пальцами коснулся своей груди и изящно поклонился:

— Прошу простить мне неудачную шутку! Если не ошибаюсь: сам Мефодий Буслаев? Польщён! Но почему на кладбище?

Мефодий невольно посмотрел на надгробие, на котором ещё сохранились листья, которые он подгребал себе под голову. Джаф проследил направление его взгляда:

— Ищем интересных однофамильцев? Только не говори, что ты здесь спал!

— То есть не нужно было? — быстро переспросил Меф, понимая, что скрыть это не удалось. Соображают стражи мрака быстро. — Убью Багрова!

Джаф расхохотался:

— Какая ёмкость фразы! Одной фамилией ты ответил мне на кучу вопросов!.. Но не перейти ли к деловой части? А то у меня осталось незавершённым маленькое дельце!

— Запретные Бои! Я буду биться с тобой вместо Багрова!

— О! О! О! Мальчик испугался? Неужели? — сказал Джаф, подвижным лицом выражая не меньше, чем это сделал бы любой суккуб.

Он ещё тянул это своё «о!», но Меф ощущал, что это удивление и гримасы мало что означают. Молодой страж мрака выигрывал время, просчитывая варианты.

— Ты слышал, что я сказал? — повторил Буслаев.

— Не пойдёт! — ответил Джаф решительно. — Какой мне смысл рисковать? Что ты можешь поставить на кон?

— Силы Кводнона, спату и мой эйдос. А ты ставишь свой дарх и медальон, который отняли у Варвары. Разумеется, ничего в нём не подменяя.

Надо отдать Джафу должное — он не стал притворяться, что медальона у него нет, лишь вопросительно дрогнул бровью, соображая, откуда и от кого Мефодий мог об этом узнать. Медальон был получен им лично от Лигула. Но ведь не Лигул же проболтался — вот что ставило Джафа в тупик!

— Весело, очень весело… Никакого пространства для личных тайн… — пробормотал он, криво улыбаясь.

Мефодий, ощутивший в корнях волос щекотку подзеркаливания, парировал её навязчивым музыкальным мотивчиком.

— Фальшивишь, — сказал Джаф тоскливо. Мефодий безошибочно ощутил, что в Концертном зале имени Чайковского загорелся белый рояль и пламя змейкой побежало по полировке.

— Так ты бьёшься или нет? — спросил он.

Молодой страж прикрыл глаза и вскинул лицо к небу. Красиво прикрыл и значительно вскинул, точно актёр, которому велели перестать ковырять пальцем в носу, выплюнуть жвачку и притвориться что он Ньютон, которого вследствие падения Фрукта осенило всемирным законом.

— Он слабее Прасковьи и Шилова, но силы Кводнона есть силы Кводнона… — сказал Джаф, словно уговаривая сам себя. — Нет, всё равно нет! Багров предложил мне больше! К тому же, чего скрывать? Умный лев выбирает либо очень молодых антилоп, либо старых, потому что вероятность получения от них ран минимальна. Это у антилопы нет завтрашнего дня. А лев — куда он пойдёт с поцарапанным боком? В любую его царапину мгновенно налетят мухи!

— То есть Багров — лёгкая добыча, а я — нет? — уточнил Меф.

— Примерно так. Примерно, — снисходительно признал Джаф. — Всё же ты ученик… как же его звали… Аякс? Агамемнон?

— Арей, — сказал Буслаев, обрывая это кривлянье.

Ему было известно, что Джаф хорошо знал Арея. Потому и кривляется теперь, что знал. Со стражами мрака всегда так: чем ближе что-то пробивается к их душе, тем больше они начинают глумиться и кривляться.

— А… ну да! Ученик, зарубивший своего учителя, — это сильно, хотя, признаться, в аспекте морали… ай-ай…

Мефодий ненавидел, когда стражи мрака рассуждают о морали. И совсем ненавидел, когда ему напоминали обстоятельства смерти Арея.

— То есть ты трус? — спросил Буслаев, зная, насколько тщеславны стражи мрака.

Лицо Джафа дрогнуло.

— С какой стати ты так решил? — спросил он.

Мефодий понял, что отыскал нужный рычаг.

— Отказавшийся от боя страж — трус. Я отловлю кого-нибудь из комиссионеров и передам через него в Тартар, что Джаф отказался от боя… разумеется, сплетен в Тартаре нет, всё там выше этого, поэтому никто не узнает, что ты самый настоящий…

Пожалуй, Мефодий переборщил, потому что Джаф неизвестно как преодолел разделявшие их полтора метра и Буслаев обнаружил, что в лицо ему летит кулак. Уходя от удара, Мефодий шагнул назад и, споткнувшись о надгробие, упал.

Молодой страж хотел броситься на него, но вдруг покачнулся и схватился за бок. Вскочивший на ноги Буслаев заметил, как Джаф, кривясь, дёрнул молнию на своём шутовском наряде. Меф увидел самый рельефный, сухой и мускулистый пресс, который ему дотоле приходилось встречать. Ни одной жиринки, виден был каждый кубик. Исключение составляло лишь одно место с левой стороны, которое Джаф, морщась, прикрывал ладонью.

— Тебе больно? — спросил Мефодий.

— НЕТ! Это не больно! — прошипел страж.

— Так что же там?

— НИЧЕГО! — резко ответил страж и убрал руку.

Там действительно не было НИЧЕГО. Ни крови, ни раны, ни кожи, ни ребёр. Сквозь поджарый торс Джафа в мир глядела пустота. Из дыры размером с ладонь Мефодий ощутил холодное, зябкое, сырое дуновение, как из открытого после зимы погреба.

— Что это?! — невольно воскликнул Меф.

— Проклятье! Наказали меня частичным стиранием… Похоже, бубновая дама вырвалась из Тартара! — На лице Джафа было крайнее омерзение. Собственное тело значило для него чудовищно много. Каждый свой зуб он ставил дороже человечества.

— Какая дама? Как она смогла вырваться? — непонимающе спросил Меф.

— Никак! Эта гусыня ничего не знала! Она прыгала в недра Тартара, спасая… неважно кого… а выпрыгнула в свет! — последнее Джаф выкрикнул с ненавистью. — Но не волнуйся! Сражаться мне дыра в боку не помешает!

— Значит, бьёмся?

— Конечно. Я должен оправдаться перед Лигулом. Твоя голова станет хорошим извинением! Первым я убью Багрова, а потом займусь тобой!..

— Нет! Сперва я! — возразил Мефодий.

— Почему?

— Сам подумай. Если ты убьёшь Матвея, а потом я убью тебя, ты всё равно ничего не выигрываешь! Все трофеи, которые ты заберёшь у Багрова, получаю я. Хочешь сделать мне подарок?

Джаф кратко задумался и, рассмеявшись, хлопнул Мефодия по плечу:

— Ты меня убедил! Ты не увидишь моего второго боя! — сказал он, рывком застёгивая молнию.

Сила, жившая в Джафе, была стремительная и взрывная — пиковая истерика мотоцикла, который срывается на светофоре на полном газу и сразу уходит в точку.

Опасаясь, что он сейчас исчезнет, а дело так и не будет доведено до конца, Мефодий поймал его за запястье:

— Погоди! Где будут Запретные Бои? Как я тебя найду?

Джаф посмотрел на руку Мефодия и, перехватив её своей рукой, освободился. Мефа, помнится, удивило, что у внешне симпатичного стража мрака пальцы — как стылые полоски железа.

— Найдёшь! — пообещал Джаф. — Держись валькирий и не ошибёшься!

Мефодий кивнул.

— Ясно. Ну, бывай! — Он повернулся и пошёл, думая уже не о Джафе, а о чём-то другом, не стишком понятном ему самому.

Буслаев сделал десяток шагов, и молодой страж вдруг снова оказался перед ним. Лицо у него было вопросительно-встревоженное. Существуя в мире бесконечных масок и манипуляций, Джаф и у других подозревал такие же маски и манипуляции и теперь всматривался в Мефа с бесконечным подозрением, точно желая сказать ему: «Я знаю, что ты врёшь и притворяешься, потому что все врут и притворяются, но не знаю пока, в чём твоё притворство, и это меня дико бесит!»

— Чего? Договорились же? — спросил Меф.

— Всё же мне хотелось бы понять: почему ты так в себе уверен? Потому что ты ученик Арея?

— Ты вспомнил его имя? Надо же! Разве не Агамемнона?

Джаф пожелтел:

— Да я… Не важно… Так почему?

— Всё равно не поймёшь! — отозвался Меф.

— А вдруг? — настойчиво повторил страж.

Собираясь с мыслями, Меф подул на замёрзшие руки:

— Слышал о Евпатии Коловрате?

— Краем уха, — осторожно подтвердил Джаф. Мефодий почувствовал, что молодой тартарианец на всякий случай врёт. Стражи мрака отлично знают земную историю.

— Я часто думаю: почему Евпатия Коловрата и его дружину татары боялись, а остальных нет? Целые рати укладывали, города жгли, а к ним подступиться не могли? Другая техника боя? Уникальное оружие? Сомневаюсь.

— Ну и почему, умный ты наш? — спросил молодой страж настолько без интереса, что стало ясно: Джаф слушает с величайшей жадностью.

— Евпатий Коловрат шёл умирать. Прочие же, хотя и бились, втайне мечтали выжить, тряслись, на что-то ещё надеялись: может, есть другие варианты? вильнуть? договориться? откупиться, схитрить?.. И — погибали.

— А я уж было думал, артефакт у него какой… — с издёвочкой протянул Джаф.

— Он шёл на смерть, и на его стороне была правда. На чьей стороне правда и кто идёт умирать — непобедим. Но если и правда на твоей стороне, а умирать ты не идёшь — значит и шансов на победу нет, — сказал Меф.

Джаф с клоунским выражением провёл ладонью сверху вниз от лба до подбородка, и его лицо исказилось в самой шутовской гримасе, на которую было способно.

— Ну до встречи, Евпатий ты наш! Как я вижу, настрой у тебя боевой! Да только ведь в конце концов Коловрата-то убили? Ну если я ничего не путаю?

Страж мрака поклонился Мефодию и растаял вежливо и недоумённо, как последний дымок погасшего костра.

Глава 16
Аэропорт домодедово

Слова материальны. Они невидимы, но, появившись однажды, в воздухе не растворяются, никуда не исчезают. Они живут в памяти, в тех изменениях, к которым привели. Слова прилипают к человеку и могут быть либо корой, защищающей ствол, либо скорлупой, безобразной и болезненной, сквозь которую внешний мир уродливо преломляется. Молчание тоже материально

M.E.

Ирка смотрела на спящего Матвея. Лицо у него было ласковое, немного детское и непривычно смешное. По тому, как он вытягивал губы трубочкой и тёрся щекой о подушку, Ирка безошибочно определяла, что грозному некромагу снится мирный и уютный сон.

С недавних пор Ирка специально ставила будильник и не выпускала телефона из рук, чтобы, ощутив вибрацию прежде звукового сигнала, прогнуться и, торопливо нажав на «сброс», полчасика посмотреть на Матвея. Спящим он был совсем другим: не колючим, не ехидным, вполне себе домашним. Не корчил гримасы, не поднимал холодно брови. И не надо было каждую секунду напрягаться, что он скажет что-нибудь циничное.

Закончив смотреть на Матвея. Ирка перекочевала к зеркалу. Недавно она дошла-таки до парикмахерской. Чтобы волосы не секлись, решила укоротить на несколько сантиметров и увлеклась, убаюканная искусительным голосом парикмахерши, которую тянуло на эксперименты. Ирку не остановило даже то, что со своей собственной головой парикмахерша уже сотворила нечто такое, что начисто исключало саму возможность дальнейшей стрижки.

С точки зрения Ирки, подстригли её неплохо, но Матвей остался недоволен. Заявил, что, как только девушка дорывается до парикмахерской, она потом никак не может остановиться. Мужчина же искренне хвалит девушку только за длинные волосы или за косу. За удачные причёски её хвалят только другие, втайне злорадствующие женщины.

— Я хочу быть красивой! — надулась Ирка.

— Для кого красивой? Для других стриженых женщин? Если для меня — ты попала пальцем в Туманность Андромеды! Короче, в следующий раз я сожгу парикмахерскую! Пусть туда Буслаев ходит! Его, кстати, давно пора под машинку!

«Опять Буслаев…» — подумала Ирка с тоской. Когда Матвей злился, у него всё всегда заканчивалось Буслаевым. Если когда-нибудь в Крыму погибнут виноградные улитки, то только потому, что Мефодий что-то с ними подшаманил.

Ирка хотела отойти от зеркала, но тут у неё на глазах произошло нечто необъяснимое. Отражение вздрогнуло и, втянув голову в плечи, испуганно оглянулось. Ирка увидела узкую спину своего отражения и удивилась ещё, помнится: «Неужели я такая худая?»

Когда же несколько секунд спустя отражение повернулось обратно, Ирка и узнала, и не узнала себя. Либо зеркало лгало, либо та, другая, жившая в застеколье Ирка неуловимо изменилась. Лицо у неё стало жёстким, лоб и брови были брезгливо напряжены, а губы плотно сомкнуты. Казалось, обладателю такого выражения предстоит сделать что-то неприятное, но необходимое, на что он втайне решился. Например, вонзить нож в ещё живую рыбу.

Неотрывно глядя на Ирку, отражение подошло к стеклу со своей стороны и, подышав на него, что-то написало. Почерк был её же, Иркин, но буквы перевёрнутые. Ирка смогла разобрать их, лишь догадавшись поднести к стеклу ещё одно зеркало.

«Помни о своём обещании! Заберёшь того, с кем будет биться Джаф!» — прочитала она, и тотчас, точно ожидая этой минуты, зазвонил телефон. Звонила Фулона:

— Вы с Матвеем выехали в Домодедово? Знаете, где парковаться?

— Куда-куда мы выехали?

— С ума сошла?! У нас самолёт в Сургут в одиннадцать десять! Билеты уже на руках! И никаких телепортаций! От мрака можно ожидать чего угодно. Ему выгодно, чтобы кто-нибудь из нас телепортировался прямо в кирпичную кладку.

— Так, значит, ВСЁ произойдёт уже сегодня? — спросила Ирка, пугливо оглядываясь на запотевшее стекло, в котором таяли буквы.

— ВСЁ произойдёт уже завтра на рассвете! — отрезала старшая валькирия и сбросила вызов.

Ирка кинулась будить Багрова. Четверть часа спустя их праворульный автобус нёсся в сторону Домодедово. Матвей не выспался, колотил по гудку и то и дело высказывался. Опять у него весь город был заполнен чайниками, выжившими из ума стариканами, дамочками за рулём и слабоумными пешеходами. В этом царстве безумных водителей лишь один человек, по мнению Матвея, проявлял дальновидную мудрость и исключительный профессионализм. И это был, конечно, он сам. Даже когда Багров на красный свет проскочил перекрёсток, виноват в этом оказался идиот, повесивший светофор не на месте.

— Ну всё! Там камера была! Теперь квитанция со штрафом придёт! — вздохнула Ирка.

— Она придёт Бабане! Автобус её! — парировал Матвей.

— Очень мило, опять Бабане отдуваться! Она что, виновата?

— Конечно, виновата! Почему она купила правый руль, а не левый?.. Может, на леворульном автобусе я бы не… Вот собака эта собака! Куда она лезет?!

— У этой собаки — пешеходный переход! Она идёт точно по нему! — укорила Ирка.

— Да! Но он для пешеходов, а не для собак! Хотя иной пешеход хуже собаки!

Ирка пожала плечами и больше не спорила. Матвей есть Матвей. Он как мистер Джекил и доктор Хайд. Порой Ирке казалось, что Багровых вообще-то два, и из этих двоих она любит только одного.

На коленях у Ирки топтался бессмертный щенок, которого не с кем было оставить. Ирка трепала его за уши, а щенок грыз ей сгиб пальца. Ирка играла с ним и старалась не оборачиваться туда, где под поднятыми задними сиденьями «японца» лежали рунка и копьё. О рунке Ирка могла думать спокойно, а вот о копье… Все мысли о том, что будет утром, она старательно отгоняла, рассматривая только ближайшее событие.

Их обогнала машина, у которой на заднем стекле было написано: «Продам 2012 год».

Ирка задумалась: а если бы действительно можно было продать один год из прошлого — пошла бы она на это? А чего, продала бы, если бы хорошо заплатили! Ведь это год минувший и как бы уже не существующий. Чего его жалеть? Продать со всеми потрохами, и все дела! Но ведь вместе с годом она отдала бы и все его события, и внутренние открытия, и всё-всё-всё! Да остальная жизнь просто обвалилась бы!

— Обломайтесь! Не продам! — сказала Ирка вслух.

Багров удивлённо оглянулся на неё. Ирка смутилась и стала смотреть на тротуар. Проплывали люди, киоски, остановки. На одной из остановок, не глядя друг на друга, стояла грустная пара. В положении их тел ощущалась скрытая ссора.

— Вот и кончилось лето, вот и лету конец! И тебя кто-то где-то поведёт под венец! — подумала Ирка, и опять почему-то вслух.

— Кого под венец? — озадачился Матвей.

— Тебя, тебя… Стой! — закричала Ирка. — Тормози! Смотри, кто там у дороги!

Багров снизил скорость, опасно перестроившись сразу через две полосы. На краю проезжей части у столба прыгали Вихрова, Мошкин и Чимоданов.

— Что вы тут делаете? — закричала Ирка в окно.

— Попутку ловим! Мефа едем провожать!

— В Домодедово? Ну дела! Залезайте!

Удивляясь совпадению, Ирка выскочила, открывая перед ними раздвижную дверь «японца». Чимоданов с самодовольством африканского царька плюхнулся у окна, Ната посередине, Мошкин же скромно притулился с краешку, как бедный родственник.

Багров поспешно тронулся, потому что, конечно, остановились они перед очередной камерой и в запрещённом месте. Скорее всего, Бабаня получит ещё одно «письмо счастья».

— Как дела, Евгеша? — спросила Ирка с переднего сиденья, оборачиваясь назад. Ей захотелось приободрить Мошкина, уж больно он был зажатый.

— Да вот… Встречаюсь с девушкой! Я же встречаюсь с девушкой, да? — испугался Мошкин.

— А эта девушка не… — начала Ирка.

— Нет, — сказала Вихрова со змеиной улыбкой. — Если я правильно поняла твой взгляд, то эта счастливица не я! Мне такого счастья на три обоймы стрелять!

— И не Катя? — растерялась Ирка.

Мошкин замотал головой:

Катя встретила своё счастье. Она помолвлена с лейтенантом!

— Полиции?

— Военным переводчиком. От пушек далеко, к начальству близко. Хороший лейтенант, бравый такой… В последний раз, когда я их видел, она вытирала ему нос. Вытирала же, да? — снова усомнился Евгеша.

— Теперь он точно станет маршалом! Ну если Катя будет генералиссимусом, — захохотала Вихрова. Про свою личную жизнь Ната ничего не сказала, но и без того понятно было, что у Вихровой всё сложно, запутанно и опасно.

Куча разбитых сердец, какие-то женатые тридцатилетние бизнесмены, их супруги, караулящие под дверью с баночками кислоты, вылетающая в окна мебель, рыдания, клятвы и прочие душевные памперсы.

В Домодедово они приехали уверенные, что опоздали. Багров злился, спешил, сигналил, но ему мешали всевозможные бараны, которые тоже почему-то ехали по шоссе в ту же сторону. На регистрацию они уже никак не успевали, но, по счастью, оказалось, что их рейс на Сургут отменили и слили со следующим рейсом той же авиакомпании.

Валькирии как раз проходили досмотр и ухитрились создать очередь. У движущейся ленты была навалена огромная груда щитов, шлемов, нагрудников и тренировочных копий. Настоящих копий, как определила Ирка, здесь не было. Они возникнут в последний момент.

Рядом с валькириями прыгал похожий на грушу турист с кучей пакетов и фотоаппаратом на шее.

— Вы что, по-русски не понимаете? Уберите ваше барахло! — негодовал он.

— Так я вам тоже по-русски говорю: втяните живот и пройдите бочком! — хладнокровно отвечала Фулона.

Рядом с валькириями Ирка обнаружила и Дафну с Мефодием. Дафна держала на руках Депресняка, облачённого в комбинезон со множеством металлических бляшек Из-за этих бляшек от Дафны требовали снять с кота комбинезон, чтобы пустить его по ленте. Дафна же, разумеется, отказывалась, поскольку Депресняк без комбинезона являл собой зрелище не для слабонервных.

— А если там оружие? — спрашивала сотрудница службы безопасности.

Где? В коте?.. Да зачем нам оружие? Самолёт захватывать? Да мы его голыми руками! — кипел Меф, рискуя угодить в кутузку. К счастью, сотрудница была настроена миролюбиво.

— Слушайте, неужели нельзя вести себя прилично? Ну хотя бы как эти молодые люди! — сказала она, показывая на возникших за спиной у Мефа Ирку и Багрова.

В следующую секунду Багров скромно положил на движущуюся ленту палаш, а Ирка — рунку и копьё Таамаг, и сотрудница со стоном стиснула ладонями виски. Фулоне пришлось долго размахивать своей мистической книжечкой, пока их наконец всех пропустили.

Мефодий подошёл к Чимоданову и ткнул его кулаком в бок, а тот ткнул Мефа кулаком в челюсть. Они всегда так здоровались.

— Тебя ещё не грохнули? — спросил Петруччо.

Меф озабоченно потрогал челюсть, потому что Петруччо перестарался.

— Пока нет. А Дафна недавно обнаружила, что слово «чемодан» задом-наперёд читается «надо меч».

«Надо меч», гневно сопя, покосился на Дафну, и та торопливо перепорхнула к Вихровой. Ната уже с минуту сложным движением бровей охмуряла двух датчан, которые при более близком знакомстве оказались поляками и, рассыпая согласные, кинулись целовать «прекрасной пани» ручки. Один из них попытался мелким оптом поцеловать руку и Дафне, но коварная Дафна подсунула ему погладить Депресняка, и поляк ушёл, всхлипывая и глотая слёзы.

Фулона отправилась к мониторам следить, чтобы не пропустить начало регистрации, а прочие толпились и шумели, загромождая проход грудой багажа. Алик спорил, что это ерунда, будто мрак раскидал вокруг Сургута пространственные ловушки, чтобы перехватить их по дороге и, ничем не рискуя, устроить подлянку.

— Ну кто в это верит? Покажите мне хоть одного такого осла! — заявил он.

— Ослица тебя устроит? Это я, — раздувая ноздри, тихо произнесла Радулга, и вопросы у Алика отпали вместе с нижней челюстью.

— Hу какая же ты ослица? Ты пони… маленькая такая, с чёлочкой, с добрыми голубыми глазами, с ромашкой за ухом! — торопливо поправился Алик.

Ирка не выдержала и хрюкнула от смеха, зажав рот сразу обеими ладонями, чтобы не выдать себя. К её удивлению, Радулга отнеслась к сравнению благосклонно. Ирка вспомнила, что когда-то ходила в атлетический зал и там была огромная, не меньше Брунгильды, тётя, которую относительно небольшой муж качал на коленях (странно, но колени не ломались) и говорил ей: «Моя маленькая! Моя славная! Моя бедная!» И тётя, в целом, не оспаривала ни одного из трёх озвученных фактов.

Пользуясь спокойным моментом, Бэтла пыталась кормить худенькую Дашу.

Я, понимаешь, блин, вчера делала блин, а у меня, блин, блин подгорел! — горячо объясняла она.

Новая одиночка с тревогой косилась на бутерброды и сосиски, выглядывающие из карманов разгрузочного жилета Бэтлы. Такой же жилет был и у её оруженосца с той только разницей, что у него из карманов, как гранаты, торчали ещё две бутылки с кетчупом.

— Я есть не буду! — сказала Даша упрямо.

— Кто тебе предлагает есть? Это так, перекусить! — отмахнулась Бэтла. — Кстати, знаешь, почему эта сосисочка другого цвета? Потому что это венская колбаска! А ну-ка открой ротик! Будь хорошим динозавриком!

Неожиданно откуда-то выскочил бойкий мужичок, маленький, встопорщенный, похожий на мелкого жулика, и, суетясь и волнуясь, попросил у Дафны денег взаймы:

— Дайте мне пятьсот рублей, я другу срочно дам. А сам с карточки сниму и вам верну!

У Дафны всех денег и было пятьсот, и она спокойно вручила их мужичку, который, радостно воскликнув: «Спасибо вам! А то никто не верит!» — куда-то улетучился.

Оруженосец Ламины заржал и заявил, что съест окурок, если мужичонка вернётся хотя бы в ближайшую тысячу лет.

— Заметь: он у тебя попросил! Ни у Хаары, ни у Ильги! У тебя самое добренькое лицо!

Дафна пожала плечами и выбросила мужичка из головы. У неё и у самой возникли уже кое-какие сомнения. Какова же была её радость, когда десять минут спустя из какого-то магазинчика выскочил мужичок и сунул ей пятьсот рублей и шоколадку:

— Простите, что долго! К банкомату очередь была!

— Ты знала, скажи, знала? — набросился на неё оруженосец, когда мужичок ушёл.

Дафна покачала головой. Если бы стражи света знали будущее, можно было бы вообще ничего не делать. Какая разница, если всё уже свершилось и ничего изменить нельзя?

Мефодий подошёл к урне, поворошил мусор, нашёл окурок почище и, выудив его двумя палочками, протянул оруженосцу Ламины.

— Что это? — с ужасом спросил красавчик.

— Обещал — давай! Никотин только для лёгких вреден, а так это сплошной витамин!

Оруженосец брезгливо отстранился, стал спорить, размахивать руками, но Дафна знала, что Мефодий его додавит. Он человек упрямый. Минуту спустя красавчик уже плевался у урны.

Рейс всё задерживали и задерживали. Толпа валькирий и оруженосцев начинала понемногу разбредаться, потому что тяжело было стоять вот так вот рядом, моргая друг на друга глазами и нося на лице суррогатную судорогу приветливой улыбки, Ната, Чимоданов и Мошкин повертелись немного рядом с Мефом, с любопытством поглядывая на валькирий, а потом выпросили у Ирки с Багровым их автобус, который всё равно нельзя было оставлять на аэропортовской стоянке.

— У меня же есть права? Нас же не остановят, нет? — робко пискнул Мошкин, которому предстояло сесть за руль.

— Всем обнимэ!.. Мошка, за мной! — сказала Вихрова, делая шаг в сторону Дафны, как бы для того, чтобы обнять её на прощанье, но обнимать не стала и лишь небрежно клюнула воздух рядом с её щекой.

— Прости, дорогуша! Я с женщинами не целуюсь! — сказала Ната и юрко, как ящерка, скользнула к выходу. Слышно было, как на ходу она покрикивает на Мошкина, а тот жалобно спрашивает:

— Вихрова, ну скажи: почему ты всё время орёшь?

За Вихровой, как берсерк, нёсся бесцеремонный Чимоданов. Последним сквозь двигавшуюся им навстречу толпу проламывался Евгеша. Ловкостью Вихровой он не обладал, и люди разлетались от его ледокольных плеч, как кегли.

— Ах, простите, простите, простите! Я же вас не побеспокоил? — охал Евгеша.

— Ну всё, плакал Бабанин автобус! Не надо было ключи давать! — кисло сказал Багров.

— Не жмотничай! Всё будет хорошо. Мошкин осторожный, — сказала Ирка.

— Зато Чимоданов полный псих. Вот увидишь: в последний момент Мошкин струсит, и за руль сядет Чимоданов, который столб не способен без аварии объехать…

Рядом кто-то завопил. Открывавшая сумку Хола поранила палец о молнию. Царапину разглядеть можно было только в лупу, однако Хола в обыденной жизни была человеком ответственным и смертельно опасавшимся микробов. Это только в бою она ничего не боялась.

— Где зелёнка? — строго спросила она у своего оруженосца.

— Я что, похож на директора по зелёнке? — огрызнулся тот.

— Вылитый. Так где?

Оруженосец повернулся и, тоскуя, отправился искать аптеку.

Оставив Багрова придираться к Мефодию, Ирка незаметно отошла от них. Было шумно и суетливо, и она стала искать тихий затончик. Рядом с Иркой бежал щенок. Несмотря на своё явное бессмертие, вкусы у него остались всё те же, собачьи. Вот он, встав на задние лапы, залез в мусорную корзину и украл недоеденную сосиску. А вот кто-то наступил ему на хвост, и он громко взвизгнул. Ирка смотрела на щенка, как он рыскает, как оглядывается по сторонам, и ей мерещилось, что щенок мучительно ищет свою вторую бессмертную половину… Другого бессмертного щенка или, быть может, уже собаку.

Ищет и никак не может найти!

Пробираясь вдоль стеклянной стены, по привычке читать что угодно и где угодно, Ирка увидела на одной из аэропортовских колонн наклеенную бумажку: «Переделываю чужой брак» — и вздрогнула. Но потом поняла, что это реклама строительной фирмы и успокоилась.

За той же колонной, которая переделывала браки, звучали чьи-то голоса. Ирка не собиралась подслушивать, но бывают случаи, когда подслушать проще, чем затыкать уши пальцами. Опять же слух человека так странно устроен, что чем больше хочешь не подслушивать, тем больше он обостряется.

Из разговора Ирка скоро поняла, что девушка улетает учиться в Берлин, а молодой человек её отговаривает:

— Останься!

— Здрасте-подвинься! У меня билет! Я участвовала в конкурсе, выиграла грант! Я хочу понять что-то о себе, получить специальность. Вернусь через год! Ты меня жди… Ну или не жди! Мне всё равно! Отпусти руку!

— Послушай, какими трафаретами ты говоришь! Ты не вернёшься! Или вернёшься другая. Но ты не вернёшься!

— Почему?

— Я узнавал. Они дают вначале на год, потом автоматом продлевают ещё на несколько лет… и всё. К тому времени человек уже не хочет возвращаться. Он укоренился. Немцы просто так не швыряются грантами!

— Слушай… чего ты вообще со мной поехал? Я как знала, что всё так будет!

— Ты что, не понимаешь, что это ВСЁ? Большое и абсолютное ВСЁ? Мы больше никогда друг друга не увидим!

— Опять депрессивные настроения! Почему не увидим? Есть же скайп… Ну или сам приезжай! Хотя не надо, все эти истерики!..

— Это всё не то. Мы и сейчас отдалены, а со скайпом отдалимся ещё больше… Ты будешь каждый день меняться, а я буду ненавидеть тебя за это! Ладно… И главное-то — Россия.

— Вот и Россию впутал. Тоска! Что мне, сутками бегать берёзки целовать? Или я русские книги там не смогу читать?

— Болтовня! Вот ты сейчас уедешь за границу и по-прежнему будешь хорошо относиться к России. Ути-пути, матрёшки, медведи, валдайские колокольчики! И русский язык не потеряешь, и Пушкина сможешь скачивать. Пусть даже ты останешься, как тебе кажется, русской, хотя я в это с трудом верю, потому что человек — гибкая, пластичная конструкция. Он меняется и подстраивается… Но у тебя будут дети — ТАМ, от какого-нибудь немца, и у меня будут дети — ЗДЕСЬ. А когда-нибудь начнётся война, а она, хотим мы этого или нет, всегда начинается, и твои дети вынуждены будут убивать моих детей.

— Фу! Какие гадости ты говоришь! Не начнётся война! И мои дети не будут в твоих стрелять.

— Будут. В том-то вся и беда. В современной войне они и лиц-то не увидят, в которые стреляют. Да и потом, откуда они узнают, где чьи дети? И знаешь что…

— Ну?

— Мне придётся желать, чтобы мои дети стреляли метче. А тебе придётся желать обратного! Понимаешь? его уговаривающий голос стал вдруг настойчивым.

— Ты говоришь чушь! Бред! Не хочу тебя слушать!

— Я всегда говорил чушь, но когда-то ты это любила!

— «Когда-то» не считается! Кто злее, тот всегда не прав!

— Кто злее — тот больше любит.

— Пусти! — девушка решительно освободилась, схватила чемодан и, задев Ирку плечом, быстро пошла, почти побежала, на регистрацию. Её лица Ирка не разглядела. Она видела только её спину — узкую, быструю, как у ящерки.

Парень, напротив, был громадного роста, с широкими плечами, но, видимо, физически не слишком сильный. Он сделал несколько крупных шагов, догоняя её, а потом остановился, махнул рукой и медленно побрёл куда-то.

Ирка присела на вертящийся стульчик кафе. Она сама не знала, что заставило её улизнуть от валькирий и Матвея. Просто почувствовала, что нужно, хотя бы на время. Закуток был тишайший. Сверху свисало и касалось её лба какое-то искусственное растение. На круглом столике лежали узкие пакетики с сахаром. Тут же рядом торчали зубочистки.

На коленях у Ирки скулил щенок. Ирка машинально гладила его, смотрела на мелькавшую у посадочных табло толпу и думала о Бабане. Операцию ей сделали удачно. Во всяком случае, так говорили врачи. Ирка навещала её вчера вечером. Принесла куриный бульон в банке. Там же, в банке, плавало и яйцо, похожее на айсберг. Бабаня задумчиво потрогала яйцо ложкой, и яйцо медленно нырнуло в глубь банки.

— Спасибо! — поблагодарила Бабаня. — Бульон, конечно, готовил Матвей?

— Откуда ты знаешь? — смутилась Ирка.

— Видишь, укроп плавает и кубики моркови. Его почерк.

— А если бы готовила я?

— В бульоне плавала бы курица. Живая и брассом! — сказала Бабаня.

Она мягко улыбалась, и Ирка чувствовала, что Бабаня её очень любит. Бабаня вся растворялась в любви, до полного собственного несуществования. Мечта для себя у Бабани была только одна — что у Ирки всё будет хорошо, а сама она выпишется из больницы. У неё будет целая неделя отдыха, и она сможет шить кукол. Голову, руки и ноги Бабаня делала из пластика, остальное из ткани. Одежду шила особенно тщательно. На неё уходило больше всего труда. Куклы получались замечательные, хотя и появлялись на свет медленно из-за отсутствия у Бабани времени.

И вот теперь Ирка думала о Бабане, пытаясь постичь великую тайну растворения любовью в других. Любить кого-то другого, не себя, и ничего для себя не хотеть. Это казалось Ирке невероятным, нелогичным, неправильным. Она бы так не смогла. Хотя, возможно, в этом вообще загадка старости.

О чём же Бабане ещё мечтать? Не о том же, что в неё влюбится арабский принц?

Ирка смотрела на текущую мимо толпу, и та гипнотизировала её своим непрерывным движением. Люди, люди, люди. Что-то вспыхнуло, пространство внутри Иркиного зрения расслоилось, и в дробной целостности протекающих мимо неё она увидела множество разных судеб. Все судьбы окрасились перед Иркой в яркие цвета, и люди стали вдруг разными: одни тусклыми и почти прозрачными, как тени, а другие — яркими и рельефными.

Встречались, конечно, и полутона. Ирка видела людей ленивых и расслабленных, считавших великой заслугой, даже если они просто поднимут уроненную кем-то вилку. Видела людей то вспыхивающих, то гаснущих и провисающих. Видела злобящихся и завистливых, грустных и задумчивых, вертящихся на одном месте и повторяющих одни и те же ошибки. Эти казались чем-то вроде кошки, которая вечно гоняется за собственным хвостом. Видела юных, нетерпеливо несущихся набивать свои первые шишки, видела отягчённых болезнью, старостью или усталостью, которые не сдаются и тащат ещё кого-то. И за всем этим угадывается, брезжит что-то трудноопределимое, большое, яркое и очень важное. То брезжит, то пропадает.

Ирка боялась закрыть глаза, чувствуя, что если сделает это, вся эта странная красочность исчезнет и она опять будет видеть только монолитную аэропортовскую толпу. Так она и сидела с открытыми глазами, и глаза её медленно наполнялись слезами, а зрение теряло чёткость.

«Зачем это открылось мне? Зачем-зачем-зачем?» — думала Ирка, уже чувствуя, что вот-вот не выдержит и моргнёт.

Однако за несколько мгновений до того, как моргнуть, она скосила глаза немного вправо и вперёд — туда, где, отделившись от толпы валькирий, к ней двигались трое. Из-за того что глаза её слезились, Ирка видела их лишь полыхающими силуэтами.

Вот кто-то светящийся, багрово-красный, как раскалённый на огне лист железа… Надо же! Это Мефодий. Вот лёгкая, золотистая, стремительная Дафна, чем-то похожая на облако. Невероятно, но Ирка видела даже крылья Дафны, хотя они не были материализованы.

Между Мефодием и Дафной двигался кто-то третий — невообразимо перемешанный по цветам, с тёмными провалами и чёрными дырами, с мерцанием спиральных галактик в груди, но, несмотря на всё это, очень яркий и совсем не серый. В кармане у этой противоречивой фигуры полыхало маленькое солнце. И каждый, случайно оказавшийся рядом, менялся, вздрагивал, поднимал опущенную к земле голову. Что-то неосязаемое, но реальное происходило в нём.

Ослеплённая сиянием этого солнца. Ирка не выдержала и моргнула, прежде чем окончательно поняла, что эта фигура — Матвей и что он ей очень-очень дорог. Все её сомнения, все лукавые мысли мрака, любит ли она Матвея или нет, тот ли он человек или есть какой-то другой, предназначенный для неё вечностью, растаяли в одно мгновение, как кусок льда, брошенный в кузнечный горн.

Когда Ирка открыла глаза — а произошло это почти сразу, — всё было по-прежнему. Мимо текла толпа, что-то гнусаво вещал репродуктор, а Багров тряс её за колено:

— А мы тебя ищем! Фулона на ушах стоит! Через пять минут конец регистрации!

Ирка поймала Матвея за руку. Она всё ещё не была спокойна:

— Погоди! Меня мучает одна мысль… Давно уже. Я хочу выяснить её до конца, и сразу пойдём!

— А потом нельзя?

— Лучше сейчас. Ты мог бы любить меня так же, как себя?

— Чего? — рассеянно переспросил Багров, не осознавший в первый миг всю глубину и опасность этого вопроса.

— Люби меня так же, как себя. Хотя бы так же! Ладно? Я не прошу большего!

— Я тебя люблю.

— Возможно. Но как любишь? Ты любишь во мне свои ощущения. Своё удовольствие. Свою выгоду, не знаю, как это выразить. Если однажды выгода исчезнет — исчезнет и любовь. А ты люби меня ради меня. Потому что я — это я. А я буду любить тебя, потому что ты — это ты. Будем радоваться радостям друг друга, ничего не желая для себя и всё воспринимая как внезапный дар. Такая любовь будет надёжна. Я буду знать, что даже обваренная кипятком или без рук и ног — я останусь твоей. Понимаешь?

Багров что-то промычал. Он ощущал Иркину правду, но одновременно и досаду, потому что какая-то часть его не желала соглашаться с этой правдой.

— Значит, я люблю тебя, потому что ты — это ты. А ты меня люби, потому что я — это я! — повторил он, выигрывая время.

— ДА! — воскликнула Ирка громко и торжественно. — Именно так, да! И больше никаких «если» или «а то»! В печку их! В кузнечную!

— А если кто-то надует? — спросил Багров. — Если кто-то один будет любить больше, а другой…

— Опять «если»? Да какая тебе разница?! — с досадой сказала Ирка. — Любовь — не колбаса на рынке! Как только начинаешь её взвешивать, она сразу протухает!.. Ну всё, идём к Фулоне! Куда ты дел мою рунку?

Глава 17
Несколько минут из жизни туч

Всё-таки во многом Эдем — это теория, а тут, на земле, — практика. Втолкнуть теорию в практику порой так же сложно, как толстенный словарь — в нагрудный карман рубашки. Сделаешь хорошее тому, кому, кажется, совершенно нельзя делать добро, и он ответит добром — верным и горячим. И, напротив, тот, кто казался надёжным, оказывается так себе человечишко. Тут — главное за собой следить, чтоб собственные ноги не подломились. Сами себя не понимаем, а лезем понимать других.

Эссиорх

В крыле самолёта блестело солнце. Само крыло скользило вдоль белого океана с вмёрзшими льдинами. Не верилось, что это тучи. Они стояли на месте и были настолько неподвижны, что самолёт казался застывшим. Меф привстал, толкнул локтем полуопущенную пластиковую шторку иллюминатора и заглянул вниз, под крыло.

Тучи были похожи на снежные горы, на торт с кремом или скорее на лес, покрытый белой пожарной пеной. Они имели твёрдые, неменяющиеся формы — такие определённые, что хотелось протянуть руку и отщипнуть от тучи кусок. Вот сосна, вот ель, вот пашня, взрыхлённая плугом.

У большинства туч были закруглённые вершины, пространство между которыми заполняло синевато-белое, размытое молоко. Изредка в разрывах возникали асфальтовая дорога, россыпь городских крыш или с десяток чётко расчерченных полей. Этот участок всегда возникал неожиданно и казался заплаткой. Было похоже, что на какое-то место неба просто приляпали латку. Сознание на мгновение терялось, пытаясь осмыслить, как тучи смогли это вылепить, и лишь потом становилось ясно, что и крыши, и поля — всё самое настоящее.

Глядя в иллюминатор, Меф впервые понял, что белый цвет имеет массу оттенков — от ослепительного до грязно-серого. Самолёт попал во встречное воздушное течение, закачался, задрожал краями крыльев и выплыл на новый участок неба. Тучи здесь были плоскими, придавленными и неинтересными, точно вата из слежавшегося одеяла. Казалось, кто-то сердито и долго колотил по ним выбивалкой для ковра, пытаясь сметать их в единую массу. Дальше была впадина, похожая на реку, заполненную белым молочным туманом.

«Молочная река с кисельными берегами!» — подумал Меф и стал искать у молочной реки берег, но его не было, а лишь в провалах далеко внизу отблёскивала плоская вода земных озёр. И вновь Буслаева, как и тогда на крыше, пронзило острое желание полёта, охватившее его до боли в лопатках и судорожных их движений. Думая, что работает крыльями, он шевелил плечами и спохватился только тогда, когда сидевший у иллюминатора Антигон издал какой-то звук:

— Дохляндий Осляев, не хочу отравлять тебе удовольствие, но ты навалился мне на голову! Нос локтем свернул!

— Я не хотел!

— В том-то и беда! Никто не хочет! Последний раз меня колотили ещё при старой хозяйке!.. Мама Ира, когда ты меня последний раз била? И чем? Ремнём или колготками? — завопил Антигон на весь салон. Разумеется, этот паршивец опять скрывался под мороком ребёнка.

Ирка, сидевшая между Хаарой и её оруженосцем, втянула голову в плечи, спеша прикинуться ветошью:

— Это не я! У меня нет детей! Я сама ещё ребёнок!

Оруженосец Хаары сосал конфетку, полученную от стюардессы при взлёте. Покончив с конфеткой, Вован попытался скатать фантик и засунуть его между спинками передних кресел.

— Не загрязняем среду! — строго сказала ему Хаара. — Загрязняем четверг! Убери мусор!

Оруженосец неохотно повиновался.

— Надоело! — шёпотом пожаловался он Ирке. — Я хочу революцию, как в Латинской Америке. Там берёшь автомат и кричишь: «Ура! Революция!» И за тобой сразу с воплями бежит куча единомышленников и просто влюблённых баб. Ты сидишь в кустарнике и, весь такой томный, куришь трубку. Правительственные генералы просят у американцев дотации на твою поимку, заочно приговаривают тебя к расстрелу и неспешно начинают обклеивать всё подряд листовками: «Дон Диего-д'Эашноса-де-Хесус-де-ла-Сильва-де-Ибаньец-и-Вальдес; завтра мы пойдём ловить тебя в чапораль! Ты этого не знаешь, и поэтому тебе конец!» А тут никакой личной жизни! То на машине кого-то возишь, то доспехи неподъёмные таскаешь, то комиссионеров подкарауливаешь!

— Вован! — крикнула Хаара, прерывая его мечты. — Ты щит почистил, Вован?

— Ну да!

— Чем ты его чистил?

— Ну, этим… Для блеска металлических изделий!

— Плохо, Вован! В следующий раз ты будешь чистить его золой и песком!

Через два ряда затряслись кресла, и кто-то заголосил басом:

— Я боюсь летать! Боюсь-боюсь! Снимите меня с самолёта!

Это была Брунгильда. Её удерживали Гелата и две валькирии с оруженосцами. Хрупкую стюардессу великанша, не заметив, снесла одним движением руки. Гелата успокаивала громадную валькирию, гладя её по голове и что-то шепча на ухо. Наконец Брунгильда успокоилась, несколько минут просидела угрюмо, втягиваясь в процесс полёта, а потом, впав в другую крайность, начала требовать у стюардессы:

— Почему мы летим так медленно? Эй, девушка! Да-да, вы, рыженькая со светлой прядкой! Попросите пилота сделать мёртвую петлю! И ещё спросите, не горит ли у самолёта двигатель. Если нет — пусть подожгут!

И опять Брунгильду успокаивали и отпаивали кофе, иначе она сама уселась бы за штурвал.

Стюардессы стали разносить еду. Поджарая и выносливая Малара неожиданно оказалась большой любительницей сливочного масла. Она съела не только своё масло, но масло ещё по меньшей мере десяти валькирий и пяти оруженосцев, после чего закрыла глаза и погрузилась в крепкий сон. Чувствовалось, что она не проснётся, хоть пали у неё над ухом из пушки. Нервы у валькирии из Екатеринбурга были не просто стальные — они вообще как будто отсутствовали.

Несмотря на все неувязки, до Сургута они всё-таки долетели и багаж забрали без приключений. Красная книжечка Фулоны действовала на всех правоохранительных людей как бильярдный кий: они отскакивали от них, словно костяные шары.

На аэропортовской стоянке их ждал арендованный автобус, водитель которого, молодой курносый парень, разинув рот, долго смотрел, как в салон ему загружают шиты, доспехи, шлемы и копья.

— Вы это… спортсмены или как? — спросил он наконец.

— И спортсмены тоже! — уклончиво ответила Фулона и начала объяснять водителю, куда везти.

Тот долго смотрел по карте, чесал лоб, думал, после чего решительно заявил, что его автобус туда не пройдёт.

— Вот до этого места подброшу, а дальше никак!

— Так дорога же есть!

— Есть-то она есть! Зимой на лыжах ходить. А вам зачем туда? На качалку?

Услышав знакомое слово, оруженосец Гелаты радостно вздрогнул, как доцент, услышавший тему своей докторской.

— Качалка нефть качает! — объяснил парень, показывая руками, как именно она это делает. — Ну вот и потопаете по просеке вдоль трубы. Не заблудитесь! Всего-то километров двадцать!

Бэтла исторгла тоскливый вздох и в поисках поддержки оглянулась на своего оруженосца.

— Спокойно! — прошептал тот. — У нас шесть килограммов колбасы, девять банок сгущёнки и четырнадцать шоколадок! Как-нибудь добредём!

Спустя полтора часа водитель выгрузил их на повороте шоссе. Накрапывал дождик — мелкий и противный, из тех, когда нет смысла открывать зонт, потому что влага абсолютно повсюду.

С одной стороны было болотце с молодыми, не выше колена, сосенками, где земля играла под ногами, точно ты шёл по батуту или по льдине. В другую сторону уходила дорога, очень быстро утыкавшаяся в лес.

— Нам туда? Точно? — подозрительно спросила Фулона.

Водитель не без ехидства кивнул, пересчитывая полученные деньги.

— Я предупреждал! А сдачи вот нет! — заявил он радостно.

— А совесть есть?

— Да. Но её я не отдам!

Автобус захлопнул в себе весёлого водителя и уехал, отдуваясь соляркой. Валькирии и оруженосцы долго разбирали рюкзаки, щиты и доспехи, навьючиваясь, как ослики. Мефодий, отправившийся в путь совсем без вещей, с одной только спатой и книгой по неорганической химии, предлагал всем свою помощь и допредлагался до того, что ему доверили общий чугунок на двадцать два литра. Чугунок стучал по коленям, и у него то и дело выскакивала проволочная ручка. Тогда Буслаев просто надел его на голову как шлем, придерживая снизу двумя руками. Но и это оказалось плохо. Каждую секунду какой-нибудь умник стукал по чугунку чем-нибудь тяжёлым, чтобы проверить, оглохнет Меф или нет.

— Совсем, что ли, оборзели? Сейчас кого-то убью! — завопил Меф и, не глядя, поймал за запястье валькирию Дашу, которая последней из всех едва слышно стукнула по чугунку ноготком. На лице одиночки проступила пугливая застенчивость школьной отличницы, попавшейся на первой же невинной шалости.

— Осторожно! Могут быть ловушки! — предупредила Фулона.

— Я слетаю вперёд? Посмотрю? — Дафна материализовала крылья.

Перед ней, опережая её, нёсся вёрткий Депресняк. Задрав голову и ловя лицом изморось, Мефодий смотрел, как Дафна и её кот резвятся в воздухе. Дафна на своих стремительных, сильных крыльях легко настигала кота, но Депресняк начинал так невообразимо петлять, что у Мефа стала кружиться голова.

— Вот собака! — с восхищением сказал кто-то рядом.

Он оглянулся. Это была суровая Малара. С восхищением щуря опасные глаза, она любовалась тем же, чем и Мефодий. В зрачках у неё был восторг полёта. Пусть даже чужого.

— Он кот!

— Вот собака этот кот! — повторила Малара.

Потом все долго брели по лесу, обходя те бесконечные, в форме сросшихся восьмёрок болотца, которые видны были ещё с самолёта. Валькирии и их оруженосцы, ругаясь, давили комаров, слетевшихся к ним со всего леса. Не давила их только добрая Бэтла, которая говорила возвышенным страданием голосом:

— Пусть меня едят! Мне же не жалко? Они бедненькие, тощенькие, им детей растить! А я же полнокровная, да?

— Ну с комарами ясно. А вот Мошкин тебя случайно не покусал? — спросил Меф.

Бэтла подозрительно посмотрела на него. Мефодий не чесался, не хлопал себя по лицу и шее, а спокойно тащил вверенный ему чугунок.

— Гм! А на тебя почему комары не садятся?

— CCl3COOH! — объяснил Буслаев.

— Что-что?

— Трихлоруксусная кислота. Я превратил в неё свою кровь. Комары растворяются ещё при попытке вонзить хоботок! — сказал Меф и вдруг хихикнул. — Не обращай внимания, у меня, видимо, мозги окислились!

Бэтла стала разглядывать остальных, и оказалось, что комары не кусают ещё и Багрова.

— А ты, некромаг, себе чего в кровь добавил? — спросила она.

Матвей закрыл глаза, казавшиеся под веками синеватыми и выпуклыми:

— Ничего не добавлял. Я умер.

— КАК?!

— Телепатически внушил комарам, что умер… давно умер… очень-очень давно… мои руки холодны, как лёд, и покрыты трупными пятнами.

Бэтла на всякий случай принюхалась и отошла подальше. Телепатическое внушение — вещь заразная.

— Лучше я пойду рядом с хихикающим Буслаевым! — шепнула она своему оруженосцу.

Они прошли примерно половину пути, когда сверху спустилась Дафна, чем-то очень озабоченная.

— Большая поляна между двух болот! С земли туда непросто подобраться — проход узкий, заросший. Поставь там одного стража, и он обеспечит полное отсутствие всех посторонних… Хотя их там и так нет. Качалка где-то совсем в стороне… Эта дорога, по которой вы идёте, через пару километров сворачивает.

Фулона хотела сдуть с губы комара, но случайно проглотила его. Её брови на мгновение приподнялись, а лицо вытянулось. Заметно было, как она осмысливает в себе комара, ищет ему место если не в своём сердце, то хотя бы в своём желудке. Наконец комар был осмыслен, и лоб валькирии разгладился. В конце концов, белок есть белок.

— Ну это ясно… — сказала Фулона. — На поляне кто-то был?

— Я не видела, но… — Дафна замялась. — Мне там было плохо, тревожно. А Депресняк, напротив, оживился. У него даже сил прибавилось. Рядом ощущается близость чего-то тёмного. Языческое капище? Место жертвоприношений? В общем, так как-то…

— Ясное дело. Раз уж место для Запретных Боёв выбирал мрак, — недовольно проворчала Фулона и, откинув с глаз волосы, продолжила путь.

Дафна бежала рядом с крупно шагающей Фулоной, изредка оглядываясь то на неё, то на догонявшую их Ильгу. Ильга, зная, что Фулона не увидит её спиной, корчила гримасы, очень точно передразнивая старшую валькирию. При этом бедная Ильга не замечала, что её саму передразнивает Ламина, показывая, как смешно Ильга размахивает при беге руками, сгибая кисти в запястьях и делая пальцы лодочкой.

Бэтла, вынужденная передвигаться непривычно быстро, уронила большую, только что освобождённую от фольги шоколадку и теперь жалобно спрашивала у Гелаты, сдохнут ли микробы, если помыть шоколадку перекисью.

— Микробы — нет, а ты, скорее всего, — да! Дай сюда! Внутри у медработника всё стерильно! — ответила Гелата, решительно отнимая у Бэтлы шоколад и отправляя его в рот.

— И почему шофёр говорил, что сюда ничего не пройдёт? — бубнил Алик. — Сюда пройдут: во-первых БМП; во-вторых, БТР; в-третьих, трактор с резиновыми колёсами; в-четвёртых, маленький экскаватор на гусеничном ходу…

— В-пятых, Алик пешком и молча! — раздражённо перебила Радулга и поверх щита, который Алик и без того уже тащил двумя руками, положила ещё и палатку. — А то у твоей бедной пони с чёлочкой трескается позвоночник!

Вытянувшись цепочкой, они пробирались через ельник. Ирку нагнала Ламина, с которой они обычно не ладили. А тут Ламину вдруг потянуло на задушевные разговоры. Да и оруженосца позлить заодно.

— Вот по Интернету хочу познакомиться! Как думаешь, вариант? — спросила она у Ирки.

Смотреть чужие фотки пятилетней давности? Благодарю покорно! — фыркнула та.

— А по блогам и соцсетям? Там же человек душу выкладывает!

— Так-то оно так… Да только с душой вообще ничего не понятно. Какая-нибудь учительница младших классов обязательно будет писать про смертные казни или способы бальзамирования. Серьёзно так, со знанием дела. А Гёббельс и Гитлер, будь у них блоги, публиковали бы фото кошечек или свои фото в плавках. А о политике писал бы врач ухо-горло-нос, причём все считали бы его страшно язвительным и даже близким к Кремлю.

— Ты про Гёббельса точно уверена? — усомнилась Ламина.

— Руку на отсечение даю — плавки и кошечки. Ну, на самый крайняк — кулинарные рецепты или рассказы, как он помирился с женой! — уверенно воскликнула Ирка.

Мефодий шагал рядом с Матвеем. Багров вёл себя довольно прилично. На Мефа не огрызался и даже сказал: «Спасибо большое!» — когда отпущенная Буслаевым еловая ветка хлестнула его по лицу. «Не за что! Всегда рад помочь!» — ответил Меф не менее вежливо.

Часа через три устроили привал. Побросали рюкзаки, палатки и щиты в кучу и сами повалились сверху. Одна только Малара осталась на ногах, не без удивления посматривая на других. Заметно было, что она не только не устала, но едва-едва начала входить во вкус быстрой ходьбы.

— И что? Так и будем лежать? — спросила она с недоумением.

Фулона заставила себя сесть, массируя уставшие мышцы голени.

— Ну почему? — спросила она мирно. — Слушай, Малара, не в службу, а в дружбу! Ты не могла бы принести бревно?

— Зачем? — недоверчиво переспросила Малара.

— Помнишь, мы через ручей переходили? Где-то с километр отсюда. Там валялось отличное сухое бревно… Можешь принести его для костра?

Малара хмыкнула, с секунду подумала, а потом коротко кивнула, повернулась и пошла за бревном, шаги её были легки и пружинисты.

— Думаете, когда она вернётся? От силы минут через двадцать! И будет всех терзать, что надо идти дальше! — вполголоса наябедничала Хаара.

— Ну да! — согласилась Ильга. — Думаешь, с какой радости Фулона отослала Малару в Екатеринбург? В Москве ей вечно бревна не хватало!

Сырой болотистый лес шевелился комарами. Каждый боролся с ними по-своему. Кто-то терпел, кто-то скрежетал зубами, кто-то спешно пополнял запасы крови. Бэтла, отошедшая со своим оруженосцем в сторонку, проводила ревизию пищевых запасов. Больше всего её озаботило, что шоколадок оказалось тринадцать.

— Тринадцать шоколадок — это же чёртова дюжина! — сказала себе Бэтла и в срочном порядке съела одну шоколадку.

Теперь шоколадок стало двенадцать. Бэтла успокоилась, но тотчас внутренний голос сказал ей:

«А вдруг это была не тринадцатая шоколадка, а какая-нибудь десятая или восьмая? Тогда тринадцатая уцелела и будет мстить! Кошмар какой!»

Бэтла побледнела и, надеясь, что на этот раз ей повезёт прикончить именно тринадцатую, съела ещё одну шоколадку.

Оруженосец Гелаты, устав давить на себе комаров, на коленях умолял Дафну материализовать ему огнемёт. Он буквально дрожал от желания водить стволом огнемёта из стороны в сторону, поджаривая звенящее, шевелящееся, копошащееся в воздухе комарьё.

Наблюдавшая эту сцену Ирка подумала, что полнокровные качки всегда самые слабонервные. Они настолько состоят из тела, что оно перевешивает в них абсолютно всё. Но ведь стал же парень оруженосцем? Значит, не всё потеряно!

— Ты боишься? — негромко спросила Ирка у Мефа.

Буслаев лежал на рюкзаках рядом с ней. Головы их были далеко, но разметавшиеся волосы касались друг друга. Ирка уже знала, что Мефодий вызвал Джафа и будет биться с ним.

— Не знаю… Надеюсь, что нет, — отозвался Буслаев, наблюдая, как севший ему на сгиб локтя комар начинает съёживаться, как от огня, и испуская дымок.

Ирка рывком села, повернувшись к Мефу.

— Да что у тебя там? Ты постоянно трогаешь карман! Даже в самолёте! — внезапно воскликнула она.

— А-а-а? Что я трогаю? Ты серьёзно? — Мефодий рассеянно оглянулся на свою руку. Застигнутая на месте преступления, рука дёрнулась вниз и невинно принялась ощипывать травинки с рюкзака Хаары.

Дождавшись, пока Ирка отвернётся, Буслаев воровато ощупал нагрудный карман, пытаясь понять, что же привлекало туда его руку и почему он испытывает то радость, то возвышенную печаль, которая сама по себе тоже есть радость? Он скользнул по ткани пальцами и, ощутив отозвавшееся тепло, понял, что в кармане лежат золотые крылья…

Глава 18
Ночь на болоте

Пошлите мне всё хорошее для меня, хотя бы я и не просил о том, и не посылайте дурного, хотя бы я и просил о том!

Молитва Сократа

С дневным привалом они затянули и до места добрались лишь поздним вечером. Толстые рассеивающиеся лучи фонарей скользили по болотистой траве. Ирка с трудом удержалась, чтобы не шагнуть в болото — со стороны оно казалось чем-то вроде нового асфальта.

Ноги у всех промокли по колено. Было сыро и промозгло. Когда кто-то вздыхал, изо рта у него вырывался белый пар.

— Я готова! Добейте меня кто-нибудь! жалобно попросила Хола, лицом вниз падая на траву.

— Давай я! — предложила Радулга с такой готовностью, что валькирия медного копья не стала повторять просьбу.

Фулона поднялась на холм и долго стояла, подняв лицо к темнеющему небу. Травы пели ночную песнь. Вокруг лежало поле грядущего боя. Присутствия стражей мрака пока не ощущалось, но вот само место вселяло тревогу.

Оглядывая луг, валькирия золотого копья обнаружила несколько заметных искажений пространства. Аккуратная такая вредоносная работа. Правильно они сделали, что не телепортировались. Могло бы размазать так, что мало бы не показалось.

Оруженосцы быстро и толково разложили палатки. Ильга и Хола, уставшие больше прочих, сразу полезли в них спать. Было слышно, как они ворочаются внутри, расстилая коврики и жалуясь на жизнь.

— Неудобно! Жёстко! Тут какие-то колючки! — простонала Ильга.

— Чего тебе неудобно? Неудобно спать на потолке, битом стекле и углях костра! С остальным ещё можно смириться! — заявила Малара.

Она спокойно стояла, подставив лицо мелкому дождю. Потом отошла далеко на луг, разделась и скользнула в высокую траву, купаясь в ней. Хаара, мёрзнущая в трёх свитерах, вглядывалась в темноту, где, ухая, каталась по мокрой траве Малара.

— Что она делает? Она какая-то больная! — сказала Хаара и, чихнув от холода, стала дуть на окоченевшие руки.

— Зато мы с тобой здоровые! Хочешь таблеточку? — сказала Гелата, смягчая свои слова улыбкой.

Мефодий развёл костёр. Дрова им пришлось собирать по дороге и тащить с собой, поскольку ясно было, что на болотистом лугу ничего не найти. Дафна и Ирка сели к костру греться. Огонь ещё не разгорелся. Ветер бросал дым то в одну, то в другую сторону, и он ел глаза.

— Чимоданова не хватает! — пожалела Дафна. — Он бы сейчас поймал какую-нибудь ящерицу, съел её сырой и оставил бы от неё один глаз, чтобы пугать валькирий.

— Ты веришь, что валькирий можно напутать глазом ящерицы? — удивился Меф.

— Ну, валькирий не знаю, а меня можно, если, скажем, я найду его в чае!

Дафна говорила, как обычно, улыбалась, но Ирка заметила, что она часто с тревогой поглядывает на Мефодия. При этом старается делать это незаметно, через костёр

«Она его очень любит, — подумала Ирка. — Но любит не так, как я Багрова! Я Матвея неровно люблю, то люблю, то он меня дико раздражает. Пять раз в день я могу его ненавидеть и пять раз в день находить очень милым… А Дафна, она как такое солнце — всегда светит и любит одинаково».

Ирка потрогала глинистую землю. Очень скоро, когда взойдёт солнце, она будет стоять здесь с рункой в строю валькирий. В любом случае Мефу предстоит сражаться раньше. Групповой бой, конечно, будет завершающим.

— Слушай, а ведь завтра… — медленно начала Ирка.

— «Завтра» не существует! Когда наступит завтра, оно будет уже «сегодня»! — быстро сказала Дафна, торопливостью в голосе предупреждая Ирку, что эту тему лучше оставить.

— Ну и что, что я положила помидоры вместе с твоей зубной пастой! Не смей говорить, что в голове у меня петрушка! — донёсся из палатки негодующий голос Бэтлы, ссорившейся со своим оруженосцем.

— Хорошо. В голове у тебя салат! — отозвался оруженосец.

— Как она терпит? Я бы своего за такое убила! — сказала Радулга с такой простой убеждённостью, что Ирке стало не по себе. Алик с большой суетливостью подбрасывал в костёр сырые ветки и расплодил столько дыма, что Ирка, задохнувшись, закашлялась и отбежала к болоту.

У болота сидел Антигон и что-то воровато уплетал. Заметив Ирку, он поспешно выплюнул лягушачью лапку, и на его украшенном рыжими бакенбардами лице появилось выражение чиновничьего благомыслия.

— А я тут… это… природою любуюсь! Прекрасный вечер, гадская хозяйка!

— Лучше не бывает! — сказала Ирка и отошла, чтобы не мешать Антигону любоваться «природою». Она заметила, что карманы у кикимора сильно оттопыриваются, а один из них даже шевелится.

Бессмертный щенок носился за Депрей, облаивая его так звонко, что передние лапы щенка от лая подбрасывало над землёй. Кот относился к приставаниям довольно лениво, хотя всякую другую собаку давно исполосовал бы когтями, будь она хоть с кабана. Сейчас же Депря делал вид, что испугался, и даже взбежал на крышу новенькой палатки Ильги, насквозь продрав её когтями.

Отогревшись у костра, Мефодий затеял возню с двумя мощными оруженосцами. Когда один из них сам себе обеспечил вывих запястья, а другой слишком понадеялся на свой мышечный корсет и не учёл, что прямой удар в печень лучше всё-таки блокировать, на Мефодия набросилось уже оруженосцев восемь и примерно три или четыре валькирии. Все, разумеется, без оружия. Меф уходил, не позволяя себя зажать, а когда совсем доставали, мячиком перекатывался через костёр. При этом Буслаев ухитрялся шутить и корчил настолько выразительные рожи, что это очень снижало градус серьёзности боя.

Тщедушный оруженосец Радулги в бой не лез, а прыгал на куче хвороста и, размахивая планшетом, безостановочно вопил:

— Бей Буслая! Да что ж вы все делаете?! Плюсик вверх и сразу кнопку удара! Так мы его мигом завалим!

— Ты чего, перегрелся? Какую кнопку? — хмуро поинтересовалась Радулга.

Услышав голос хозяйки, Алик сразу сник. Ушки у него стали красные, а носик, напротив, побледнел.

— Э-э… Я в детстве в приставку играл. Там, когда этот гад кувыркается, надо сразу плюсик вверх давить — и удар!

Мало-помалу противники Мефа стали уставать, и бой принимал всё более комические очертания. В Буслаева стали бросать ветками и шишками. И опять он уворачивался так, что едва один из двадцати снарядов попадал в цель.

Меф начал уже зазнаваться и ощущать себя великим, как вдруг острое чувство опасности до тошноты пронзило его и заставило пригнуться. И оказалось, вовремя. Над головой у него пролетело метровое бревно. Мефодий ещё не успел выпрямиться, когда кто-то сгрёб его в охапку, как пушинку вскинул над головой, и Буслаев безошибочно ощутил, что сейчас улетит в болото.

— Сдаюсь! Зигя, перестань! — завопил Меф. Он сам не знал, почему крикнул «3игя». Видимо, дело было в зашкаливающей мощи.

Огромная сила спохватилась, сникла, и Буслаев был сравнительно культурно опущен на травку. Перед ним стояла раскрасневшаяся Брунгильда. Когда Меф повернулся к ней, она смутилась и, как маленькая девочка, сунула палец в рот.

— Прости, пожалуйста! Я… сама не знаю… Тебе не больно? — спросила она.

— Нет. Но если бы я улетел в болото, мне было бы неприятно! — уточнил Меф.

Брунгильда продолжала держать палец во рту. По мере того как азарт уходил, лицо её становилось всё более озабоченным.

— Ой! Мне же нельзя поднимать больше двух килограммов! И я себе занозу под ноготь засадила! Это не опасно? — спохватилась она.

— Если заражение не начнётся — нет! — успокоил её Меф.

Он не учёл, с кем имеет дело. Брунгильда побледнела и, нянча палец, ушла погружаться в адские бездны своей мнительности.

Ирка залезала в палатку, когда в воздухе просвистело копьё. Из темноты донёсся мгновенно оборвавшийся крик. Заметались лучи фонарей. Мимо Ирки очень спокойно прошла Малара. Ирка увидела, как она выдёргивает из земли своё копьё, а там, где оно только что торчало, быстро плавится и исчезает длинный белый силуэт.

Потом Малара опять оказалась рядом с Иркой — лениво гибкая и расслабленная, как гепард после удачной охоты.

— Суккуба прикончила! — объяснила она, брезгливо обнюхивая наконечник копья. — Опять духи́! Да сколько можно!

Он же к тебе не приставал! И от лагеря далеко прятался! Как ты его вычислила? — не поняла Ирка.

— У меня на них нюх! — сказала Малара. — Десяток в день это норма. Без этого я спать не ложусь! Хотя, бывает, что и ошибёшься разик-другой… Пригвоздишь кого-то, а он вовсе и не суккуб, а просто… Ну ты понимаешь!

— А тебе потом совестно?

— Совестно. Прям два дня супа не ем, так стыдно, — хмыкнула Малара и, убрав копьё, куда-то ушла.

Маларе совершенно не хотелось спать. Что такое усталость, она узнала только один раз в жизни, когда, отдыхая на море (ей тогда было четырнадцать), ночью заплыла на три километра от берега, а на обратном пути поднялся встречный ветер и доплыть назад она смогла только через тринадцать часов. Мама Малары, скромный егерь сибирского охотхозяйства, бившая бе́лок в глаз, уже начинала слабо волноваться и даже раздумывала, не позвать ли ей кого-нибудь на помощь.

Часа через два Малара прикончила ещё одного суккуба. Ирка определила это по очередному воплю и слабому запаху духов, донесённому ветром. Слышно было, как Брунгильда своим незаглушаемым басом (хоть старалась говорить шёпотом, да где там!) секретничает с Гелатой. Она пошла к ней лечить палец и засиделась. Брунгильда жаловалась Гелате на свою личную жизнь, точнее, на то, что та никак не складывается.

— Предположим, — гулко говорила Брунгильда, — какой-то парень нравится одной девушке из тысячи. И девушка нравится одному парню из тысячи. И не факт, что ТОМУ САМОМУ. Сколько же времени пройдёт, пока вероятности совпадут? То есть, я думаю, одно из двух: либо браки действительно совершаются на небесах, либо людям, как мухам, вообще всё равно, на ком жениться.

— Всё это круто! Но, может, кому-то пора баиньки? — с намёком спросил оруженосец Гелаты.

Бедняга свернулся в углу палатки. Зажал уши руками, голову засунул чуть ли не в рюкзак, но всё равно не мог заглушить голос Брунгильды.

— Да ты спи, родной, спи! А не спится, так я могу тебя нокаутировать. Иногда помогает! — без тени юмора, очень доброжелательно сказала Брунгильда.

Оруженосец тревожно запыхтел и больше не возникал.

Мефодий и Дафна ночевали в отдельной палатке. Это была старая синяя палатка, которую несколько лет назад прожёг ещё Мошкин и которая с тех пор дожидалась очередного похода, чтобы финально скончаться. И, кажется, дождалась.

Голова Мефодия лежала на плече у Дафны, и он черпал в ней уверенность и покой. В фильмах всё бывает наоборот, но жизнь не кино. Женские плечи очень сильные. Меф лежал с закрытыми глазами. От Дафны пахло полынью и другими непонятными травами, которых никак не могло быть на болоте. Запах Эдема? Но как он мог сюда просочиться?

В темноте палатки тускло мерцала спата. Она то загоралась по краям, то пробегала огоньком по центру. Если недавно Мефу казалось, что он не боится, то теперь его внутренние ощущения поменялись. Чем меньше времени оставалось до боя, тем яснее ему становилось, что к бою он не готов. Не было того петушиного настроя, того лёгкого азарта, того ощущения противника, какое бывает, когда несколько недель тренируешься без отдыха.

— Может, попросить у Багрова Камень Пути? На время? — предложила Дафна.

— Нет уж! Сам справлюсь! — не согласился Меф, из которого вновь проглянул упрямый баран.

Заснул Буслаев поздно, а проснулся рано, потому что замёрзший Депресняк ухитрился втиснуться ему между грудью и подмышкой. Возможно, из-за Депресняка Меф сильно приуныл, ощутил себя вымотанным и уставшим. Воздух в палатке был надышанным. Снаружи едва брезжил серый рассвет, окрашивающий всё вокруг в серое. На ткани палатки сидели комары и ждали утренней побудки. Среди комаров был и один овод со сломанным крылом. Мефодий почувствовал, что упал духом, но отжался, встал и решил жить дальше.

Дафна спала лёгким утренним сном. Лицо у неё было розовое, дыхание свежее. Буслаев поцеловал её в скулу около глаза, и во сне она вздрогнула щекой, решив, что это комар.

Мефодий потянул молнию палатки вверх и на четвереньках выполз на траву, покрытую изморозью. Кроссовки, которые он накануне оставил снаружи, были насквозь мокрые.

Буслаев вскинул лицо и стал искать солнце. Место, где оно покажется над болотами, уже угадывалось. Тучи там были ярче, и в небе ощущалась уже некоторая надежда.

— Свет! Я знаю, что ты есть! Я не знаю, чего ты от меня хочешь, но пусть будет так, как хочешь ты, а не я! — громко сказал Меф.

За его спиной кто-то хмыкнул — полуодобрительно-полунасмешливо. У костра сидела Малара и жарила на углях утку.

— Птичка тут мимо пролетала. Завтракать будешь? — спросила она у Мефа.

— Нет, — сказал он.

— Ну и правильно! Я бы всё равно не поделилась! — одобрила Малара, и на её смуглом лице блеснули очень белые зубы.

Глава 19
Пять значений «Я Тебя Люблю»

И ещё: все люди бессмертны. Но иногда человек деревенеет. Оцепеневает. Застывает в тоске, в пустоте. Мозг встречает препятствие, связанное или с ленью, или с саможалением, и, ища самооправданий, годами топчется на месте.

Эссиорх

Мало-помалу солнце согласилось зафиксироваться на небе, и над поляной раскочегарился день. Валькирии повыползали из палаток. Ильга и Хола жаловались, что умирают. Хаара чистила зубы, сплёвывая пасту в болото. На шее у неё болталось полотенце. Оруженосцы возились у костра. Кто-то бросил в него банку сгущёнки, и её раздуло в непонятный шар.

— Кто это сделал? Между прочим, я её на себе пёрла! — завопила Радулга, которой с утра обязательно нужно было на кого-то поорать для разогрева голосовых связок. Она присела на корточки и стала выкатывать раскалённую банку палкой.

Алик осторожно поднял палец, показывая на кого-то через костёр. Радулга повернулась, пылая праведным гневом. Палец Алика показывал на… Фулону!

— Ну я это сделала! Мы так в студенчестве развлекались! Варёная сгущёнка называется. Но сейчас банки другие какие-то… В общем, не получилось!

Вскоре все сидели у костра. Чай из минеральной воды с газом был кошмарный, но другой не оказалось. Покупая в Сургуте воду, оруженосец Гелаты не посмотрел на этикетку.

Малара предлагала взять воду из болота и прокипятить её, процедив через марлю.

— Ни за что! Я вчера видела, что в болоте ёж дохлый плавает! — сказала Ильга.

— И чего такое? Думаете, на какой воде я гречку сварила? Которую вы, уже, между прочим, слопали!

Ильга с Холой позеленели и бросились от костра.

— Странное дело! Чем ты дальше, тем я тебя больше люблю! — задумчиво глядя на Малару, сказала Ламина. Малара усмехнулась:

— А чё такого-то? Ой, ёжик! Ой, дохленький! Да выловила я его! Вон в рюкзаке лежит. Хочу в нём вечерком ножом поковыряться!

Внезапно в воздухе что-то полыхнуло. Небо над болотами расступилось, прорезанное извилистой линией. Появились прозрачные ступени лестницы, ведущей в Эдем. Одновременно такой же извилистой линией треснула земля, обнажив смрадно дышащий серой Тартар.

А потом все увидели, что поляна от одного болота и до другого запружена стражами — светлыми и тёмными. Друг на друга они не бросались и вели себя довольно мирно. Видимо, Запретные Бои были особым временем, и здесь действовали свои законы.

Оруженосцы торопливо гасили костёр. Какой там чай! На поляне было теперь столько стражей, что казалось, они поставили палатки в метро в час пик.

Мефодий, сидевший у костра босиком, торопливо сунул ноги в мокрые кроссовки и, стараясь не утратить героического выражения лица, на четвереньках побежал в палатку за спатой. В палатке он попытался высушить кроссовки с помощью магии, но, волнуясь, переборщил и едва не задохнулся от едкого химического дыма.

Когда Буслаев, выкричав себе в палатку запасные кроссовки оруженосца Бэтлы, вновь оказался снаружи, он обнаружил, что на поляне произошли огромные изменения. За считаные минуты стражи установили барьер, чётко отделивший зрительскую зону от арены, где будет проходить сражение. Барьер был обозначен обычными натянутыми между колышками верёвками, однако слабое сияние над ними подсказывало, что через такую верёвку не прорвётся даже Лигул. Проход был оставлен только в одном месте.

Меф стоял со спатой, недоумённо озираясь. Он ожидал, что все собрались тут ради него, что его поединок с Джафом станет сердцем состязаний, но, похоже, ошибался. На него даже внимания никто не обращал. Хотя нет, всё же поглядывали, но так, как это делают стражи мрака — неуловимо. Взгляд чувствуешь, и его направленную злобу тоже ощущаешь, а вот откуда он брошен — кто его знает?

Златокрылые, напротив, смотрели на Мефа не таясь. Доброжелательно, но будто с лёгким вопросом, сути которого Мефодий постичь не мог. Среди них, хотя и чуть в стороне, Буслаев увидел Эссиорха. Держался он спокойно — видимо, оставил Улиту под охраной кого-то из светлых и не волновался о ней.

Эссиорх махнул Мефу рукой, но подходить к нему не стал.

Златокрылые стояли торжественные, сияющие, на крылья и смотреть больно. У большинства — стандартные длинные флейты со штыками. И лишь у одного в одной руке короткая тростниковая дудочка, а в другой — рапира. Вроде бы не магическая рапира, но по краю точно нить золотая пробегает. И сам страж молодой, безусый, с узкими полудетскими плечами и в холщовой рубашечке с пояском. Вроде безобидный, но Мефодий знал, что если кого-то и надо опасаться, то это именно нестрашных. Их обычно недооценивают. Почему-то все боятся искорёженных, громадных, со свёрнутыми на сторону носами, и в голову никому не придёт, что если один раз нос свернули, то и в другой свернут.

Заметив, что Буслаев на него смотрит, юный страж приветливо помахал ему флейтой. Мефодий в ответ помахал ему спатой, но вышло несколько двусмысленно, и Меф сунул спату под мышку.

— Кто это?

— Bapcуc, друг Корнелия! — представила Дафна.

После такой характеристики Меф стал относиться к Bapcуcy несколько снисходительно.

— Такой же боец, как… э-э… Корнелий? — сказал Меф, ощутив запоздало смущение, потому что Корнелий… ну понятно что…

— Ты ещё увидишь, какой он боец! Мы с ним вместе занимались у Шмыгалки! А уроки фехтования он брал у самого Троила! — в голосе Дафны появилась лёгкая обида.

— Он златокрылый?

— Нет. Он вечно в какие-то авантюры влипает, дуэли у него, истории всякие, а златокрылый — он должен быть… облико морале! Ну понимаешь! У него даже перья два раза темнели, как у меня, но потом как-то обходилось!

Мефодий ревниво покосился на Варсуса и спиной загородил от него Дафну. Ему показалось, что тот смотрит на неё слишком радостно. Видимо, чтобы Меф был абсолютно спокоен, на Дафну все должны были глядеть, как на пейзаж «Тошнотное утро в сером саду».

Чуть поодаль можно было углядеть и бонз мрака. Вот китайский страж Чан — мурлыкающий, чем-то крайне довольный. Глаз почти не видно — они прорезываются внезапно, как у кота, а потом столь же стремительно исчезают. Рядом жадно пьёт из плетёной бутылки сын Большого Крокодила. С последнего раза шрамов у него стало как будто больше. Впрочем, кто их считает, эти шрамы? Вот Вильгельм Завоеватель, как всегда скучающий. Вид у Вильгельма победительный, на пальцах поблёскивают перстни, в глазах небрежность успеха — но многих ли это обманет? Вон с какой насмешкой косится на него Чан! Ему-то известно, что год от года эйдосы, которые приносит английский отдел Лигулу, всё гнилее и гнилее, и таким же пропорционально гнилым становится и отношение Лигула к Вильгельму.

Рядом с Вильгельмом толстенький Буонапарте, похожий на пингвинчика с новогодней открытки. Стоит и, мурлыча что-то ласковое, снимает у него с лацкана ниточки. А ведь когда-то даже на остров Эльба его Вильгельм ссылал! Но теперь всё позабыто. Они друзья, но друзья с оговоркой, по формуле мрака «Пока выгода не разлучит нас!».

— Много сегодня всяких собралось! Дышат на меня, рукавами задевают! И нет бы кто значительный, а так, мелочь всё… шушера… — процедил Вильгельм, движением породистого лица выражая крайнее презрение.

— Лигул намекнул, что на сей раз к Запретным Боям отнесётся снисходительно. А вот что решил Троил… впрочем, здесь я не дерзаю! — отозвался Буонапарте, делая язвительный полупоклон, адресованный небу.

Вильгельм поморщился. Тонким хлыстиком щёлкнул себя по сапогу, сбивая грязь.

— Большие надежды… хм… у всех большие надежды! — пробормотал он.

— Десять лет! — вздохнул Буонапарте. — Десять лет назад я выиграл на Запретных Боях много эйдосов!

— В то время несложно было выигрывать. Ставь на Арея, да и всё! Главное было найти глупца, который поставит против! — отозвался Вильгельм.

У Буонапарте заалели щёчки.

— Арей-то Арей! Но ведь выиграл же кто-то и на Буслаеве! В том бою, когда… И много! — завистливо пробурчал он, оглядываясь.

У проходящего мимо китайского стража Чана прорезались и сразу скромно исчезли глазки, Опустив голову, он шагнул туда, где вызывающе громко смеялись красивые отравительницы из свиты Буонапарте. Пытались обратить на себя внимание. И внимание на них обратили. Рыжебородый Барбаросса лениво повернулся, и у ближайшей отравительницы голова скатилась в болото. И лишь потом уже в руке у Барбароссы вспыхнул, исчезая, длинный двуручник. Всё произошло так быстро, что никто из светлых вмешаться не успел. А спустя секунду Барбаросса вновь стоял с невинным видом, скрестив на груди огромные руки.

— Эй! Это была моя секретарша! — крикнул Буонапарте, подпрыгивая и приводя в волнообразное бултыхание свой животик.

— Так оставил бы ей эйдос! Тогда бы я ей ничего не сделал! — насмешливо прогудел Барбаросса. Он вечно насмехался над Буонапарте за его жадность, имеющую, впрочем, самые благообразные, самые бюргерские очертания.

Рядом с Аттилой и Тамерланом, надутыми и, как всегда, малоподвижными, Ирка увидела Мамзелькину. Аида Плаховна была одета, как тургеневская барышня. Такое же белое стремительное платье, платок, наброшенный на плечи. Коса в её руке маскировалась под зонтик и лишь неизменный рюкзачок несколько не к месту болтался на плече.

Аидушка что-то прихлёбывала из фляжки и изредка одобрительно похлопывала Тамерлана по плечу. Тамерлан в ответ на её ласку пытался улыбнуться, но улыбка на его деревянном лице выглядела так, как если бы кто-то бил током труп.

Когда Барбаросса обезглавил отравительницу, Мамзелькиной пришлось ненадолго отлучиться, чем она была не очень довольна.

— Иди вон Варсуса заруби, герой! Хочешь, я его тебе вызову? — предложила она Барбароссе.

Германский страж с достоинством приосанился, так что казалось, он даст согласие, но почему-то так его и не дал, а, притворившись, что его позвали, торопливо нырнул в толпу. «Ого!» — подумал Меф.

Заметив Ирку, Мамзелькина перепорхнула к ней и одним быстрым, упреждающим движением зонта отогнала от неё Багрова:

— Ступай-ка, милый, подыши болотцем!.. А ты, милая, постой! Ты договор наш не забыла ли?

Ирка шарахнулась от Мамзелькиной, да так, что сбила с ног пожилого порученца мрака, в обязанности которого входило повсюду таскать с собой голову Вольтера, заставляя её говорить колкости и скармливая ей мелкий мусор.

— Вижу, что не забыла! — сказала Аидушка одобрительно.

— И вы отдадите косу… копьё валькирий Брунгильде?

— Вот они, оговорочки по Фрейду! Не столько говорим, сколько проговариваемся! — зарумянилась Плаховна.

Стоявший рядом с Мамзелькиной Аттила выкатил глаза. Аида Плаховна немедленно спохватилась, что была слишком умна, засюсюкала и стала выяснять у Аттилы, знали ли гунны малиновое варенье и во что они его закатывали. В человеческие черепа?

— Так отдадите или нет? — спросила Ирка, прерывая этот цирк.

— Я свои обещания помню! Ты-то свою клятву не забудь!.. Ай!

Чьи-то зубы впились Аиде в пятку. Старушонка от неожиданности подскочила. Ирка увидела своего щенка, подкравшегося к Мамзелькиной со спины. Щенок рычал. Шерсть на нём стояла дыбом. Особенно смешно это выглядело на середине носа — получалась узкая полоска, где шерсть торчала щёточкой.

— Фу! — крикнула Ирка, топая ногой. — Фу!

Щенок не успокаивался, продолжая рычать на Мамзелькину. Аттила, которого Ирка считала ни на что не годным стариканом, вдруг быстро, как ласка, метнулся к щенку и придавил его коленями. В руках у Аттилы появился стилет. Раньше, чем Ирка успела схватить его за запястье, он нанёс Щенку быстрый, без замаха удар. Он был направлен точно в сердце, но почему-то стилет безобидно скользнул по шерсти, оставив лишь алую полосу. Изумлённый Аттила ослабил хватку. Щенок вывернулся, а в следующий миг страж, выронив стилет, уже тряс прокушенной рукой.

Ирка торопливо схватила рычащего щенка и, прижав его к груди, бросилась в толпу. Мамзелькина и Аттила смотрели ей вслед. На лице у Аттилы смешались боль от укуса и крайнее недоумение: он знал свой удар, знал остроту стилета и не понимал, как мог промахнуться. Личико Мамзелькиной было злым, озабоченным и, пожалуй, испуганным. Правда, она пыталась скрыть это кривоватой улыбкой. Ирка, которая в этот миг оглянулась, вспомнила слова Хаары, что Мамзелькина попыталась добить щенка косой, но и коса его не взяла.

«Что-то тут не то! Она, без сомнения, боится… Но чего?» — отворачиваясь, подумала Ирка. Она шла и бормотала, повторяя свои последние слова:

— Без сомнения. Бес сомнения. Забавно! А может, и не забавно?

— Что именно «не забавно»? — спросил Багров, выныривая из толпы, где он высматривал Джафа.

— Ничего! — торопливо сказала Ирка.

В одной руке Матвей держал палаш, а другая была у него на Камне Пути. Матвей черпал в нём уверенность, а вместе с тем и оберегал от ловких пальцев тёмных стражей. Конечно, артефакты просто так не похищаются, но практика показывает, что в вещах действительно важных лучше перестраховаться.

Чёрная вода болот дрогнула. Над поляной прокатился звук рога. Это был страшный рог тартарианского тура, возникший в руках иссечённого в битвах стража мрака. Огороженное верёвками пространство мгновенно опустело.

Мефодий внезапно понял то, что остальным было давно ясно: никакого предварительного плана Запретных Боёв не существует. В ходу только принцип, что групповые сражения происходят в финале. Опасаясь, что может прослыть трусом, Буслаев начал пробиваться к проходу, но его опередили. Между колышками скользнула знакомая холщовая рубашка.

— Пастушок с дудочкой! — Тамерлан расхохотался, но его деревянный смех никто не поддержал, и он замолк сам собой, точно кто-то начал, а потом бросил пилить сухое дерево.

Ждать пастушку пришлось недолго. К Варсусу вышел страж мрака, поклонился и, сорвав свой плащ, отбросил его. Буслаев ожидал, что против Варсуса выступит кто-то из дуболомов, но нет, и противник оказался ему под стать: невысокий краснолицый тартарианец, облачённый в трико, подчёркивающее его крайнюю худобу. Ноги у стража мрака были жилистые, а руки гибкие, как змеи. Мефодий с трудом понимал, где у него суставы. Два полукруглых клинка порхали, казалось, сами по себе. Несколько юрких ближневосточных джиннов, крича и размахивая руками, принимали ставки. Ставили, как Меф с удивлением заметил, один к одному. Значит, шансы бойцов считались равными.

— Глов! Хороший боец, неожиданный! Светлому придётся нелегко! — одобрительно произнёс кто-то справа от Мефа. Это был Бельвиазер — южноамериканский страж, неплохо относившийся к Буслаеву на правах старого друга Арея.

— Когда-то Глов зарубил друга Варсуса. Довольно честно зарубил, в схватке один на один. Хотя, конечно, некоторые могут сказать, что, когда профессиональный солдат зарубает поэта, которому едва исполнилось шестнадцать тысяч лет, — эту схватку трудно назвать честной.

Мефодий покосился на Бельвиазера. Порой тот высказывал крамольные с точки зрения мрака суждения, вот только эйдосы загребал исправно, как истинный житель Тартара. Такому белозубому только попадись. Осудит тьму, обругает Лигула, проявит общность жизненных взглядов, а затем небрежно одолжит душу и уйдёт, оставив в груди холод, а на лице — угасающую идиотическую улыбку.

Буслаев, хоть и понимал это, всё же невольно потянулся к Бельвиазеру:

— Думаете, он победит светлого?

Южноамериканец пожал плечами:

— Я давно уже ни о чём не думаю. Чтобы думать, надо прогнозировать. А я и за себя ничего спрогнозировать не могу.

В эту минуту на нос Мефу попытался сесть овод. Буслаев неторопливо приготовился его сдуть, но Бельвиазер сделал мгновенное движение рукой и рассёк овода заточенным как бритва кинжалом. Всё это произошло в опасной близости от лица Мефодия.

— Знал ты секунду назад, что на нос тебе попытается сесть овод? Нет. А я знал, что мне захочется его убить? Нет. А овод — предугадать, что он умрёт от кинжала? Тоже нет. О чём же мы вообще говорим?..

К Мефодию подошла Дафна и прижалась щекой к его плечу. Буслаев почувствовал, что она страшится сегодняшнего боя и неизвестности, но ни за что в этом не признается. Страж-хранитель — это источник смелости, а не вычерпывающая её чёрная дыра.

Бельвиазер с интересом посмотрел на волосы Дафны и чуть придвинулся к ней.

— Прекрасное утро! — сказал он.

— Мокро и сыро, — устало отозвалась Дафна, не глядя на Бельвиазера.

— О, мадемуазель разбирается в погоде? Какие разносторонние таланты! Что мадемуазель делает сегодня вечером?

— Ничего не делает! Это Дафна, — сказал Меф с нажимом.

— И что, оттого что она Дафна, она ничего не делает вечером? Мне нравится такая жизненная позиция! — глаза южноамериканца сверкнули, а Мефодий, хотя и понял, что его дразнят, рассердился, запыхтел и в гневе стал смешон, как Чимоданов.

Дафна успокаивающе потёрлась щекой о его плечо.

— Не надо! Пожалуйста! — шепнула она.

Рог прогудел ещё раз — и так близко от Буслаева, что тот даже присел на миг, схватившись за уши. Бельвиазер мгновенно забыл о Дафне. Теперь всё его внимание было приковано к схватке.

— О, начинается! Вот за что я люблю Запретные Бои: тут нет ничего лишнего. Даже представления противников. Только схватка, смерть и делёж добычи!

Хотя рог уже прозвучал, Варсус и его соперник не спешили сближаться. Даже клинки в руках у Глова и те больше не плясали. Буслаев осознал, что оба стража застыли друг от друга точно в шести шагах — на расстоянии абсолютного равенства.

— Смотри на его ноги! Не теряй их из виду! — прошептал Бельвиазер.

Меф не сразу понял, на чьи ноги смотреть, но вдруг увидел, что левая ступня Глова вкрадчиво ползёт вперёд, не отрываясь при этом от земли. Казалось, она движется сама по себе, в полной тайне от своего хозяина. Потом левая ступня застыла, и сразу же вперёд поползла правая.

Движение это — почти неприметное — не укрылось и от Варсуса. Меф увидел, как страж-пастушок приподнял опущенную руку с тростниковой дудочкой. Чем ближе подходил Глов, тем выше поднималась дудочка. Синхронность была идеальной. Казалось, ноги Глова и дудочку приводит в движение одна и та же сила.

А потом всё точно взорвалось. Глов метнулся в сторону и зигзагом вперёд. Он крутился как юла. Клинки в его руках смазывались от быстроты движений. Удары он наносил под любым углом: казалось, для его орудия вообще не существует никаких ограничений. Особенно опасен был изгиб кисти, пропускавший меч вокруг, когда в завершение отражённой атаки ставший внешне безопасным клинок наносил неожиданный полуудар-полуукол в висок противнику.

Меф ощутил, как его собственное тело невольно напружинивается, пытаясь принять участие в схватке. Как ученик Арея он бы сейчас или резко сблизился, или, напротив, разорвал бы дистанцию, путая противнику карты. Глов явно пользуется какой-то разученной серией, значит, надо поломать ему игру.

Однако светлый страж дистанции не разрывал, да и сблизиться не пытался. Прошло мгновение, другое, третье, а он почему-то был ещё жив вопреки пляске клинков своего соперника. Атаки Глова он отбивал рапирой, а руку с дудочкой держал за спиной, охраняя от внезапного удара. Затем он вдруг ушёл вниз — признаться, Меф решил, что светлый просто оступился, — и вдруг произошло что-то непонятное. Атакующий Глов отлетел назад, причём так резко, словно в грудь ему врезалось конское копыто.

— Хороша маголодия! — восхитился Бельвиазер. — И главное, мгновенная! Теперь ты понимаешь, почему у него дудочка? На флейте играют двумя руками, а здесь довольно и одной!

— В дудочке мало маголодий! — ляпнул Меф.

Бельвиазер хлопнул его по спине. Буслаеву показалось, что на него упало бревно.

— Что б вы понимали в фантиках, господин пианист! На наш с вами век хватит!

Варсус продолжал наседать. Оборонялся Глов плотно, надёжно оборонялся, но это была именно оборона. Инициативу он уже утратил. Изредка тёмный страж совершал попытки атаковать, но они жёстко пресекались мгновенной маголодией, похожей на удар кнута.

Рапира пастушка порхала, отыскивая бреши в защите. Техника, как казалось Мефу, была не слишком разнообразной, но ведь и Арей сражался всегда просто. Простота с лихвой восполнялась большим количеством коронных ударов.

— Итальянская школа фехтования! Убивать остриём, а не лезвием! Смотри, у него почти совсем нет рубящих! — в восторге воскликнул Бельвиазер.

— Рубящие тоже бывают полезны! — проворчал Меф, который почему-то постоянно искал у Варсуса недостатки.

— Ну это если плохо колешь! — любуясь боем, возразил Бельвиазер и оказался прав.

Мефодий ещё ожидал продолжения боя, когда рапира Варсуса, изменив угол атаки, змеёй скользнула над клинком Глова и вонзилась тёмному стражу в грудь не меньше, чем на три пальца. Получивший смертельную рану, Глов ещё способен был на ответный удар. Мешая Варсусу вытащить рапиру, он, не жалея пальцев, схватил её рукой, шагнул наперёд, занося свой клинок, и… внезапно понял, что рапиру больше никто не держит. А ещё секунду спустя двойная штопорная маголодия расколола дарх Глова. Всё было кончено.

Пастушок опустился на четвереньки и стал бережно собирать рассыпавшиеся эйдосы. Выглядело это довольно смешно — какой-то парень в рубашечке, над спиной которого изредка вспыхивают и гаснут крылья, ползает, заглядывая чуть ли не под каждую затоптанную травинку, и что-то ищет, никого к себе не подпуская. Однако Мефодий не увидел на лице кого-либо из стражей даже подобия улыбки. Это люди недооценивают свои души, всякий же страж изначально знает, что даже прекраснейшая из звёзд Антарес — всего лишь болтающийся в космосе сгусток газа, который когда-нибудь прогорит, а эйдосу, даже самому тусклому, свойственна абсолютная вечность.

Бельвиазер вздохнул и ногтями почесал шею:

— Ну вот и нету Глова. А ведь мы с ним были приятели. В карты с ним играли. Вот хотя бы вчера вечером!

— Не похоже, что ты огорчён, — сказал Мефодий.

— Как это не огорчён? Очень даже огорчён! — возмутился Бельвиазер. — Я теперь не смогу отдать ему свой долг! Ведь я же проигрался в пух и прах!

— Глову?

— Я был должен ему триста эйдосов! И ещё сто занял перед боем… Сказал, что поставлю на него, а поставил на Варсуса, так что получилась совсем скользкая ситуация. Прошу прощения! Оставлю тебя ненадолго!.. Надо же забрать выигрыш! — пояснил Бельвиазер и стал пробиваться к ближневосточным джиннам.

Там уже кипели страсти. Одного из джиннов попытались обмануть. От негодования он страшно раздулся и покраснел. Треть поляны оказалась точно под раскалённым туманом. Жар ощущался даже издали.

Собрав эйдосы и захватив с собой оба трофейных клинка. Варсус покинул поле. Когда он проходил мимо Мефа, тот заметил, что Варсус ранен. Холщовая рубаха была рассечена от плеча до середины груди и напитывалась кровью. Дафна шагнула к нему, участливо схватив его за руку:

— Тебе больно?

— Ерунда! — отмахнулся Варсус. — Царапина! Если нет яда, то никакой опасности… Полечишь?

— Если опасности нет — к чему лечить? Само заживёт! — сказал Мефодий.

Варсус вежливо улыбнулся.

— Не мог бы ты повторить? Я плохо различаю звуки, доносящиеся из этой точки пространства! — пожаловался он.

— Я научу тебя различать! — сказал Буслаев.

Варсус покачал головой:

— Не получится! Чтобы я с тобой бился, тебе придётся стать тёмным. Пока ты светлый, я с тобой сражаться не буду. И ссориться не буду! Извини!

— Я не светлый! Сам ты светлый! — брякнул Меф.

— Очень верное замечание! Я именно это и есть. — Варсус поморщился, потому что Дафна потянула его за прилипшую к ране рубашку

— Рад за тебя! А я тёмный! Понял?

— Отлично! — весело сказал пастушок, безошибочно взглянув на карман Мефа, в котором лежали золотые крылья. — Тогда дай мне то, что спрятано у тебя во-о-он там!

Мефодий смутился. Откуда он знает? Нет, знать не может! Ну тогда, получается, чувствует? А Дафна, интересно, догадывается ли она? И почему молчит?

Попросив Буслаева отодвинуться. Дафна поднесла к губам флейту. Прозвучавшая маголодия была совсем тихой, но Варсус неожиданно скривился и схватился рукой за грудь. Потом оттянул ворот рубашки и заглянул под неё:

— Позволь спросить: что ты сделала?

— Как! Зашила тебе рану хирургическими нитками!

— Это я вижу. Спасибо! Но ты ведь могла просто так её залечить. Не зашивая!

Дафна стукнула себя мундштуком флейты по лбу:

— Ой! Я как-то об этом не подумала!

Новый рёв рога оглушил их, сообщая о начале очередного боя. Мефодий подбежал к ограждению, не исключая, что увидит там Джафа, но это был не Джаф. На поле стояли два незнакомых ему стража мрака: первый — огромного роста, длиннорукий, очень худой, с двуручным мечом, другой — круглый, как бочка, абсолютно лысый и с чёрной бородой. Оружием ему служил кацбальгер — короткий ландскнехтский меч для ближнего боя. Арей называл такие мечи «кошкодёрами», но в целом отзывался о них положительно.

Мефодий был убеждён, что победит длиннорукий, лихо управлявшийся с двуручником, но не прошло и минуты, как тот остался без ноги, а спустя ещё три секунды — и без руки. Без малейшей жалости отмахнув ему голову, пыхтящий толстяк достал из кармана алый платок размером с простыню, вытер вспотевшее лицо и только тогда занялся дархом своего противника. Дарх пытался отползти, корчился, но толстяк разбил его кинжалом, перед этим зачем-то воткнув кацбальгер в землю шагах в десяти от неподвижно лежащего тела.

Бой, с точки зрения Мефа, был красивым, но никто почему-то не хлопал. Это удивило Буслаева.

— Надо же, какой резвый! Ну толстяк! — сказал он.

— С мечом-то пожирателем! Я тебя умоляю! Он мог бы размахивать им с завязанными глазами. Или просто привязать его к ноге. И всё равно победил бы, — отозвался вынырнувший из толпы Бельвиазер.

— С «мечом-пожирателем»? — удивлённо переспросил Меф.

— Непонятно, на что его соперник вообще надеялся, когда принимал вызов! Неужто на те жалкие амулеты, которые он прикрутил к рукояти своего двуручника? Хотя на минуту их всё же хватило.

— А меч-пожиратель — это…

— Странно, что Арей тебе не рассказывал! А, ну да, мы же сторонники честного боя! Этот толстый тайком подкармливает свой меч эйдосами! В результате меч стал чем-то вроде живого существа. Он уже даже не артефакт. Думаешь, почему хозяин его в землю воткнул? Боится, что тот зарежет его во время дележа эйдосов, пока они ещё не в дархе!

— И что, толстого нельзя победить?

— Ну почему нельзя? С Джафом он, например, связываться бы не стал! Ну так это ж Джаф! — таинственно ответил Бельвиазер и взглянул на Мефа, как тому показалось, с сочувствием.

Следующий бой был между светлым стражем и краснолицым плотным тартарианцем, о котором Бельвиазер, не любивший никого хвалить, пробурчал, что тот много о себе воображает. Из этого ревнивого отзыва Меф заключил, что тартарианец бьётся лучше самого Бельвиазера, и не ошибся. Спустя тридцать секунд светлый, которому так и не удалось разорвать дистанцию и использовать маголодию, был зарублен. По той части поля, где стояли светлые стражи, пронёсся странный звук, похожий на единый скорбный вздох.

Краснолицый присел на корточки и аккуратно снял с шеи убитого бронзовые крылья. Затем поднял его флейту над головой, показывая её толпе.

— Предлагает выкупить! — объяснил Бельвиазер.

— Зачем? — спросил Меф.

— Ну не нужна ему флейта. Крылья взял, а флейту продаёт. Mогут предложить хорошую цену. Тем более что понятно, что это не подделка. Подделок-то в Тартаре немало ходит.

— А на что их выкупают? На эйдосы?

— Можно и на них… Но думаю, он не откажется и от интересного артефакта. О, вот и покупатель!

Проскользнув между колышками, на поле вышел страж в длинном сером плаще и подошёл к тартарианцу. Торговались они недолго. Очень быстро флейта перекочевала к «плащу», тартарианец же, посмотрев на свет, убрал в карман полупрозрачные камень алого цвета.

— Что это за артефакт? — спросил Меф. Бельвиазер пожал плечами.

— Может быть всё, что угодно. Но цвет красный… хм… думаю, это фильтр нужных дел.

— Фильтр чего?

— Допустим, у тебя есть список из десяти дел. Так бы ты их выполнял все по очереди, а с этим фильтром сразу видишь, что дела четыре, шесть и восемь — бесполезняк, можно пропустить. От дела номер девять будут одни неприятности. К делу номер два лучше приступить сразу после пятого, а начинать лучше сразу с дела номер десять. В общем, как-то так.

Бельвиазер отвечал Мефу, думая о чём-то своём.

— Меня другое интересует! Зачем этот на поле-то вышел? — воскликнул он.

— Кто?

— Парень в плаще! Он же теперь с арены не уйдёт! Должен будет с кем-то биться, или магия его не выпустит! — заявил Бельвиазер.

— Даже стража мрака не выпустит? — усомнился Мефодий.

— Чего уж там! Даже меня! — скромно сказал Бельвиазер, подобно многим тёмным относящий себя к особому отряду, не вписывающемуся в структуру мироздания.

Спросить что либо ещё Буслаев не успел. Страж в плаще убрал выкупленную флейту и, дёрнув завязки плаща, вскинул руки. Плащ тяжело соскользнул с плеч. Избавившись от него, страж повернулся, взглядом отыскал в толпе Мефодия и, легко поклонившись ему, сделал рукой приглашающий жест.

Буслаев узнал Джафа. Сердце застучало сильно и быстро. Он легонько ударил себя пальцами по лбу и вытащил спату. Спата пылала. Бельвиазер опасливо покосился на неё и отодвинулся, пробурчав, что предупреждать же надо.

Начисто забыв о южноамериканце, Меф шагнул к проходу между колышками. Ему предстояло пройти метров двадцать. Толпа тёмных расступалась, точно он прорезал её раскалённым ножом. Образовался коридор. Мефодий видел глумящиеся лица, горящие глаза и нетерпение, дикое, зашкаливающее нетерпение. Ощущал тёмный туман чуткой, обволакивающей воли, которая влекла его куда-то, внушая, что она его собственная воля. Они ждали, пока он оступится, пока ослабеет, пока сделает неверный шаг. Отдельные личности мрака — все эти бельвиазеры, буонапарте, вильгельмы, — порой оригинальные и отличающиеся друг от друга, теперь слились в нечто единое, безликое, желающее одного и того же.

Стоило на мгновение расслабиться — и Буслаев переставал воспринимать себя как отдельно существующую личность. Его разум оказывался слишком слаб перед этим суммарным, уже много тысячелетий существующим мраком, который всё пропитал и окутал. Внутри всё сжалось до единственной сверкающей точки, до эйдоса. Это была горящая свеча, которая одна разгоняла тьму, и то, если прижаться к ней совсем близко.

Меф услышал крик. Дафна пыталась пробиться к нему, стражи же мрака, смыкаясь, затирали её. Наконец Дафна пробилась, и сразу мрак стал не важен. Граница тьмы отступила сантиметров на семьдесят — на метр. Впервые в жизни Мефодий понял, что такое страж-хранитель. Он подобен кислороду. Твой маленький, спичечной силы огонёк, он раздувается в большое пламя.

Глаза у Дафны были огромными. Буслаев даже немного озадачился. Он никогда не видел их такими. Такое иногда бывает: человек, который тебе дорог, не вписывается в представление о нём.

— Чего ты? Мне вот тут… ждут меня… — нелепо сказал он.

— Я тебя люблю! Держись! — шепнула Дафна.

Мефодий обнял её и поцеловал.

Он знал, что у «я тебя люблю» десятки значений. От «отстань от меня!» до «прости, что я потратила все деньги». И только одно из них, почти неуловимое, сказанное тихо, со смазанным выражением или почти совсем без него, означает любовь.

Глава 20
Я её вижу!

И вот

за минуту до смерти

он медленно начал вставать.

Когда умер,

стоял уже в полный рост.

Юрий Волков

Уже у самого прохода между колышками чей-то холодный нос ткнулся Мефу в ногу, уверенно отыскав пространство между брючиной и носком. Это был щенок Ирки. Раньше он не обращал на Буслаева особого внимания, а тут смотрел приветливо и слабо вилял хвостом. Стоявшие рядом стражи мрака разглядывали щенка с озабоченным интересом — совсем не так, как они обычно смотрят на собак.

Некоторые с любопытством косились на Аиду Мамзелькину, которая, прихлёбывая из фляжки, притворялась, что ничего не замечает.

Мефодий присел на корточки и погладил щенка. Когда он выпрямился, перед ним стояли Ирка и Багров. Ирка смотрела на Мефа странно. Очень смущённо смотрела. В её глазах застыла непонятная тоска. Зато у Багрова никакой тоски не было. Разве что решимость так протиснуться между совестью и выгодой, чтобы не поцарапаться об одну и не запачкаться о другую.

— В последний раз говорю! Мне твоих благородств не надо! Сам вляпался — сам разгребусь. Если хочешь, чтобы я был первым, то я… — решительно начал он.

Буслаев махнул спатой. Он не любил слушать очевидные вещи и давать на них очевидные ответы.

— Всё норм! Расслабься! — ответил он и, ободряюще коснувшись плеча Ирки, шагнул между колышками.

«Всё кончено. Пути назад нет!» — сказал голос внутри Мефа, и он вдруг ощутил покой, какой бывает, когда всё уже решено.

Джаф ждал Буслаева, поочерёдно примеряя на лице лучшие из своих улыбок. Их у него было штук двадцать пять, и все настолько приветливые, что становилось ясно: никакого понятия искренности для Джафа не существует в принципе.

— Силы Кводнона при тебе? А то мало ли? Вдруг Прасковья с Шиловым снова тебя обобрали! — насмешливо сказал Джаф.

Меф молча вытянул ему навстречу руку со спатой. Ему не хотелось перегореть, истратившись на слона. Джаф покосился на спату и поморщился. Сияние клинка его всё же тревожило.

— А у меня вот ничего нет! — сказал он, показывая Мефу пустые руки.

И чем шире он открывал пальчики, демонстрируя явно ничего не держащие ладони, тем очевиднее было для Буслаева, что он вооружён и абсолютно уверен в своём оружии.

— Медальон! — сказал Меф.

— Какой ещё медальон? — невинно спросил Джаф, имевший привычку тёмных стражей забывать всё, что им невыгодно, и до мельчайших деталей помнить обратное.

— Варва́ры! Ты принёс его?

— Ох, не знаю! — морщась, сказал Джаф. — Да, возможно. Было что-то такое. А в чём дело?

— Я хочу быть уверен, что меня не надуют. Если медальон в Тартаре или ещё какие-то фокусы… В общем, медальон вперёд! — сказал Мефодий.

Джаф колебался.

— То есть ты мне не веришь? — уточнил он.

Буслаев не стал затевать спор.

— Я даже себе не доверяю. Собираюсь с вечера выучить две темы по философии и не верю, что сделаю это.

— А вот это напрасно! Философию надо учить!.. Что мы её, напрасно писали, что ли? — возмутился Джаф, одаривая Мефа улыбкой №14. А может, пятнадцатой или шестнадцатой.

— Я понимаю твои сомнения. Но ты ничего не теряешь! — сказал Мефодий. — Ты дашь мне медальон сейчас! Я повешу его себе на шею. С этого поля до конца боя всё равно ничего не вынесешь. Если ты убьёшь меня — медальон вернётся к тебе. Я же буду знать, что уловок с твоей стороны нет.

— Ну ты меня прямо в угол загоняешь… — протянул Джаф. — Я же не прошу вперёд силы Кводнона и твою спату? Может, дашь вперёд хотя бы эйдос?.. Ладно, шучу! Держи медальон!

За выглядывавший шнурок он вытянул его из кармана и протянул Мефу. Тот не спешил брать.

— Чего такое? Передумал? — спросил Джаф.

— Ты кое-что забыл! — Мефодий успел разглядеть слабое красное свечение, окутывавшее медальон.

— Ах, ну да! — спохватился Джаф и пальцем начертил на медальоне руну. Свечение погасло. Мефодий взял медальон и повесил на шею

— И что это была за магия на шнурке? — спросил Буслаев.

— Да ерунда. Кажется, заклятье удавленника. Кинжалом бы ты его тоже не перерезал. Он, видишь ли, только кажется тонким, а на деле прочнее корабельного каната.

— Шутка такая?

— Да нет, скорее сюрприз на случай моей смерти. На дарх-то заклятие не наложишь. Дарх — он, видишь ли, сам по себе! — сказал Джаф и отступил на шаг.

За верёвкой взревел рог. Пора было начинать, но Мефодий нерешительно стоял, держа спату в вытянутой руке. Не так просто броситься с мечом на стража, с которым только что мирно беседовал. Хорошо мраку, он этих сантиментов лишён.

Джаф сближаться не спешил. Ею движения напоминали журавлиный танец. Руки поднимались, как крылья. Изредка он наклонялся вперёд, разбрасывая руки в стороны, а на лице у него было вкрадчивое глумление. Так прошло довольно много времени. Оба соперника выжидали.

— Трусы! Да деритесь же наконец! — нетерпеливо крикнул Буонапарте.

— Иди к нам! Задашь нам трёпку! — посоветовал Джаф.

Тёмные стражи захохотали. Буонапарте притих и стал кусать платок

Ощутив, что вкрадчивые движения стража мрака начинают завораживать его, Мефодий рванулся вперёд. Их разделяло метра четыре. Джаф подпустил его примерно на половину этой дистанции, а затем махнул двумя вытянутыми руками, как пытающийся взлететь аист. Меф интуитивно уклонился, но, видимо, недостаточно. Что-то хлестнуло его по скуле. Он упал, но, перекатившись, сразу вскочил. Скула была точно деревянная, однако ни крови, ни раны Мефодий не обнаружил.

Ни лице у тёмного стража мелькнула досада. Уклон Мефа помешал ему завершить бой одним ударом. Пропущенный удар сделал Буслаева осторожнее. Теперь он непрерывно двигался, путая карты Джафа и следя на каждым его движением. Джаф больше не отбегал, а, напротив, медленно сближался, изредка хлопая своими «крыльями». И всякий раз Мефодий разрывал дистанцию или уклонялся, избегая случайностей. Теперь он точно видел, что Джаф вооружён. Но чем? Узнай и назови он это оружие, Джаф навеки лишился бы его. Так сказал Багров.

Качнувшись вперёд, словно он хотел упасть грудью на траву, молодой страж сделал быстрый выпад. Не успев отклониться, Мефодий автоматически парировал спатой и ощутил, как она столкнулась с чем-то, что непременно вонзилось бы ему в горло, не отведи он удара.

Не пытаясь угадать, что это было, Мефодий ринулся на Джафа, вспарывая воздух спатой. Дистанция! Пол царства за каждый шаг сближения! Джаф великодушно подарил ему пару шагов, не взяв даже полцарства, а затем махнул правой рукой, точно желая атаковать Мефа в голову чем-то, зажатым в ней. Угадав направление удара, Буслаев уклонился, но тотчас вновь покатился по земле, вскочив прежде, чем ощутил боль. Удар пришёлся совсем не оттуда, откуда Буслаев его ожидал. Слишком поздно он понял, что удар правой был отвлекающим. Своё невидимое оружие Джаф держал в левой руке!

Буслаеву захотелось заорать от несправедливости. Как Джаф это сделал? А, ну да! Перебрасывает оружие из руки в руку! Шулер! И в картах шулер, и здесь!

Скула, а это была уже другая скула, начинала ныть. Буслаев решил было, что это снова ушиб, когда что-то капнуло на рукоять спаты. Кровь. Мефодий запоздало ощутил длинную царапину, рассёкшую щёку до кости. Наверное, останется шрам. Хотя шрамы бывают только у живых.

Отступив, он схватился за щёку. Почему-то щека была очень холодной, а выступившая кровь смёрзлась. В ней ощущались кристаллы льда.

— Что, свитер не взял? — спросил Джаф сочувственно.

— Клоун! — буркнул Меф, но не очень внятно. Лицо у него было перекошено непонятным холодом, который постепенно распространялся по всему телу. Его бил озноб.

Пытаясь согреться, Буслаев, сам того не сознавая, шарил рукой по груди. Что-то обожгло его пальцы сквозь одежду. Золотые крылья! Не задумываясь, почему так происходит, Мефодий вытащил их и, держа зажатыми в кулаке, атаковал Джафа.

На сей раз ему удалось сблизиться, не получив встречного удара, и спата замелькала в воздухе, как винт мясорубки. Отбивая удары, Джаф попытался разорвать дистанцию, но Буслаев повис на нём как клещ.

Защищался Джаф блестяще, при всём том, что оружие его было, по всей вероятности, длинным и для ближнего боя не годилось. Несколько раз Мефодий сталкивался с ним своей спатой и порой слышал отзвук металла, а иногда как бы отзвук дерева.

Внезапно Джаф высоко подпрыгнул и ударил Мефа ногой в грудь, одновременно вскинув руку над головой. Буслаев торопливо уклонился, ощутив, как что-то смертоносное пронеслось совсем рядом с его шеей, и атаковал Джафа спатой, целя в открывшуюся подмышку. В подмышку он не попал, но спата всё же распорола Джафу кожу на рёбрах.

Тот скривился от боли и отскочил раньше, чем Мефодий успел повторить удар. Теперь их вновь разделяла неудобная для спаты дистанция.

— Размен? — спросил Буслаев.

— Мелочь! С меня сдача! — процедил Джаф.

Получив рану, страж мрака больше не решался на встречные атаки. Он скользил по поляне, упорно держась спиной к солнцу. Не желая, чтобы солнце било ему в глаза, Мефодий ложной атакой вынудил Джафа сместится и забежал ему за спину. Тот мгновенно повернулся, взглянул на солнце, и Буслаев понял, что оно стража мрака не слепит. Значит, дело в чём-то другом.

Мефодий опять сделал быструю перебежку. Учитывая, что и Джаф не стоял на месте, постоянно перемещаясь, получилось, что теперь солнце било Джафу в правую щёку, и такая ситуация почему-то устраивала стража мрака гораздо меньше.

Меф не понимал причины, пока, случайно бросив взгляд на землю, не увидел его тень. Она скользила по траве — страшная, невыразимо плотная и отвратительная. Буслаев невольно взглянул и на свою тень тоже, сравнивая их, — но нет, его тень была обычной, довольно посредственной и едва заметной на траве. И опять он взглянул на тень Джафа — раздутую, как упырь, и повторявшую каждое движение хозяина.

Джаф понял, куда смотрит Меф, и с лица его мгновенно смыло то лёгкое, дразнящее, романтическое выражение, которое так ему шло. Сквозь картонную красоту молодого стража вдруг как-то разом проступило серое, озабоченное, тускло-бездарное зло. Зло, побеждающее только потому, что человек сам хочет, чтобы его победили, и отдаёт себя ему на съедение.

— Ты узнал! Тебе же хуже! Ты обречён!

Движения Джафа стали вкрадчивыми. Уйдя от атакующей его спаты, он отпрыгнул, присел, упал на одно колено, и правая ладонь его взлетела к уху, точно он пытался что-то расслышать. Мефу этот жест показался смутно знакомым, но слишком поздно он вспомнил, что именно его показывал ему в подвале Арей.

Джаф сделал быстрое движение рукой, сильно наклонившись вперёд. То же самое, только с опережением на долю секунды, проделала и его тень. Что бросил Джаф, Мефодий не видел, но от вытянутых вперёд пальцев тени оторвалось нечто длинное и стремительно прямое. И эта быстрая, запоздавшая подсказка всё равно помогла!

— Копьё валькирий! — прошептал Буслаев и, уже чувствуя, что не уклонится, что невозможно от этого уклониться, что весь предыдущий бой, по сути, был подготовкой к этому броску, стремительно прокрутился и метнул навстречу копью свою спату. Спата для метания не предназначалась, но Арей учил его метать всё, что угодно, — от топоров до строительных гвоздей.

На миг спата и копьё встретились в воздухе, как два поезда, несущихся навстречу друг другу. Затем страшная холодная сила ударила Мефодия точно в центр груди, туда, где эйдос. Буслаева отбросило. Его пятки на миг оторвались от земли. Он ещё летел и ещё не коснулся лопатками травы, а уже знал, что убит или смертельно ранен… Сейчас, уже сейчас! И это было странное, безмерно непривычное ощущение, похожее на удивление.

В следующий миг Мефодий врезался в землю спиной и затылком — и точно нырнул в чёрный колодец. Когда же несколько секунд, или часов, или столетий спустя (ибо ощущение времени он полностью утратил) он открыл глаза, то понял, что ещё жив, и очень удивился. Он лежал на спине и смотрел на небо с тем особенным тоскливым вниманием, с которым смотрят на него только умирающие, лежащие на поле боя. Небо медленно вращалось, как огромная пластинка, оборачивающаяся вокруг единого центра.

Достать поразившее его копьё было невозможно. Это только ускорило бы смерть. Меф чувствовал, что оно пробило его насквозь и, на добрых три пальца выходя из спины, торчит сейчас в земле. Но именно чувствовал, а не видел, потому что и копьё, и рана были незримы.

Тело Буслаева медленно застывало, начиная от раны, покрываясь льдом. Рукой, которая едва сгибалась, Мефодий положил себе на грудь золотые крылья. Приподняться он уже не мог. И голову повернуть тоже. Но ему этого и не хотелось. Он просто лежал и смотрел на небо, задавая себе вопрос, отчего Джаф не подходит, чтобы забрать у него эйдос, медальон и всё остальное.

Снаружи доносились голоса. Меф различал их как шум моря, не понимая, почему никто не приближается к нему.

— Почему он не встаёт? Он же даже не ранен!

— Ничего себе «не ранен»! Он умирает!

— Вечно с Джафом так! Его противники умирают, а от чего — непонятно.

— Не завидуй Джафу! Видели, как тот его спатой? Прямо в горло! Интересно, кому теперь отойдут его эйдосы?

— Как кому? Мефодию!

— Ага, сейчас! Он и до дарха уже не доползёт… А силы Кводнона кому?

— Закатай губу! Один ещё жив! Вот магия на арену и не пускает! Вот умрёт — тогда да! — назидательно произнёс кто-то.

Мефодий лежал и смотрел на небо. Все эти слова и даже то, что он умирал, почему-то не имели для него никакого значения. Он был наполнен непонятной тихой радостью и таким же тихим воодушевлением. В небе, там, где большая туча ватным одеялом наползала на солнечный диск, появилась крошечная точка. Буслаев следил за ней с большим вниманием. Ему почему-то чудовищно важно было узнать, что это. Птица? Самолёт? Меф даже загадал: умрёт ли он раньше, чем точка приблизится, или нет.

Он уже едва дышал, зато вдруг стал видеть свою рану. Не глазами, а как-то ещё. Чувствовать её острее, чем зрением. Кровь вздувалась красными пузырями, затем пузырь белел и лопался. Прежде чем он успевал лопнуть, между двумя соседними пузырями успевал возникнуть третий и тоже лопался. Получалась бесконечная череда пузырей, каждый следующий поднимался всё выше, а потом проваливался, держась на других, ниже расположенных, но тоже лопающихся пузырях.

«Может, я потому не могу оторваться от ЭТОЙ точки, что мне страшно? — подумал Меф. — Я боюсь осознать то, что со мной происходит?»

Пятнышко в небе становилось крупнее. Если прежде оно было с горошину, то теперь стало уже с монету. Мефодий всматривался, напрягая расплывавшееся зрение. Только бы дождаться… Даже о Дафне он сейчас не думал. Почему-то Дафна и эта странная приближающаяся точка были тесно связаны, почти едины.

Мефодий хотел снова протянуть руку, чтобы коснуться золотых крыльев, но рука больше не сгибалась. Только до половины — и всё. Он чувствовал, как на его ногтях нарастает лёд. Даже между пальцами были колющие кусочки льда. Значит, и на лице тоже. Он поспешно подвигал кожей, ощущая, как лёд покрывается трещинами. Приходилось часто моргать, потому что лёд застывал на роговице и мешал видеть. Но и моргать было больно. Мучительно хотелось провести по лицу рукой.

Точка росла, увеличивалась. Порой Буслаеву начинало смутно чудиться, что это корабль. Вот парус, а вот корма. Но потом точка поворачивалась как-то иначе и теряла сходство с кораблём. Буслаев переставал в это верить, и его неверие обрушивалось, как стена. Но он снова упрямо моргал, смаргивая лёд, и начинал мучительно всматриваться.

К Мефодию кто-то приблизился. Над ним склонилось лицо Ирки. Она стояла и держала в руке что-то странное, длинное, похожее на копьё, длинный наконечник которого, зачем-то обмотанный множеством тряпок и пакетов, временами начинал кривиться. Почему-то Мефу было страшно смотреть на это копьё.

Мефодий обрадовался Ирке, но что-то в ней тревожило его. Ещё больше он огорчился, что Ирка загораживает своей головой приближающуюся точку. И именно оттого, а не отчего-то ещё Меф заплакал — странными детскими, очищающими слезами. На глазах они не застывали, а застывали на веках и скулах, образуя ледяные очки.

Ирка серьёзно смотрела на Буслаева.

— Как ты сюда… пришла? Тут же охранная магия, — с трудом выговорил Мефодий, не слыша своих слов, но чувствуя, как древко торчащего в нём копья вздрагивает при каждом слове. Странно, что копьё вздрагивало, а он его по-прежнему не видел.

— Я по работе. Мне можно, другим — нет, — хмуро отозвалась Ирка и с испугом оглянулась на своё тряпками и пакетами замотанное орудие.

— А-а… — прохрипел Буслаев, не зная, что ещё спросить. — Какая у тебя… работа?

Ирка не ответила, отводя взгляд.

— Чем ты ранен? Ты можешь встать? — спросила она.

Мефодий удивился, потом вспомнил, что копья никто не видит. И ран тоже. Для всех, кто на него смотрит, он просто лежит и умирает. Не ясно от чего.

— Бесполезно. Он ранил меня ледяным копьём валькирий.

Меф закашлялся, с кашлем теряя драгоценные секунды, которые были нужны ему, чтобы дождаться ту неведомую приближающуюся точку. Ирка смотрела на нею, не понимая:

— У валькирий нет ледяного копья.

— Не веришь? Дай руку… Ощупай… Здесь!

Ирка послушно стала шарить в воздухе, и пальцы её наткнулись на древко. Буслаев скривился от боли.

— Осторожно… не выдёргивай его! Ты не сможешь… Потом… — выговорил Меф

— Потом — что?

— Потом! — упрямо повторил он.

Древко копья было ледяным. Это напомнило Ирке что-то забытое.

— Холодное копьё Сэнры! Валькирии, ушедшей к мраку… Значит, её копьё, изменившее сущность, оказалось у Джафа! — воскликнула она.

— Да, наверное, — едва слышно отозвался Мефодий, и Ирка ощутила, что ему это неинтересно. Он был странно отчуждён, словно уже не здесь. Мучительно вглядываясь в её лицо, он словно хотел увидеть что-то совсем другое.

— Забери медальон… И эйдосы Джафа… Умеешь разбивать дарх? Нет, эйдосы потом… Вначале медальон!

Ирка послушно наклонилась. Перерезать шнурок медальона ей было нечем, и она просто стащила его с шеи Мефодия.

— Отдашь Эссиорху!

Ирка потянулась к золотым крыльям.

— Нет! — сказал Мефодий. — Не трогай пока! Теперь эйдосы… Быстрее! А то эти ворвутся… скоро…

Ирка послушно приблизилась к Джафу. Голова стража мрака была запрокинута, а под самым подбородком, как тугой воротничок, плоско торчала спата. Выдёргивать её Ирка не стала, хотя и оставлять мраку тоже не хотелось. Ну это пусть златокрылые разбираются… Вытащенным из ножен Джафа кинжалом она рассекла цепь дарха, а когда тот, шипя и угрожая, попытался отползти, расколола его двумя несильными ударами, чтобы не просыпать эйдосы. Заодно проверила и карманы. Забрала карты. Три дамы метались, заточённые в белые четырёхугольники, суетились, размахивали руками. Ирка, не разглядывая, сунула карты в карман.

— Хорошо девочка работает… нежно… надо же… и карманы вывернула… нечего другим оставлять… мой подход! — одобрительно прошамкала себе под нос Аида Плаховна.

Старушка, стоя у верёвок снаружи, не отрывала от Ирки глаз. Та чувствовала этот взгляд — он был осязаем, как прикосновение холодной руки, но одновременно и беспокоен. Мамзелькина явно боялась чего-то, но одновременно на что-то и надеялась.

Мефодий не вспоминал об Ирке. Он смотрел лишь на небо. Бывшая точка выросла до двух ладоней и различалась во всех подробностях. Это был драккар, ладья викингов. Нос ладьи изгибался в форме драконьей головы. В драккаре было нечто грозное, уверенное, но вместе с тем и пластичное, смягчённое. Это был дракон, но в то же время будто и лебедь. Парус красный с белой полосой. Раздуваясь от ветра и солнечного света, он заменял лёгкой ладье крылья. Но не только под парусом шла ладья. Мефодий разглядел у неё и вёсла. Их было по одиннадцать с каждого борта, и одно большое весло — рулевое. Между вёслами круглели раскрашенные щиты. Под четырёхугольным парусом — деревянный навес.

Ладья, чувствовал Мефодий, летела сюда. В памяти у него мелькнуло что-то, связанное с рассказом Дафны, но сразу погасло. В конце концов, память — средство познания чего-то несуществующего. Когда ты видишь что-то, и осязаешь, и наполнен им — память не нужна.

И опять рядом с Буслаевым возникла Ирка. И снова стояла и мялась, чем-то смущённая. В руках у неё кривилось странно узнаваемое закутанное копьё. Буслаеву казалось, край копья хочет доползти до него и коснуться.

— Какая у тебя работа? — спросил он, сдерживая кровавый кашель.

— Я… я — смерть! — робко сказала Ирка.

Мефодий улыбнулся, и Ирка поняла, что он об этом знает. Ладья, медленно снижаясь, опускалась над поляной. Потом остановилась и, точно ожидая чего-то, зависла. Пытаясь понять, куда он смотрит, Ирка вскинула голову, но ничего не увидела. Только тучи. И осеннее солнце. И больше ничего.

— Дай руку! — попросил Буслаев.

Ирка стиснула его ладонь в своей. Пальцы у Мефа были ледяные, почти негнущиеся. Но всё же она ощутила слабое, очень слабое пожатие.

— Это хорошо, что ты, а не Аида… Отпусти меня! — отчётливо произнёс Мефодий. В его глазах Ирка увидела мудрость смерти.

— Нет! Не буду! Не хочу! — крикнула она.

— Но ведь ты пришла сюда! Зачем?

— Брунгильде нужно копьё. Или валькирии проиграют бой! И я не хочу быть с Мамзелькиной, не хочу от неё зависеть! Она обманула меня, она постоянно лжёт!.. Каждую секунду! — горячо крикнула Ирка, поворачиваясь к верёвкам.

Аидушка за канатами застеснялась, передёрнула плечиками и негодующе заквохтала, точно соседка, пойманная за подглядыванием в замочную скважину.

Мефодий не смог сдержать кашля. Вся грудь его и руки до локтя были покрыты льдом, который становился всё толще. Лёд был и на невидимом копье. Он бежал по древку снизу вверх, и из пустоты сантиметр за сантиметром проступало копьё. Лёд делал копьё видимым. Ирка смотрела на него, и ей было жутко: точно из мёртвого тела прорастало дерево.

— Просто отпусти! Не бойся! Вон она уже прилетела и ждёт… — сквозь кашель попросил Мефодий.

— Кто прилетел?

Ирка вскинула голову и опять увидела лишь серость осеннего неба и прорывавшееся сквозь эту серость солнце. Плача, она схватилась за тряпки и пакеты, но, ощутив, что — нет, она никогда не решится, отдёрнула руку. Золотые крылья, лежавшие на груди у Мефа, сияли. Там, где лёд касался их, он таял, застывая на границах в форме шара.

— Отпусти меня! Мир очень прост… Вера — это когда не боишься верить! Я точно знаю, что вернусь! Отпусти меня!

— Не могу… — крикнула Ирка. — Не могу!

— Хорошо… ладно… покажи мне своё копьё!

— Зачем?

— Я хочу посмотреть! Ближе! Ещё!

Не задумываясь, а может, просто не желая задумываться, потому что так было выгоднее, Ирка опустила копьё к его руке. Ослабевшая рука Мефодия совершила свой последний, невероятный в усилии десятисантиметровый рывок и ухватилась за скрывавший наконечник чёрный пакет.

Ирка, вскрикнув, как птица, рванула копьё к себе, но Буслаев уже сжал пальцы. Иркино движение лишь помогло пакету прорваться. Секунду спустя всё было кончено. Последним, что ощутил Меф здесь, на поляне, была мгновенная, яростная мука рождавшихся крыльев. Ирка успела ещё различить его непонятный шёпот: «Сбросьте мне лестницу… скорее… ладья!»

Когда пакет треснул на всю длину, Ирка закричала и инстинктивно закрыла лицо согнутой в локте рукой. Когда же, немного погодя, отняла её, Мефодия на поляне не было. Лишь на траве валялось холодное копьё Сэнры, покрытое льдом до середины древка. В земле остался след от его наконечника. Как и кто высвободил копьё и почему оно лежало почти в метре от следа в земле, Ирке было неизвестно.

От верёвок, оттуда, где стояли тёмные, да и оттуда, где и светлые тоже, доносились удивлённые возгласы. Тело не должно было исчезнуть! Рассыпаться в прах, сгореть — но не пропасть! Тело существует по законам земли, из неё сотворено и ляжет в неё в ожидании часа, который пробьёт однажды. Только так, и никак иначе. А здесь эта схема была нарушена!

Ирка задрала голову и посмотрела на небо, куда недавно так неотрывно глядел Мефодий… И опять ничего не увидела… Там были одни тучи. Правда, средняя из них действительно походила на ладью, на сходство было самым поверхностным. На глазах у Ирки ладья начала разваливаться, и Ирка поняла, что её образуют два разных по виду и плотности облака, летящих к тому же одно выше другого.

— Странно, — прошептала Ирка, сама не зная, что шепчет и откуда приходят слова. — С человеческой точки зрения он потерпел полное фиаско! Не посадил дерево, не вырастил сына, не построил дом. Но прорвался к свету! Прощай, Буслаев!.. Здравствуй, светлый страж!

Смотреть, задрав голову, было неудобно. Ирка неосторожно шагнула и обо что-то споткнулась. Бывшее копьё Таамаг! Ирка поспешно наклонилась, готовая закутать его наконечник, но лежащее на траве копьё больше не напоминало косу. Вот скол, вот обмотка у наконечника, вот кольца эспандерной резины, которые Таамаг натянула, чтобы копьё не скользило в мокрой руке! Это было другое копьё, переродившееся, освобождённое для нового владельца! Осознав это, Ирка, не боясь, сорвала с наконечника остатки пакетов и, вскинув его на плечо, ушла с поля.

К Ирке подбежали валькирии и окружили её, защищая от неприязненного любопытства мрака. Среди валькирий топталась похожая на медведя Брунгильда. Ирка протянула ей копьё.

— На нём же кровь! И вот заусенцы какие-то! Может, надо его как-то простерилизовать? — жалобно спросила Брунгильда.

— Чего-о? — не поняла Ирка.

Громадная валькирия не ответила. Вырвавшаяся у неё фраза была, как видно, остаточной, не коснувшейся сознания той, кто её произнёс. Пока мозг Брунгильды думал, ворочая с места на место камни прежних опасений, её руки уже деловито скользили по древку, ощупывая его и знакомясь. Потом осторожно, точно опробуя его, Брунгильда легко провернула копьё в кисти и тотчас в травку тихо легли два сбитых с ног оруженосца.

— Ой! Простите! Я вас не ушибла? — испугалась она.

Оруженосец Холы сел, ощупывая шею:

— Что ты? Мы получили огромное удовольствие! Я бы даже назвал его гигантским!

Прогудел рог, требуя начала новой схватки. Разросшийся звук его вдруг как-то резко оборвался. Встрепенувшаяся Ирка поняла, что рог выдернули у кого-то из рук.

А потом Ирка увидела, как Чёрная Дюжина, начавшая уже строиться рядом с ограждением, вдруг разом повернулась и рассеялась в толпе, подчиняясь чьему-то неведомому приказу.

— Видели? Боя не будет! Мрак струсил! — торжествующе крикнула Ильга.

Фулона покачала головой:

— К сожалению, нет.

— Как нет? Они же уходят! Видишь?

— Ну и что? Трусит только тот, кто на что-то надеется. Кто ни на что не надеется, никогда не трусит, — отозвалась старшая валькирия.

Точно для того, чтобы подтвердить её слова, один из тартарианцев вернулся и подошёл к валькириям. Невысокого роста, кособокий. Одна нога у него была явно короче другой, что придавало его передвижениям странную, непривычную асимметрию. На поясе у тартарианца небрежно болтались на цепочках четыре мундштука от флейт. Сиплый голос его был так тих, что казалось, что это газ вырывается из открытого баллона.

— Нам нужно найти замену Джафу… Встретимся через месяц… Только вы и мы! Ставка та же! Ваши копья, доспехи и эйдосы против наших дархов! — Он дёрнул подбородком, как бы давая понять Фулоне, что его слова лучше запомнить с первого раза, и исчез.

— Мог хотя бы дождаться моего ответа, — недовольно пробормотала Фулона,

— Ты согласна? — спросила Гелата.

— Да, согласна… ну раз я не успела сказать «нет»! Заодно потренируемся ещё немного в трудных природных условиях! Я тут утром подумала: в марш-бросках по болотам есть что-то объединяющее!

— О нет! Почему я не сдохла сегодня? — простонала Бэтла. Она выдернула из гранатного кармана разгрузжилета колбасу и скорчила рожу с ужасом глядящему на неё Буонапарте. — А этот толстенький завидует, что с ним не поделилась! Кстати, лицо какое-то знакомое! — шепнула она своему оруженосцу.

Кто-то схватил Ирку за локоть и, как морковку, выдернул её из толпы валькирий. Всё время, пока её тащили, Ирка ощущала чью-то сосредоточенную ярость.

— Я тебя уничтожу! — прошипел кто-то, и, ещё не обернувшись, Ирка узнала Мамзелькину.

— Вы сами этого хотели! Вы послали меня унести того, кого убьёт Джафа! Я это сделала! — сказала она.

— Да! Но ты должна быта открыть косу сама! Ты, а не Мефодий! Тогда ты осталась бы смертью навсегда!!! Если бы ты забрала хотя бы одного человека, не важно из каких побуждений, ты навеки осталась бы смертью! А наши договоры — тьфу! — и в счёт бы не пошли!

— То есть вы намекаете, что с вашей стороны это было надувательство?.. Но копьё вы всё равно потеряли. И меня тоже? Правда же? — мягко уточнила Ирка.

Мамзелькина отпустила её руку, но, отпуская, больно ущипнула сухими пальцами. Ирка подумала, что останется синяк. Пальцы у старухи были сильнее плоскогубцев.

— Я отыграюсь! Уничтожу твоего Багрова! Скажу, что напутала с разнарядками! Пусть объявляют выговор! Плевать я хотела! — зашептала старушка.

Рядом с Иркой откуда-то появился Матвей. Она попыталась загородить его спиной, но не успела.

— Давай, бабулька! Уничтожай! Только вначале собачку не подержишь? — весело предложил он.

Багров наклонился и, подняв с земли рычащего щенка, притворился, что бросает ею в руки Мамзелькиной. Казалось бы, ну и что? Аидушка, не боящаяся ничего и никого, задушила бы своей костяной ручкой даже тигра. Но тут старушка вдруг отшатнулась и заковыляла прочь, часто оборачиваясь и бормоча что-то угрожающее.

Ирка ничего не понимала:

— Но почему? Матвей, как это? Она что, собаки испугалась?

Багров опустил щенка на траву. Он сидел на корточках и улыбался. Матвей был какой-то особенный. Что-то узнавший и понявший.

— Нет, — произнёс рядом с Иркой голос Эссиорха, — не только собаку! Помнишь слова: «Если встретятся два воина, не ищущих собственных выгод, а просто, надёжно и без всякого героического пафоса готовых умереть друг за друга не только на поле брани, но и в удаче, во всякой внешне мелкой жизненной ситуации, они будут непобедимы»?

— Пророчество о Трёхкопейной деве?

— Да.

— И кто эти два воина? Я и щенок? Весело, — кисло сказала Ирка.

Эссиорх протянул руку и пальцем потрогал её лоб, точно интересуясь, что там, под лобовой костью. Вдруг ещё одна лобовая кость?

— Ну щенок, конечно, воин… Но всё же я посоветовал бы тебе поискать воина поближе!

— Ты? — спросила Ирка.

— Я, конечно, тоже вояка! — опять согласился Эссиорх. — Но я поискал бы ещё ближе! Тебя никогда не удивлял суеверный страх и одновременно мучительный интерес, который испытывала к тебе Мамзелькина?

— Ко мне? Она? — недоверчиво переспросила Ирка.

— К тебе! В детстве, в той аварии, старуха не смогла убить тебя своей косой, хотя била два раза! Вспомни страшные шрамы у тебя на спине. И бессмертный щенок достался кому? Тебе же! И его тоже не смогла убить старуха — и в этом увидела грозное предзнаменование! Но ещё до этого она начала нервничать и подбросила тебе те ноги мрака! Вспомни их и все неприятности, которые ты перенесла, потому что немного не дотерпела!

Ирка поникла головой.

— И валькирией-одиночкой ты спала не случайно! Именно ты и именно в тот период, когда существование валькирий было под угрозой!

— Да ничего подобного! С какого дуба под угрозой-то? — воскликнула Ирка, оглядываясь на валькирий, которые, к счастью, не могли их слышать.

— Они не были достойны своих копий в полной мере, хотя очень старались быть достойными. Страсти, ссоры и житейская суета разъедали этих воительниц. Это не преувеличение, к сожалению. Человек становится всё слабее, всё изнеженнее, всё труднее взрослеет.

— И что? Я сделала валькирий достойными своих копий?

— Нет, — сказал Эссиорх. — Но ты запустила сложную цепочку событий, которой не понять ни тебе, ни мне! И эта цепочка в целом подготовила валькирий к тому бою с мраком, который ещё предстоит! Мы можем что-то предполагать, но это будут только наши фантазии Пример, притянутый к правильному ответу после того, как этот ответ уже известен… Пойми главное: ты бессмертна! Ты неразменный остаток! То самое существо, не знающее смерти! Одно из двух существ, вечно ищущих друг друга!

— А кто второй бессмертный? Кто моя пара? Не щенок же?

Эссиорх улыбнулся:

— А ты ещё не поняла? Почему мы всегда смотрим далеко и никогда не ищем рядом с собой? Всё настоящее часто находится очень близко!

Ирке не хотелось слушать нотации. Не до того было.

— Так кто это? — спросила она нетерпеливо.

— Давай мыслить логически… Кто прожил двести с чем-то лет и почему-то не похож на пенсионера? Кого пытался заполучить в ученики хитрый волхв Мировуд, который в своём роде был фрукт похлеще Мамзелькиной? Кому в грудь он вставил Камень Пути, за который Лигул до сих пор готов отдать любое из подземелий Верхнего Тартара?

— Багров?! Но он же провёл все эти годы в перстне!

— Ну допустим! — не стал спорить Эссиорх. — Но знаешь ли, в перстень тоже просто так не попадают! Попроси… хм… того же Чимоданова или Мошкина забраться в перстень и посмотри, что высыплется из перстня через сто лет.

— Матвей. Второй бессмертный Матвей! Мы встретились давно, но никто из нас не знал об этом. Даже о себе ничего не знали, — прошептала Ирка.

— Да! — возвысил голос Эссиорх. — Мамзелькина видела в тебе равную и пыталась выковать из тебя вторую смерть! Из тебя! Из той, кого сама так боялась! ИЗ СВОЕЙ ПРОТИВОПОЛОЖНОСТИ! Но что эта за сила, которая может противостоять самой Смерти?! Такая сила одна! Только ЖИЗНЬ, СВЕТ И ЛЮБОВЬ! Ты отныне не только Трёхкопейная дева — ты Дева Надежды!

Эссиорх взял за руку Багрова и торжественно вложил его руку в руку Ирки:

— И с тобой рядом вечно будет идти тот, в чьей груди вновь забьётся Камень Пути, брезжущей искрой освещающий дорогу сквозь мрак!

Примечания

1 Помни о смерти! (Лат.)

2 Будем смеяться! (Лат.)