8. Первый эйдос



Одноручный меч имеет преимущество перед рапирой.

Меч и кинжал имеют преимущество перед рапирой и кинжалом.

Меч и тарч имеют преимущество перед мечом и кинжалом или рапирой и кинжалом.

Меч и баклер имеют преимущество перед мечом и тарчем, мечом и кинжалом или рапирой и кинжалом.

Двуручный меч имеет преимущество перед мечом и тарчем, мечом и баклером, мечом и кинжалом или рапирой и кинжалом.

Боевой топор, алебарда, чёрный билл или подобное им оружие по весу, применяемое в охране или бою, равны в бою и обладают преимуществом перед двуручным мечом, мечом и баклером, мечом и тарчем, мечом и кинжалом или рапирой и кинжалом.

Короткий шест или полупика, лесной билл, протазан или глефа, или другое подобное им оружие идеальной длины имеет преимущество перед боевым топором, алебардой, чёрным биллом, двуручным мечом, мечом и тарчем. А также против двух мечей и кинжалов или двух рапир и кинжалов с перчатками.

Длинный шест, мавританская пика или дротик, или другое подобное оружие длиннее идеальной длины обладает преимуществом перед любым другим оружием, коротким шестом, валлийским крюком (Welch hook), протазаном, или глефой, или другим подобным оружием, хотя слишком слабы для двух мечей и кинжалов, или двух мечей и баклеров, или двух рапир и кинжалов с перчатками, потому что они слишком длинные для того, чтобы колоть, бить и поворачиваться быстро. И по причине большой дистанции боец, вооружённый мечом и кинжалом, будет оставаться позади противника с таким оружием.

Дж. Сильвер. «Парадоксы защиты» (1599)

Глава 1
Девушка в алом

Не каждый из тех, кто безгранично верит в свои силы, в конце концов побеждает, но тот, кто в них не верит, не побеждает никогда.

«Книга Света»

Курьер из Канцелярии мрака прибыл в 23.58, посмотрел на часы и сконфузился. Ему было поручено выйти из стены с первым ударом часов, но вышла накладка. Произошла та же история, что с реальной, а не со сказочной Золушкой, которая лишилась платья за четверть часа до полуночи из-за неточности карманных часов феи. Отчасти это и послужило причиной скандальной влюблённости молодого принца и его скоропалительной женитьбы.

Чимоданов, игравшийся с недавно подаренным ему «Кольтом Вайт-Игл», машинально пальнул в курьера, но тотчас извинился и кинулся поднимать гильзу.

– Дай сюда цацку! Не стреляй в приёмной, чайник! Тебе мама не говорила, что такое рикошет? – буркнула Улита, решительно выдирая у него из пальцев оружие.

Посланец Тартара зевнул и затянул дырку в груди, что оказалось несложным, так как курьер был джинн. Незнакомый и бородатый. Обрюзгший и сонный, с раздувшимся бугристым носом. Такой нос – визитная карточка хронических алкоголиков и джиннов, которые долго пребывали в заточении в плохо вымытой стеклотаре.

Гюльнара немедленно принялась кокетливо виться вокруг в надежде что-нибудь разнюхать. Джинн мрачно посмотрел сквозь неё, открыл рот и продемонстрировал обрубок языка. Гюльнара отшатнулась. До этого момента она была убеждена, что не существует магии, способной изуродовать джинна. Немой гонец сунул Арею жёлтый свиток, с досадой покосился на часы, натужно приготовившиеся бить, и исчез без вспышки.

– Подчёркиваю: этот тип мне не понравился! Какой-то неряха! – заявил Чимоданов, считавший своим долгом высказываться по любому поводу.

– Зато ты ряха! Свитер какой классный! – сказала Ната.

Чимоданов не понял иронии и зарумянился от удовольствия. Он не замечал, что Ната уже час старательно отворачивается, чтобы не видеть его свитера – белого, покрытого громадными, в ладонь, маками. Со стороны, к тому же если обладать не очень острым зрением, маки были похожи на расчёсанные язвы, особенно противные из-за чёрных точек в середине. Последнее время у Петруччо совсем развинтилось чувство меры. Он то красил волосы в зелёный цвет, то вставлял в ухо огромную серьгу, то сам шилом и цыганской иглой шил себе жилетки. Жилетки, надо признать, получались удачные и стильные, а вот серьга Арею не понравилась, и он, метнув нож, пригвоздил её к стене вместе с пищащим Чимодановым.

Пока Петруччо гордился свитером, Арей осмотрел печать и кинжалом вскрыл её. Дафна неосознанно вцепилась в загривок Депресняку. У неё появилось скверное предчувствие, связанное с пергаментом.

Свиток оказался от Лигула и начинался со слов «Дорогой Арей!». Шрам, рассекавший лицо мечника, побагровел. На нём ясно проступили синие прожилки. Прожилки находились там, где Арей когда-то сам зашивал себя толстой нитью.

– Хотелось бы узнать, в какой конкретно валюте я «дорогой»? – процедил он.

«Дорогой Арей!

Убеждён, ты счастлив будешь узнать, что егерям удалось загнать яроса в Круглом Провале. Я думал убить его сам, но решил не быть эгоистом. В сущности, именно наш эгоизм – причина того, что стражи мрака до сих пор не контролируют всего мироздания.

Приезжай на охоту и захвати с собой всех своих учеников, не забыв, разумеется, Буслаева. Не стоит лишать молодёжь радостей битвы. Нам, скромным, утонувшим в бумажках писакам, интересно будет посмотреть, чему ты их научил.

Жду вас на рассвете. Сожалею, если в эту ночь вам не удастся выспаться.

Ваш Лигул.

P.S. Просто для ясности. Отказ не принимается ни в какой форме. Твои ученики должны быть завтра в Тартаре, даже если все они сейчас лежат на смертном одре. Им почти шестнадцать, и, стало быть, время для первого серьёзного испытания наступило. А вот Дафну не бери. Не стоит показывать светлой Тартар. Должны же у мрака существовать маленькие семейные тайны?»

Арей молча скомкал свиток и отшвырнул его. Улита осторожно подошла, просительно взглянула на шефа и, подняв свиток, прочитала вслух.

– Ярос – это то, о чём я напряжённо думаю? – спросила она.

Озабоченный кивок мечника подтвердил, что Улита могла бы думать менее напряжённо.

– Ярос – это кто? – спросил Меф.

Арей пнул стул, посмевший загородить ему дорогу.

– Зверушка, относящаяся к роду низших даймониумов. Постоянно обитает в холодных впадинах Тартара. Есть крылья, но в зачаточном состоянии. Прыгучая, живучая. Я не назвал бы яроса глубоким и самобытным мыслителем, но как разорвать врага он соображает. Битва с яросом – обязательная часть ритуала посвящения молодого стража.

– Ярос один, а нас против него будет четверо? – уточнил Чимоданов, страдая от хронического арифметического зуда.

Он был как немецкий лейтенант, который в письме к невесте любит посчитать карандашиком, сколько весят в сумме все солдаты его роты, сколько килограммов крупы они съедают за ужином и сколько на каждого в среднем приходится бинтов, патронов и пулемётных лент. Правда, последние цифирки он старательно замазюкивает.

– Не исключено, что для массовки выставят кого-то ещё из молодых стражей. Яросы обедают не слишком часто, так что белка им надо много, – цинично ответил Арей.

– А мы не испепелимся в Тартаре, нет? И кости от холода не потрескаются, да? – забеспокоился Евгеша.

Мечник мотнул головой, запутавшись в этих «да» и «нет».

– Тартар неоднороден. Где-то холодно, где-то жарковато. В Круглом Провале терпимо. Лигул принял меры, чтобы его ни в чём нельзя было обвинить. Если кого-то из вас прикончат, малютка первый зальётся слезами и обвинит меня, что я плохо вас подготовил. Хотя, убеждён, яроса егеря загнали соответствующего. Они не глупцы и догадываются, чего хозяин от них ждёт.

Арей говорил озабоченно, однако удивлённым не выглядел. Меф понял, что о предстоящих испытаниях он догадывался заранее. Не потому ли тренировки в последние месяцы длились дольше обычного? Два, а то и три раза в день. С шестом, с мечом, с топором, с копьём. Ладони давно превратились в однородную мозоль. К концу второго часа ученики обычно переставали понимать, что делают их руки. Сознание от усталости отключалось. Лишь шест совершал дробящие выпады или, двигаясь сам по себе, без вложения силы, обрушивался на воображаемого противника. Меч наносил резкие уколы и короткие рубящие удары.

Арей не был сторонником «показухи», как он презрительно называл школу Хоорса.

– Мельтешня хороша, когда тебя только собираются убивать, а ты не прочь попугать ватагу прохиндеев где-нибудь в трактире на Лысой Горе. Когда же уже убивают, поздно изображать стойку жирафа, лягающего копытом низколетящего бегемота. Тут спасёт лишь предельно жёсткая скупая работа. Первого противника нужно вбить в землю по макушку, тогда другие, возможно, вспомнят, что не кормили дома черепашку, – повторял обычно мечник. Щурился, с усмешкой смотрел на учеников и интересовался:

– Возражения есть?

Ната слушала, скромно опустив глазки, однако ощущалось, что возражений у неё хватает. Легко рассуждать о жёсткой работе, когда ты такая туша и вдобавок лучший меч Тартара. В случае чего она, Вихрова, будет выкручиваться иначе:

«Не убивайте меня, господа деграданты! Никто не хочет посмотреть, как я беззащитна, как хороша? Пусть все смотрят и того старенького лучника поближе подведут!.. Я чешусь, когда в меня целятся!.. Эй, я не просила умирать от любви так буквально! И что мне, интересно, делать с этими телами?»

Но молчала Ната не всегда, слишком велико было её раздражение против всякого спорта.

– Неумеренные занятия физкультурой мешают гармоничному развитию личности! – порой заявляла она вслух и даже показывала вырезку со статьёй шестидесятилетнего скрипача, впервые додумавшегося до этой истины.

Но что бы там ни утверждала Вихрова, даже ей последние три месяца не разрешалось пропускать тренировки, хотя она вечно жаловалась, что у неё болят ноги и отваливаются руки.

– Если ты не перестанешь ныть, я покажу тебе, как действительно отваливаются руки, – негромко предупреждал её Арей.

Ната сразу смекала, что это не просто ораторский приём, и бралась за меч. Она даже достигла некоторых успехов. Во всяком случае, только ей одной удавался внезапный укол снизу. При этом, хотя клинок уже мчался к цели, Вихрова могла смотреть совсем в другую сторону, имея на лице отрешённо-рассеянное выражение студентки, которая никак не вспомнит, кому дала конспекты.

– Тебя только убийцей подсылать, Вихрова! – говорила Улита.

– Я работаю глазами. Острые железки – это чтобы резать колбасу, – парировала Ната.

– А по мне так ничего нет лучше телепортации на армейский склад с последующим возвращением к месту событий с парой «калашей». Это Буслаев у нас любит холодное оружие. Не пальнёт, мол, случайно в кармане и не прострелит колено, – заявлял Чимоданов.

Он был даже драчливее Мефа: вечно влезал в уличные истории. Даф предполагала, что встопорщенный видок, вызывающая одежда и вспыльчивость Чимоданова провоцируют людей с родственной психикой.

И вот теперь письмо из Тартара прояснило, почему они тренировались так много.

Глаза Арея, уставшие, покрасневшие, перескакивали с одного ученика на другого, задерживаясь на лице каждого.

По бескровным щекам Мошкина бродили красные пятна. Меч, который Евгеша зачем-то призвал и держал на коленях, то покрывался толстым слоем льда, то вспыхивал в пляске огня, отчего лёд мгновенно таял. Результатом этого непрерывного таяния стала лужа под ботинками, которой Мошкин пока не замечал.

За последние месяцы Евгеша вымахал ещё сильнее и обзавёлся завидным баском. И лишь глаза остались прежние – испуганные, щенячьи.

Неукротимая Ната, насмехаясь над Мошкиным, как-то приклеила на его дверь бумажку:

«Ахтунг!

Красивый сильный мужчина завоюёт мир, покорит Вселенную, разобьёт женские сердца. Обращаться строго с 18.00 до 21.00. В 18.00 отпускает начальство. В 21.00 мамочка велела мне ложиться спать».

Евгеша прочитал бумажку, обиделся, но рвать не стал и оставил на память. Хотя мамы с ним рядом и не было, её присутствие ощущалось астрально.

Клинок Мошкина был ему под стать. Широкий у основания, острый как бритва, он стремительно сужался к концу. Разумеется, артефакт, но артефакт переменчивой силы. Это был зажатый и неуверенный в себе меч – такой же, как и его хозяин. Иногда он с лёгкостью рассекал доспехи, порой же унывал и тогда спасовал бы даже перед сухой палкой.

– Всегда происходит именно то, чего я боюсь, и именно тогда, когда я боюсь. Значит, если я не буду бояться, ничего не произойдёт. Сражаться с яросом придётся в любом случае. Раз так, какая разница: боюсь я или нет? – не замечая, что произносит это вслух, бормотал Мошкин.

Арей молчал. Едва ли вопросы требовали ответов, да и Евгеша их явно не ждал. Глаза Мошкина неосознанно скользили по Канцелярии, пока не нашарили графин с водой. Рассеянно остановились на нём. Графин треснул и распался. Превращённая в лёд вода, повторявшая очертания графина, осталась стоять на столе.

– Может, хватит с водичкой играться? – поинтересовался Арей.

Евгеша встрепенулся. Он вскинул голову и севшим голосом спросил, есть ли у яроса уязвимые места.

– У яроса есть уязвимые места. Например, шея. Или ноги. Но уязвимей всего нервный узел. Он расположен на спине, там, где смыкаются чешуйчатые пластины. Сложность в том, что ярос не стоит на месте и не ждёт, пока его прирежут. Он двигается так быстро, что не каждый охотник поймёт, что его сожрало… А вот в чешуйчатые пластины бить не советую. Даже если меч их пробьёт – застрянет и обратно его не извлечь.

Мошкин серьёзно кивнул, запоминая. Губы у него прыгали уже не так сильно. В мечном бою Евгеша был лучшим в русском отделе после Арея и Мефа. Шестом он разделал бы всех, кроме опять же Арея, а в сражении на топорах или секирах уступил бы лишь Арею и Чимоданову.

Улита разглядывала Нату. Вихрова выглядела спокойной как удав. Она жевала жвачку и созерцательно изучала свои ногти. Монотонные движения её нижней челюсти раздражали ведьму.

– А ты что, не боишься яроса? – спросила Улита с досадой.

Розовый пузырь раздулся и лопнул. Ната облизала верхнюю губу.

– Ни одно существо мужского пола не способно причинить мне вред. Животное, человек, маг, страж – не имеет значения, – сказала она.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю, – с вызовом повторила Ната. Меф подумал, что ей сложно не поверить.

Улита закивала.

– Завидую тебе белой завистью, деточка! Но ты не учла одного маленького пустяка. У яросов нет пола! – язвительно произнесла она.

Вихрова перестала жевать. Очередной пузырь жвачки вздулся сам собой и лопнул. Ната даже не заметила. На губах у неё остались мелкие брызги сладкой резины.

– Как это нет пола? А как же они… ну это… – замялась она.

Ведьма убийственно прищурилась.

– Если тебя, как обычно, интересуют интимные подробности, то вот они. Раз в двенадцать лет три взрослых яроса собираются вместе и поочерёдно отхаркивают в трещину скалы куски полупереваренного мяса. Под воздействием слюны из полученной смеси постепенно образуется новый ярос… он растёт как плесень, белый и скользкий. Со временем чешуя твердеет, и тогда же молодой ярос начинает двигаться.

Ната недоверчиво уставилась на Арея. Тот подтвердил слова ведьмы кивком.

– Мне жаль, но так и есть. Яросы интересуются девушками только в гастрономическом смысле, – сказал он.

Петруччо внезапно хлопнул себя по лбу, поднялся и неторопливо пошёл к дверям. Мечник подождал, пока он возьмётся за ручку, и вежливо поинтересовался, куда направляется «господин с чемоданом», как он его назвал.

– Хочу пройтись! Загляну в ночной магазин, чего-нибудь куплю… – небрежно отвечал Петруччо.

Зрачки Арея сузились.

– Мрак не запрещает своим сотрудникам шляться по ночным магазинам. Лигул сам их придумал, если на то пошло. Но ночной город полон случайностей. Ты можешь напороться на златокрылых, подвернуть ногу или просто забыть дорогу назад. Мало ли какая неприятность помешает тебе вовремя вернуться и отбыть с нами в Тартар? – сказал он.

Брови у Чимоданова встали торчком, как иглы у дикобраза. Цепкая память Даф немедленно восстановила первый день их встречи. Вспомнила она и маму Петруччо – гиперактивную даму, взрывающую изнутри тесные джинсы. Интересно, как поживает гражданская комиссия российского филиала международного общества по обсуждению правильности установки запрещающих знаков в центре Москвы?

– Я же сказал, что только пройдусь! И сразу вернусь! – торопливо повторил Чимоданов.

Никто не заметил, как Арей встал, но он вдруг оказался рядом с Петруччо и положил руку ему на плечо. Воздух со свистом вырывался из перерубленного носа.

– Разумеется, вернёшься. Но я хочу, чтобы ты не заблуждался. Стражем мрака стать нельзя. Мы не маги, вечно охотящиеся за талантливыми детьми и втюхивающие их во всевозможные школы. Однако это не мешает мраку отыскивать людей с даром и брать их на службу. Но вот незадача! Испытания они должны проходить вместе с молодыми стражами, хотя умеют по определению гораздо меньше.

– А сколько всего испытаний? – спросил Чимоданов, помешанный на системности.

– Столько, сколько пожелает мрак, – неопределённо ответил Арей. – Оценки не выставляются. Нет необходимости. Провал автоматически означает смерть. А неявка на испытание, пусть даже по самой уважительной причине, – это провал.

Петруччо затравленно заёрзал.

– То есть если я случайно опоздаю и не сражусь с яросом… – торопливо начал он.

– … мрак отыщет тебя в любой дыре. Знаешь, что такое страж, на которого мрак наложил своё проклятие? Где бы ты ни выпил воды, ты выпьешь огонь. Куда бы ты ни лёг, ты ляжешь на иглы. Ты не сможешь ни встать, ни сесть, ни глубоко вздохнуть. Любое обращённое к тебе слово будет вливаться в уши раскалённым свинцом… Ты когда-нибудь слышал об ученике стражей, который отказался от испытания?

Чимоданов заморгал.

– Подчёркиваю: пока эйдос у меня, мрак не может ничего мне сделать… – начал он.

– Я бы не обольщался, – прервал его Арей. – Едва ли свет за тебя вступится. Сам подумай: много ты сделал добра? Все твои добрые дела с лёгкостью можно написать на подошве, а потом вытереть её об асфальт.

Чимоданов насупился. По поводу уникальности собственных душевных качеств у него заблуждений не было.

– Ну? Твоё решение? Тебя всё ещё тянет в ночной магазин? – нетерпеливо спросил Арей.

Чимоданов оценивающе посмотрел на мечника, затем на дверь. Казалось, он взвешивает, насколько серьёзна угроза. Выбирает из двух зол менее кусачее и более пушистое. И выбор состоялся. Прощаясь с надеждой улизнуть, Петруччо царапнул дверную ручку ногтем. Вернулся, сел рядом с Натой и застыл с видом обиженного языческого божка, которому вместо кровавой жертвы подсунули уже разделанного бройлерного цыплёнка.

«Нет, – подумала Дафна. – Хочется сказать, что Чемодан трус, но он не трус. Хотя и не фаталист, как Евгеша. Логика Чемодана: прав тот, кто выжил. Если потребуется, Петруччо будет сражаться не хуже других, но для начала попытается подшустрить, чтобы за него сражались другие. Подошлёт сотню оживающих человечков, вылепленных из пластиковой взрывчатки, на худой конец».

– Подчёркиваю: я не стану брать меч. Я возьму топор, – предупредил Чимоданов голосом, будто зачитывал ультиматум.

Арей не спорил.

– Правила охоты разрешают использовать любое оружие. Оговорка одна – оно должно быть единственным. Дополнительно к основному оружию нельзя брать даже кинжала.

– Но мой топор уже не годится. Этот идиот Буслаев надрубил топорище на прошлой тренировке! – продолжал Петруччо.

Мефу постепенно стало ясно, куда он гнёт. Ещё одна попытка слинять. Арей насмешливо покосился на Буслаева.

– А чем оправдается сам вышеназванный идиот? Это правда, что ты сломал нашему дровосеку топорик?

– Когда он с топором, с ним лучше не стоять. Он психует… Что мне за радость деликатно наметить удар мечом, и тотчас получить в ответ со всей дури. И какой удар – по черепу чуть затупленным топором! – ответил Меф с досадой.

– Что ты понимаешь! Я вхожу в боевой транс берсерка! – отрезал Чимоданов.

– Ага, берсерка… Шизика из Белых Столбов, который пропустил приём лекарства, – хмыкнул Буслаев.

Арей ненадолго задумался.

– Выход есть. Так уж случилось, что я не дровосек-любитель. Иди в оружейную и возьми тот топор, что увидишь с краю на стойке.

Чимоданов неохотно потащился в оружейную. Когда он вернулся, в руках у него был боевой топор. Широкое, тускловатое лезвие полумесяцем с одной стороны, с другой – небольшой, как у багра, крюк. Спереди топор переходил в острый ребристый выступ вроде шпаголома на испанских щитах.

– Артефакт, что ли? – разглядывая его, ворчливо спросил Чимоданов.

– Просто хорошо заговорённый и толково подогнанный топорик, – охотно отозвался Арей.

Барон мрака сидел к Чимоданову спиной. Петруччо случайно взглянул на его затылок, и ему внезапно захотелось опустить топор ему на голову. Со всего размаха – быстро и резко, чтобы треснула черепная кость и выступил мозг. Он даже сделал шаг вперёд, столь сильным было это желание. Испугавшись, Чимоданов с усилием разжал ладонь и выронил топор.

Арей не оборачивался, однако Чимоданов готов был поклясться, что мечник наблюдает за его отражением в оконном стекле. Так оно и оказалось. Арей повернулся на вертящемся кресле. Чимоданов увидел, что на коленях у него лежит меч.

– Вот именно! Этот топор любит нападать со спины и очень неплохо это делает. Я понял это, когда его бывший хозяин набросился на меня без предупреждения… Ничего не поделаешь. У оружия мрака часто бывают вредные привычки. Не бойся, поднимай! Ты сумел уже победить его, теперь он присмиреет…

– А что возьмёт наша актрисулька погорелого театра? Тоже топор? – ехидно спросил Петруччо, уставившись на Нату.

Зубы у него росли с такими щелями, что, когда он улыбался, видно было зуба четыре на верхней челюсти и столько же на нижней. И это при том, что их общее количество вполне соответствовало стоматологическим нормам.

– В самом деле, что возьмёшь ты? – спросил Арей с интересом.

Меф и Дафна обменялись понимающими взглядами. Давно было замечено, что всё, что касалось оружия, интересовало начальника русского отдела куда больше, чем ведение отчётности и графики поставок эйдосов в Тартар.

Ната буркнула, что как-нибудь обойдётся без топора, и выбрала трезубец. Рукоять у него была короче, чем у копья, зато почти на треть окована железом. На краях были небольшие, загнутые книзу выступы, при желании превращающие трезубец в подобие облегчённой двусторонней секиры.

– Дельный выбор для девочки, которая собирается убивать глазками! – съехидничала Улита.

– Она глазками только оглушает, а добивает трезубцем! – добавил Чимоданов.

Мефодий, не раздумывая, остановился на мече. За несколько лет он успел срастись с ним. Без меча он ощущал себя недоукомплектованным и почти голым, как деловой человек без телефона. Меч, конечно, не всегда был у него с собой, но его присутствие Меф ощущал постоянно и знал, что в любую секунду клинок вспыхнет у него в руке.

Евгеша повздыхал, выбирая между мечом и копьём. Он понимал, что его любимый шест против яроса не поможет. Всякий выбор, так уж повелось, давался ему мучительно. Слишком много было плюсов и минусов. Меф решил ему помочь.

– Бери меч! – велел он.

– Я ведь хотел копьё, да? – сразу сказал Мошкин и выбрал копьё.

Меф улыбнулся. Он знал, что скрыто самолюбивый Евгеша поступит именно так. Несмотря на внешнюю мягкость, Мошкин терпеть не мог плясать под чужую дудку. Честолюбивые люди часто робки. Их смелые мечты сокрыты в глубине. Вулканы не извергаются сразу, они долго накапливают силы, но когда накопят, лучше не собирать цветочки на их склоне. Крикливы только дебилы – и то, пока первый раз не получат в нос.

Меф встал и пошёл к лестнице.

– Ночной магазин в другую сторону, – с насмешкой напомнил Арей.

– Кто куда, а я спать. Лигул надеется, что мы измотаем себя, испсихуемся и с утра станем лёгким завтраком для яроса. А вот фиг! – сказал Меф.

Мечник одобрительно кивнул.

– Выспаться – дельная мысль. Часа три-четыре у вас есть. Мы отбываем на рассвете. Улита отправляется с нами, хотя сражаться, разумеется, не будет. Даф остаётся здесь, на Дмитровке, и… ждёт.

Дафна поёжилась. Она единственная сумела оценить короткую и ненавязчивую паузу, которую Арей сделал перед «ждёт», как оценила и то, что мечник не уточнил, чего, собственно, надо ждать.

– Выше нос, светлая! На целые сутки я оставляю тебя начальницей русского отдела мрака! С печатью, заметь, и правом подписи! Хорош скандал, а? – ободряюще произнёс Арей.

Мысль, как взбесятся начальники других отделов, узнав об этом, доставляла мечнику искреннее удовольствие. Однако Дафне это было безразлично. Она едва выдавила дежурную улыбку, которая должна была означать, что она польщена.

Даф подхватила под живот сонного Депресняка, который провис у неё в руке, пытаясь выскользнуть. Котяре хотелось лежать внизу, на диване, а не тащиться на второй этаж. Дафна давно заметила: когда кот или маленький, лет до двух, ребёнок не желают, чтобы их брали на руки, они, внешне не сопротивляясь, умеют принять такое неудобное положение, что нести их почти невозможно, даже если ты силён, как атлант. Хватать же Депресняка за шкирку было проблематично. Кожа у него там была шершавая, как мелкий наждак, и ранила руки.

Видя, что Депресняк упрямится, Даф перехватила его за основание крыльев. За края летающих котов таскать нельзя – кости там слишком тонкие, а вот за основание вполне. Должно быть, именно так райская кошечка, мамаша Депресняка, перетаскивала с места на место своего странноватого детёныша. «И ведь он наверняка казался ей самым красивым котёнком на земле», – мельком подумалось Даф.

Видя, что его всё равно тащат, «самый красивый котёнок на земле» угрожающе поднял лапу и выпустил когти, которые легко могли продрать стальную дверь.

– Подумай о последствиях и раскайся! На самом деле ты добр и отзывчив! – напомнила Даф.

Сложно сказать, насколько глубоким было раскаянье кота, но когти он убрал.

– Чудная фраза! Я у тебя её официально уворовываю, – одобрила Улита. – Теперь я тоже буду всем говорить: «Подумай о последствиях и раскайся! На самом деле ты добр и отзывчив!» А какой учительский голосок!

Даф кивнула. Они с Улитой отлично ладили, хотя ведьма постоянно выступала в роли провоцирующего начала, а Даф – начала умиротворяющего. Сама Даф в такие минуты с гордостью ощущала себя океаном спокойствия, в котором гаснут, безуспешно пытаясь вонзиться в его воды, огненные стрелы.

С котом в руках Даф поднялась наверх. Меф уже сидел на подоконнике в гостиной второго этажа.

– Как жаль, что я не могу спуститься с тобой в Тартар, – сказала Даф.

– Это единственная хорошая новость, – заметил Меф.

– Хорошая?! – оскорбилась Даф, желавшая быть с ним везде и повсюду.

– Просто отличная. Если бы Лигул затащил в Тартар ещё и тебя, я охотился бы уже не на яроса!

Мефодий спрыгнул с подоконника и привлёк Даф к себе, однако не учёл, что у неё в руках Депресняк. Негодующее шипение дало ему понять, что адскому котику не очень нравится, когда его зажимают. Меф отпустил Дафну. И вовремя. По лестнице с топором под мышкой топал угрюмый Чимоданов. За ним, упорная, как оса, бежала Ната.

– Ты теперь всегда с ним будешь? Маленький мальчик топорик нашёл, клея нюхнул и в школу пошёл? – едко допытывалась она у Чимоданова.

Мошкин, как обычно, замыкал шествие, думая о чём-то далёком. То ли боролся со страхами, то ли размышлял, кому завещать шест, водолазки и джинсы.

– Что, моя идея отправиться спать назло Лигулу стала всеобщей? – поинтересовался Меф.

– В самую точку! – сказала Ната и громко хлопнула дверью.

Закрывать двери спокойно она не умела. Видно, на энный год обучения мраку такие сложные дисциплины ещё не проходят.

* * *

Меф провалился в сон, как в прорубь. Мгновенно засыпать и так же мгновенно просыпаться он научился около года назад, потратив на это кучу времени и сил. Это оказалось куда сложнее, чем, допустим, работать двумя кинжалами против меча или взглядом проникать за запертые двери.

Правда, чего-чего, а препятствий Меф не боялся. Неудачи только заставляли его концентрироваться, возбуждая азарт. «И таланта никакого нет, одно упрямство! Сделает лицо коробкой и лезет! Его бьют – он снова лезет! Не получается буква, полтетради измазюкает. В остальном же – крайне усреднённый ребёнок!» – некогда говорила Зозо школьный психолог – вумная тётя в розовой кофточке, любящая фиалки, конфеты в красивых коробках и бородатых одиноких пап.

Зозо не дарила конфет, не носила бороды и, увы, даже не была папой – всё это делало её для психолога личностью малоинтересной, и она не особо церемонилась с её материнской гордостью.

Когда несколько часов спустя чья-то рука коснулась плеча Мефа, он решил, что за ним пришёл Арей. Рывком Меф сел в постели, едва не столкнувшись с кем-то головами. В комнате царил мрак, не нарушаемый даже уличными фонарями, однако Меф неплохо видел и в темноте. Смешно быть наследником того, чего ты не видишь.

На краю кровати сидела Дафна. Голос её выцвел в темноте и казался бесконечно уставшим.

– Я не спала. Теперь я окончательно уверена: это ловушка. Утром произойдёт что-то страшное.

– Будем посмотреть, – сказал Меф, используя старую и запылённую шутку.

Он ободряюще коснулся её колена, но Даф точно и не заметила прикосновения.

– Мне не нужно ни на что смотреть. Я знаю… Чувствую, как чувствуют укол до того, как игла вонзится. Ты уверен, что не хочешь бежать? Возможно, я смогу умолить свет. Тебя защитят… Лигул и его слуги не найдут тебя нигде, а найдут, их встретят златокрылые.

Меф упрямо сомкнул губы.

– Да-да, я знала, что ты откажешься… – поспешно сказала Даф. – Тогда другое. Тут ты уже не скажешь «нет». Когда страж-хранитель кого-то любит – а я люблю тебя даже больше, чем должен любить страж, – он может передать свой дар. Это последний дар, который у меня остался теперь, когда я разлучена с крыльями и маголодиями.

Что-то вспыхнуло у неё в ладони. Тьма трусливо забилась по углам. Ослеплённый Меф закрыл глаза и не успел отстраниться. Даф быстро протянула руку и коснулась пальцами его лба. А мгновение спустя он почувствовал, как светлое, лёгкое, не обжигающее пламя охватило его голову. Обод живящего огня пробежал по вискам, сомкнулся на затылке и растаял. Меф ощутил запах лаванды.

– Ну вот ты и принял мой дар! Я знала, что ты его примешь! – радостно сказала Даф.

У неё в руке Меф увидел маленький кленовый лист. Он уже погасал. Трусливая тьма сомкнулась вокруг, бросившись из углов, как стая шакалов. Но лист не позволил ей уничтожить себя. Он растаял, и пальцы мрака сошлись на пустоте.

Даф сидела со счастливым и опустошённым лицом человека, который отдал всё, что имел, но не жалеет об этом.

– Теперь у меня нет ничего. Если ты когда-нибудь разлюбишь меня или предашь, я умру, – сказала она просто, точно сообщала случайному прохожему который час.

– Что это был за лист? – тихо спросил Меф после короткого молчания.

Когда тебе делают подарок, надо уметь принять его просто и благодарно.

– В Эдеме растёт платан. Знаешь, бывают платаны с корой белой, как человеческая кожа? Кажется, под ней пульсирует кровь дерева. Первый лист, который упадёт с платана, передаёт тому, кто его поймал, дар. Но при этом лист не должен коснуться почвы, или дар уйдёт в землю. Некоторые торчат у дерева месяцами и всё равно не успевают перехватить первый падающий лист. Сложно подгадать момент, а ускорять его нельзя.

– А ты как поймала? – удивился Меф.

Даф улыбнулась.

– Я и не ловила. Он запутался у меня в волосах. Этот дар был у меня уже довольно давно, а теперь он твой. Жаль, конечно, что его нельзя разделить на двоих, потому что и на двоих хватило бы.

– Что это за дар? – спросил Меф.

Он чутко прислушивался к себе, но пока не замечал ничего нового.

– Лист платана увеличивает везение. Представь, перед тобой десять шкатулок. Все пустые, и лишь в одной лежит перстень. Какой шанс открыть нужную шкатулку с первого раза? – спросила Дафна.

– Если шкатулки непроницаемы для взгляда, то один к десяти, – сказал Меф.

– У обычного стража или мага один к десяти, а у тебя теперь один к трём… Но будь осторожен! Везение – опасный дар. Если задуматься, оно погубило больше людей, чем все неудачи, вместе взятые, – предупредила Даф.

Она что-то услышала, вскочила, быстро коснулась губами подбородка Мефа и тенью выскользнула из комнаты. Меф притворился спящим. К Буслаеву вошёл Арей и без церемоний плашмя вытянул его мечом.

– Вставай, синьор помидор! «Доброе утро!» скажешь себе сам. Разбуди остальных! – Арей втянул ноздрями воздух и подозрительно покосился на Мефа.

Буслаев наклонился, делая вид, что нашаривает под кроватью ботинки. Однако там нашарился лишь череп телохранителя герцогини де Гиз, которого ревнивый герцог некогда заколол шпагой прямо сквозь перину.

– Опасная штука – лаванда! Особенно перед боем. Расслабляет, знаешь ли… – проворчал мечник, закрывая за собой дверь.

* * *

Обычно телепортация проходит как по маслу. Превращает человека в палитру красок, брызги радуги и осиным роем переносит туда, куда властно посылает мысль. Бесконечно короткое мгновение, и при условии, что ты не влип в стену, ты стоишь уже на новом месте, с некоторым опозданием вспоминая, что ты здесь вообще забыл.

Телепортация в Тартар была исключением. Да, это был всё тот же осиный рой, но рой, который с силой проталкивали под землю – сквозь глину, песок, камень, гранит. Это было мучительно. Мефу чудилось, что его вытянули в тонкую бесконечную нить, которую с болью протаскивают в игольное ушко. Ни Чимоданова, ни Наты, ни Мошкина он не видел, хотя смутно и ощущал, что они где-то поблизости.

Наконец пытка закончилась. Песок, глина и гранит перестали терзать его разделённое на частицы тело. Меф почувствовал, что висит в пустоте, и приготовился к материализации. Кости, внезапно собранные воедино и облачённые в плоть, отозвались тупой болью. Меф обрёл зрение и осознал, что не висит уже, а падает. Головой вперёд он нёсся во мгле. Падение было таким стремительным, что ветер уже не хлестал, а счесывал кожу точно мелким наждаком.

Мало-помалу мгла расступилась. Её кулисы раздвинулись, и Меф различил внизу гористую долину со множеством провалов. По всей видимости, они связывали Верхний Тартар с Нижним, где в вечном пламени плавился вечный лёд. Меф попытался угадать поблизости Мошкина, Нату или Чимоданова, которых Арей отправил вместе с ним, но никого не обнаружил. Он был один в вязком сумраке.

Примерно через минуту серое пятно внизу окончательно утвердилось в очертаниях, и Мефодий понял, что падает на скалу. Огромная, с затуплённой вершиной, состоящая из сотен приросших друг к другу скал, она возникла из песка, спёкшегося от жара. Кое-где заметны были хилые деревца, жавшиеся к камню и пытавшиеся врасти в него не только корнями, но и ветвями.

Меф понял, что, когда врежется, тело его размажется по скале. Буслаев закричал и не услышал своего крика. В распахнутый рот тотчас ворвался ветер, пытаясь вывернуть лицо наизнанку, как перчатку.

Внезапно упругая сила замедлила падение, и безо всяких промежуточных впечатлений Меф понял, что стоит на узкой площадке. Похожая на отлипший пластырь, площадка жалась к скале. Похоже, Мошкин, Ната и Чимоданов оказались здесь раньше, чем он. Улита успела даже открутить крышку термоса.

– И эта гадость – кофе? Любая пища здесь не имеет вкуса. Думала, хоть кофе исключение – ни фига, – капризно сказала она.

Меф повернулся к Арею. Его трясло. Телу всё ещё казалось, что оно падает. Если бы Меф позволил – оно вцепилось бы в скалу.

– Я устроил тебе небольшую экскурсию, синьор помидор. Для любимого ученика всегда хочется приберечь что-нибудь особенное. Надеюсь, ты не в претензии?

– Нет.

– В самом деле? – усомнился Арей. – Что-то ты какой-то зелёненький. Ты единственный, кто падал. Остальных я перенёс и так. Наследник имеет право посмотреть на свои владения. И как общее впечатление?

Меф пробормотал что-то про садизм.

– Можешь не продолжать. Да, действительно, к Тартару нужно привыкнуть. С другой стороны, привыкнуть к нему нельзя, в том и проблема, – сказал Арей.

Буслаев осторожно подошёл к краю. Здесь не было ни солнца, ни луны, ни звёзд, но всё же свет существовал. Тусклый, ниоткуда не идущий, он разливался серой жижей. Такой свет бывает перед рассветом, с той лишь разницей, что перед рассветом он дарит надежду. Здесь же он не дарил ничего.

Никогда прежде Меф не казался себе таким крошечным. Мутное невидимое небо было огромным. Камень дышал то холодом, то жаром. Меф ощущал, что смутная громада Тартара уже знает о его присутствии и, проявляя некое подобие интереса, старается обволочь, проникнуть внутрь, наполнить его собой. Но всё это вяло, точно в полусне. Примерно так студенисто вздрагивает умирающий моллюск.

– Дождь прыгал по крышам. Море тёрлось о камни, – произнесла Улита, разглядывая небо.

– Но тут их нет, – удивился Мошкин.

– Именно, что нет, наивный ты наш. Ни дождя, ни моря… Нет и никогда не будет, – согласилась ведьма.

Рядом с видом маленького Наполеончика стоял Чимоданов. Он уже освоился. Заметно было, что Тартар давит на него меньше, чем на Мефа. Охранявший Петруччо панцирь пошлости защищал его от нюансов бытия.

– Значит, с водой тут напряг? А как же Лета, через которую Харон перевозит на ладье? – деловито поинтересовался Чимоданов.

Арей неопределённо кивнул вперёд и вправо, мимо скалы:

– Примерно там Лета огибает нагорье.

– А почему мы не переправлялись через неё? – спросил Меф.

– Сэкономили время. Да и знакомство со стариной Хароном не доставило бы тебе удовольствия, – пояснил Арей.

– По моему скромному, но чудовищно авторитетному мнению, Харон довольно милый. Он чем-то похож на деда Мазая. Я даже, помнится, прикидывала, не женить ли его на Мамзелькиной. Чудная была бы пара! Представлю – и плачу кипятком! – легкомысленно сказала Улита.

– Ну-ну. Когда он в прошлый раз на обратном пути отказывался посадить тебя в свою ладью, помнится, было много шума, – насмешливо заметил Арей.

По тому, как ведьма застенчиво пожала плечами, Меф понял, что шума действительно было немало. Харон обратно не перевозит. Эту аксиому усвоили ещё древние. С тех пор расклад не изменился.

– Нам надо спуститься к Круглому Провалу!

Мечник мрака повернулся и быстро пошёл по тропе, лепившейся к скале. Он двигался уверенно, презрительно игнорируя бездну слева. Порой тропа сужалась настолько, что приходилось прижиматься спиной к скале. Чимоданов пыхтел. Евгеша часто дышал. Одна Ната, как замечал Меф, двигалась легко и уверенно, без страха, как кошка, заглядывая в провал.

– Девушки боятся высоты, когда им это выгодно. И визжат при виде крысы лишь при наличии вблизи симпатичного поклонника, которому нужно дать шанс проявить мужество, – сказала Улита.

Буслаев кивнул. Он вдруг понял, что его смущает. Тело двигалось оторванно от пространства. Действия и ощущения не были больше связаны, а существовали независимо друг от друга. Так бывает во сне, когда ты знаешь, что сделал что-то – например, пошёл и взял некий предмет, – и принимаешь это как данность, хотя отлично понимаешь, что никуда не шёл и ничего не брал, а просто ускорил сон, чтобы быстрее дойти до самого интересного.

– Тартар – тормознутое местечко. Предметы здесь не отбрасывают тени. Это не совсем удобно, например, когда отражаешь нападение сзади. Звуки тут тоже чуть запаздывают. На доли секунды, но всё же. В бою это стоит учитывать, – произнёс Арей, не оборачиваясь.

Меф привык уже к его способности считывать мысли, хотя и остерегался её.

– С ощущениями та же история. Порой бывает, что гостя тут убивают, сносят ему голову ударом сзади, а он узнает об этом лишь через минуту… Потусторонний мир всё же. Душа и тело здесь существуют хотя и рядом, но независимо друг от друга, – подумав, добавил мечник.

Мошкин остановился и с тревогой уставился на что-то. Справа, примерно на уровне лица, Меф увидел прорублённое в скале отверстие. Из отверстия доносились рокот огромной толпы, отдалённые вопли, всхлипы. Буслаев осторожно заглянул. Взгляд его зацепил край пещеры. По её дну, точно песчаные волны, прокатывались людские толпы. Серые клубки, состоящие из тысяч и тысяч людей, едва различимые сверху, сталкивались и рассыпались.

Ноздри у Наты хищно раздулись.

– Что это? – спросила она.

– А… здесь держат истеричек. Их давно бы сплавили в Нижний Тартар, чтобы не вопили, но они нужны, чтобы накладывать бешенство на вновь выкованное оружие. Лучше тут не задерживаться, а то накрутят ещё перед боем! – небрежно сказал Арей.

Он даже не заглянул в отдушину.

После очередного поворота тропа расширилась, и Меф увидел внизу, метрах в ста, долину. Долина была круглой или, скорее, овальной формы, будто чудовищной мощи кулак, ударив с небес, продавил в сплошной скале глубокое вертикальное отверстие.

Спускаясь по выбитым в камне ступеням, Меф заметил небольшую, пёстро наряжённую толпу. По аналогии с недавно увиденным он прикинул, не состоит ли она из сбежавших истериков и истеричек, но почти сразу понял, что ошибся. Нарядная толпа была окружена плотной цепью стражей из личной гвардии Лигула. Кроме внутренней цепи, была ещё одна, внешняя, более редкая.

Стражи этой цепи сидели верхом на драконах с головами стервятников, когтистыми, как у гандхарвов, лапами и длинным, тонким хвостом. Драконы были неподвижны. Лишь красный, цепкий зрачок сужался, отмечая всё вокруг, и край хвоста царапал скалы. Задержав на них взгляд, Меф решил, что ужас рождает не тот, кто велик и страшен, но тот, в ком много сосредоточенной ненависти.

«А я-то думал, только Депресняк у нас такой «красивый», – подумал Меф. Сейчас же выходило, что Депресняк был ещё лапочка.

* * *

Они подошли ближе. В толпе стражей Меф различил несколько знакомых лиц, но куда больше было тех, кого он видел впервые. Начальник Канцелярии расположился на возвышении в кресле с высокой спинкой. Кресло, как оценил Меф, было двусмысленное. С одной стороны кресло, а с другой, если хорошо приглядеться, трон. Всё зависело от воображения и степени подобострастия тех, кто подходил к Лигулу, чтобы поприветствовать его или поцеловать туфлю. Бо́льшая часть собравшихся всё же предпочитала воспринимать кресло Лигула как трон. Не потому ли столько глаз теперь испытующе косились на Мефодия? «Интересно, как щенок относится к тому, что на его престоле сидит наместник?» – читалось во всех этих маслянистых глазках.

Гервег, молодой секретарь Лигула, с ложно-скромным видом сидел на верхней ступеньке трона. По его губам скользила порой улыбка, которая должна была объяснить бонзам мрака, кто на самом деле главный в этом лягушатнике. Однако опытные бонзы не завидовали Гервегу. Находиться слишком близко к начальству опасно, как опасно пытаться оседлать солнце. Кто знает, что будет завтра? Не вспорхнёт ли отрубленная голова бывшего фаворита на шест?

Дистанция – вот что правит миром. Лучше держаться рядом, но не слишком близко – такая позиция устойчивее. И спишь спокойно, и просыпаешься в своей постельке. Эта мысль читалась на всяком лице бывалого стража.

Возле Лигула, справа от его двусмысленного кресла, стояла высокая девушка. Алое платье подчёркивало матовую бледность лица. Только пухлые губы пунцовели кровавым росчерком.

– Кто это? – быстро спросил Меф у Улиты.

– Прасковья, воспитанница Лигула, – шепнула ведьма.

– У Лигула есть воспитанница? – не поверил Меф.

В его представлении глава Канцелярии мрака был не из тех, кто берёт на попечение сироток.

– Двенадцать лет назад он принёс её ребёнком из Верхнего Мира. С тех пор она ни разу не видела солнца. Это первый человеческий ребёнок, воспитанный в Тартаре, – сказала Улита.

– Она странная. И смотрит непонятно.

– Я думаю. Вы первые люди, кого она видит, если не считать меня. Ну первые живые, во всяком случае.

– Двенадцать лет назад? Она выглядит старше двенадцати, – задумчиво сказал Меф.

Он не мог оторвать от неё взгляд. В зыбком свете Тартара воспитанница Лигула была похожа на черту, смело проведённую алой тушью. Улита понимающе улыбнулась. «Тут и без девчонки есть о ком спросить, а ты спрашиваешь о ней!» – говорила её улыбка.

– Ребёнком не означает младенцем. Думаю, она примерно твоя ровесница. Теперь ты счастлив? – ехидно поинтересовалась ведьма.

Меф хотел посоветовать Улите лечиться, но не успел. Стражи расступились, пропуская гостей к Лигулу. Горбун встал и приветствовал их ласковой улыбкой. Во всяком случае, так летописец занёс в хроники мрака. На деле же горбун осклабился и, кивнув, отделился от кресла примерно на толщину тетрадного листа. Хотя для тех, кто хорошо знал Лигула, и это уже было знаком. Немедленно около двадцати подхалимов налетели со всех сторон и стали сдувать с Мефа пылинки. Остальные, в том числе Арей, оказались оттеснёнными разряжённой толпой. Чьи-то липкие губы мазнули Буслаева по щеке, пальцы коснулись шеи, подобострастные руки сдавили рукав.

«А ведь моргни им Лигул, они с куда большим удовольствием разодрали бы меня зубами», – подумал Меф.

Кто-то, не пробившийся к нему спереди, сдуру попытался вытянуть из ножен висевший за плечами меч Буслаева. Меф услышал короткий крик, но так и не понял, насколько суровой была месть. Клинок Древнира не терпел чужих прикосновений. Даже Арей никогда не касался его иначе, чем лезвием собственного двуручника.

Лишь когда Лигул нетерпеливо махнул рукой, толпившиеся вокруг Буслаева стражи схлынули. Меф тупо уставился на свои обмусоленные ботинки, сохранившие влажные следы чьих-то губ. Лигул тоже заметил след поцелуя на ботинке и досадливо дёрнул головой. Видно, подхалим, покусившийся на ботиночки, переусердствовал. Ботинок полагалось целовать только владыке.

– Вот и он, мальчик-с-кровоточащими-волосами! И как первое впечатление от Тартара? – спросил Лигул быстрым, выплевывающим слова голосом.

Меф уже понял, что вопрос про впечатления ему здесь будут задавать часто. Надо придумать что-то универсальное, чтобы не заморачиваться.

– Впечатление впечатляет, – ответил он кратко, про себя же подумал: «Эта сволочь пыталась отравить Дафну».

– Так понравилось или нет? – вкрадчиво допытывался Лигул.

– Запомнилось, – уклончиво сказал Меф.

Горбун моргнул, слегка обескураженный полученным отпором. Лицо у него было умное, мимически беспокойное. Меф со внезапным удивлением осознал, что Лигул совершенно не похож на трагического негодяя – главного врага света. В сериал с жёстким кастингом горбуна, скорее всего, взяли бы на роль сбытчика краденого или трусоватого шустряка-чиновника, нервно вздрагивающего при виде любого конверта, даже если он просто выставлен на витрине почты. Главная же негодяйская роль досталась бы краснорожему, с дубовой неповоротливой шеей и медлительной речью рубаке из охраны, мозги которого давно заизвестковались от глупости.

Лигул наконец соизволил заметить Арея и заговорил с ним. Мефодий воспользовался этим, чтобы рассмотреть Прасковью вблизи. Её светло-голубые, почти прозрачные глаза скользили с него на Мошкина и Чимоданова и вновь возвращались к нему.

«Сравнивает она меня с ними, что ли?» – подумал Меф.

На Нату Прасковья взглянула лишь однажды, но мельком и без интереса. Вихрову покоробило. Она могла бы ещё вытерпеть, если бы чувствовала, что раздражает эту тонкую высокомерную девицу. Это можно было бы списать на зависть. Но когда тебя просто не замечают – фух! – да это досаднее в десять тысяч раз!

Меф закрыл глаза, пытаясь определить, исходят ли от Прасковьи волны симпатии. Он знал, что ощутит их, даже если заинтересовал воспитанницу Лигула совсем чуть-чуть. Чем ярче и насыщеннее цвет волн, тем выше накал чувства. Этот способ он открыл месяца три назад, когда разобрался, что чужую энергию можно не только впитывать, присоединяя её к своим и без того немаленьким запасам, но и элементарно считывать.

Неудача! Прасковья оказалась непроницаемой. Она не излучала вообще ничего – ни жёлтых волн интереса, ни чёрных – тоски, ни серых – скуки. Ничего.

«Такого не может быть. Она же не труп, чтобы вообще не испытывать никаких эмоций!» – растерялся Буслаев. Он смутно понимал, что его водят за нос, и злился.

Нет, жёсткой блокировки вокруг Прасковьи не существовало. Ни стены, ни ледяного купола. Её эмоции были где-то рядом и одновременно нигде. Мефа просто не пускали, дразнили как быка. Он бежал на тряпку, тряпку убирали – и бык понимал, что вновь пролетел мимо цели, и мычал в тоске, не в силах понять причин неудачи.

От стоявшей рядом Улиты не укрылись потуги Буслаева докопаться до истины, и она незаметно толкнула его ногой. Меф понял значение этого толчка. Секретарша напоминала ему их давний разговор.

– Буслаев, а Буслаев, а ведь ты вампирчик! Уж я-то знаю толк! – говорила ему Улита. – Нет, ты не из тех вампиров, которые пьют кровь. Те вампиры как чёрная дыра. Своего в них ничего нет, всё чужое. Не корми его долго, и он лопнет от голода и собственной пустоты. А ты вампирчик-коллекционер. Увидел эмоцию интересную: дай, думает, отщипну кусочек. Увидел редкостного дурака и от него кусочек отщипнул. В душе полок много, приткну куда-нибудь, изучу на досуге.

– Откуда такие сведения о вампирах? Стажировалась в Трансильвании? – спросил, помнится, Меф.

– Нет. Просто первым, кто научил меня целоваться, был вампир. Это, конечно, деталь интимная, но проливает некоторый свет, так сказать. Я всё время боялась уколоться языком о его глазной зуб. Мне даже пришлось насыпать ему в глаза песка, шарахнуть лопаткой и скинуть с качелей, – сказала Улита.

– Что-о?

– Ну да. Ты не ослышался. Мне было пять лет, а ему шесть с половиной. Но он был ростом примерно с меня. Я всегда считалась крупной девочкой, – сказала Улита.

Наконец начальник Канцелярии Тартара счёл свою миссию выполненной. Всем прибывшим он уделил внимание порционно, согласно статусу, отмерив его едва ли не на аптечных весах. Улите не перепало ровным счётом ничего. Чимоданову досталось слов восемь («А где твоё живое чучело? Любопытный дар, любопытный!»), Мошкину – пять слов («А вы напряжены, молодой человек!»). Ната получила всего три слова, зато приятных. «Красота неописуемая! Млею!» – сказал Лигул, кокетливо целуя свои пальцы и тотчас быстро растопыривая их.

Ната возгордилась, но кратко. У неё хватило ума почувствовать, что её участия в битве с яросом никто не отменяет, а, следовательно, Лигул может засунуть себе свой комплимент в задний карман брюк и оставить его там на долгие годы.

Ветер донёс с долины звук, похожий одновременно на скрип и на змеиное шипение. Драконы внешней стражи разом повернули головы в ту сторону и вновь настороженно застыли. Лигул удовлетворённо сложил на животе ручки. Как у многих горбунов, пальцы у него были длинные, породистые и нервные. Когда Лигул лицемерил, что происходило ежеминутно, лицо его оставалось спокойным, однако пальцы, выдавая, начинали шевелиться, как щупальца спрута.

– Ну вот и она! Первая серьёзная проверка! Все через это прошли! И я не исключение, – сказал Лигул, сентиментально закатывая глазки.

Толпа подхалимов умилённо заохала, гордясь мужеством своего руководителя.

– В тот год на яроса нападала толпа в два десятка молодых стражей. И я не уверен, что видел тебя в первых рядах. Зато мёртвому яросу, помнится, досталось много ударов твоей секиры, – язвительно напомнил Арей.

По пальцам Лигула пробежала судорога.

– Твои ученики тоже будут не одни. С ними вместе испытание проходят трое юных стражей, – начальник Канцелярии подал кому-то знак.

Из тени позади кресла выдвинулись три приземистые фигуры. Массивные, коротконогие, обнажённые по пояс, с медной обветренной кожей, они казались вросшими в землю истуканами. «Хм… если это юные стражи, то я одинокий водолаз», – подумал Меф.

Первый из «юношей» был вооружён серповидным, загнутым внутрь клинком. Полезная вещь в ближнем бою. Всегда можно подсечь руку или при везении укоротить врага на голову.

Второй, которому в равной степени могло быть как тридцать, так и тысячу сто тридцать лет, держал протазан. От широкого копейного наконечника отходили два загнутых рубящих и колющих острия. На вкус Мефа оружие было слишком тяжёлым. Лучше трезубец, как у Наты, или просто копьё.

Третий страж поигрывал «утренней звездой». Он держал её как будто слишком небрежно, но Мефу хватало опыта, чтобы видеть цену этой небрежности и не заблуждаться.

К Лигулу приблизился рыжебородый Барбаросса, прежде с достоинством стоящий в стороне, и негромко шепнул что-то. Горбун оживился.

– Спускайтесь в Провал и ждите вон на той площадке. Егеря погонят яроса прямо на вас. Надеюсь, правила помнят все. Охота завершается в двух случаях: первый – смерть яроса, второй – гибель последнего из охотников. Последнего! Любой, кто струсит и попытается бежать, будет уничтожен. Тот же, кто первым нанесёт яросу смертельный удар, принесёт мне его вырезанное сердце и получит особую награду.

Палец Лигула повелительно дёрнулся. В этом небрежном движении были уже распределены все роли. Меф вспылил. Идти на смерть покорным скотом – ну уж нет!

– Любители ядов обычно боятся вида крови. Зачем вам сердце? Лучше я принесу его ей! – сказал Меф, кивнув на воспитанницу Лигула.

Сказал не раздумывая, желая уязвить Лигула, и тотчас вздрогнул от непоправимости совершённой глупости. Он ощутил себя мальчишкой, который, провожая глазами тугой, пущенный со всей силы снежок, уже понимает, что он врежется в стекло проезжающей мимо милицейской машины, хотя снежок, быть может, только ещё сорвался с руки.

Он не ошибся. Лицо Лигула дёрнулось. Шум толпы смолк, будто кто-то резко, с досадой, выдернул из розетки шнур аудиосистемы. У Мефа возникло ощущение, что он сказал нечто такое, чего говорить ни в коем случае не следовало. Причём это была не только поверхностная глупость, ибо не очень-то осторожно в лицо называть главу Канцелярии Тартара отравителем, но и глупость более глобальная, с двойным дном. В том, что он сморозил, было ещё нечто, смысла чего сам Меф пока не понимал.

Прасковья, с отрешённым интересом разглядывавшая встопорщенного Чимоданова, быстро повернулась к нему. Из-под непроницаемой завесы полыхнуло алой, зашкаливающей волной чувств, обжигающей, как раскалённый металл. Её смех разлетелся стеклянными осколками. Меф почувствовал, как они пробивают его тело до кости. Он даже уставился на руку, ожидая увидеть на ней кровь. Нет, почудилось… Но всё же боль была настоящей. Меф заставил боль съёжиться, собрал её в тугой единый ком и изгнал коротким толчком.

– Прекрати, Прасковья! – морщась, крикнул Лигул.

Меф понял, что смех причинил главе Канцелярии такую же боль, как и ему. Разве что Лигул сумел приготовиться и выставить защиту раньше. Прасковья перестала смеяться. Осколки растворились в сером тумане Провала. Лицо девушки вновь стало холодным. Никаких чувств. Непроницаемая завеса.

– Не удивляйся, Буслаев! Моя крошка только молчит, смеётся или плачет. Никто никогда не слышал, чтобы она произнесла хоть слово. Однако твои слова о сердце заинтересовали её, даже очень… Видишь ли, сердце яроса – это жертва. Приносишь жертву ты. Вот и получается, что ты ненароком подарил ей своё сердце. Как бы она не восприняла это слишком всерьёз. Девушки, знаешь ли, впечатлительны, – загадочно предупредил горбун.

Из тумана донеслись крики загонщиков. Затем страшный, мгновенно оборвавшийся вопль. Видно, ярос атаковал кого-то из егерей. По желтоватому лицу горбуна скользнула тень озабоченности.

– Проверьте, чтобы дарх убитого не пропал! Все эйдосы мне! Знаю я вас, воров! – ворчливо сказал Лигул.

Мефодий переглянулся с Ареем и, заметив, что тот кивнул, стал быстро спускаться в Провал. Меча он пока не извлекал. За ним с «непокобелимым» видом направляющихся на разборку братков следовал приземистый «молодняк» из Тартара. Мошкин, Чимоданов и Ната пристроились в хвосте.

Охота началась.

Глава 2
Сердце яроса

Цветовое разнообразие основывается на трёх главных цветах спектра – жёлтом, красном, синем. Оранжевый цвет получен от смешения красного и жёлтого, зелёный – от смешения жёлтого с синим, фиолетовый – от синего с красным.

Белый и чёрный цвет в спектре отсутствуют. Белый цвет – это результат полного отражения всего спектра, а чёрный – полного поглощения спектральных цветов.

Справочник художника

Они стояли и ждали. В трещинах камня жался туман. Впереди, в несвежей мгле рычал ярос. По площадке, которая сверху казалась ровной, пробегали застывшие каменные волны. Меф прикинул её размеры. Где-то с футбольное поле. С трёх сторон площадку ограничивают скалы. С четвёртой, похожей на горлышко бутылки, должен появиться ярос. Ну чем не цирк в Древнем Риме?

А Лигул, как цезарь, сидя наверху, в своём кресле, и потрескивая пальцами, будет наблюдать, как им выпускают кишки.

– Можешь начинать бояться, наследник! Ярос уже близко! – произнёс гнусавый голос, звучавший так, будто словам приходилось пробиваться сквозь забившую горло мокроту.

Приземистый страж с серповидным клинком пристально разглядывал Мефа.

– Меня зовут Тобул. Твоё имя я и так знаю. Можешь не трудиться озвучивать его. Без пяти минут мертвецам имя уже ни к чему, – произнёс он с вызовом.

– Держись подальше от моих мыслей! Попытайся ради разнообразия завести собственные! – предупредил Меф.

Буслаев едва терпел, когда в голову ему лезли Улита и Арей, а тут ещё этот… Неужели он так прозрачен? Получивший словесную оплеуху страж нахмурился и быстро взглянул на свой серповидный клинок.

Меф прикинул, что расстояние между ними около трёх шагов. В случае стычки серповидный клинок достанет его с шага. Собственный его меч, если подключить длину руки, с двух. Значит, убить стража по имени Тобул нужно, когда он сделает один шаг, но ещё не сделает второй.

Молчаливые спутники Тобула незаметно придвинулись к нему. Массивный парень с губами, развороченными ножевым ударом, задумчиво смотрел на голову Мефа и покачивал «утренней звездой». Другой, с протазаном, пока казался сонным, но особо расслабляться не стоило, тем более что он занимал довольно удачную позицию – сбоку.

Чимоданов подошёл и встал рядом с Мефом. Боевой топор ненавязчиво лежал у него на левом плече. Вроде лежал себе и лежал, однако Буслаев помнил, что именно отсюда Петруччо любит наносить свой коронный удар.

Мошкин с копьём и Ната с трезубцем приближаться не стали, однако Меф отметил, что они заняли тактически важные точки по вершинам треугольника. Идеально для оружия, которое можно ещё и метать. Мошкин выглядел растерянным, зато Ната, хотя не сделала трезубцем ни одного движения, уже начала бой. По её подвижному лицу пробежала рябь масок. У стража с протазаном, неосторожно взглянувшего на неё, запрыгала щека. Он с усилием отвернулся, снова посмотрел и снова отвернулся… Ага, один клиент уже созрел!

Так они, выжидая, и стояли вчетвером против троих. Мефодий физически ощущал там, наверху, нетерпение Лигула. Не к тому ли стремился горбун, чтобы они перерезали друг друга?

Ярос заскрипел где-то совсем близко, в слежавшемся тумане, который со всех сторон окружал площадку. Он постепенно приближался к горловине. Несколько раз в тумане мелькнули спины драконов. Похоже, кроме пеших егерей, были и верховые.

Не делая попытки сблизиться с Мефом, Тобул усмехнулся и перебросил клинок в левую руку. То ли он сообразил, что расклад невыгоден, то ли вспомнил о яросе, который не пощадит никого из оставшихся. Меф спокойно наблюдал за его движениями, и в первую очередь за положением ног. Именно они первыми выдадут рывок. Остальное произойдёт слишком быстро.

– Я не пытался тебя обидеть, наследник мрака, – сказал Тобул.

– Ты влез в мои мысли, – упрямо повторил Меф.

Он давно понял правило: если не оберегать своё внутреннее «я», через короткое время оно исчезнет и станет каким-то общим «мы». Разболтанной дверью, которую даже незнакомые люди будут открывать ногой.

Не извиняясь, Тобул кивнул на своих спутников – с протазаном и «утренней звездой».

– Это Фид и Вирий. Не удивляйся, что они молчат. Им подрезали языки и прижгли раскалённым железом, – пояснил он.

– За что?

– За неудачную шутку. Мы стали спорить, в какое минимальное количество пинков можно прогнать старину Лигула через счётный зал Канцелярии. Он довольно длинный, этот зал. Я считал, что две тысячи пинков нужно как минимум… Фид и Вирий думали, что меньше. Кто-то донёс. Гвардейцы прилетели на драконах, внезапно. Уже через полчаса Фиду и Вирию вырезали языки. Я был ранен в горло. Моего языка они не тронули. Думали, что я умру, но я выжил… – сказал Тобул.

Теперь Меф понял, почему у него такой гнусавый голос.

– После этого случая мы много тренировались. Даже спускались в Нижний Тартар. К сожалению, у нас не было такого учителя, как Арей. Зато было много других. Я всегда хотел сразиться с тобой и убить тебя, Буслаев. Ничего личного. Просто чтобы доказать, что я лучший, – продолжал Тобул.

Меф оценил откровенность, попутно сделав кое-какие выводы о личности своего возможного противника. Тобул, по классификации Арея, был скорее «спортсмен», чем «убийца». Разница в бою невелика, но всё же чувствительна. Это разница в целях. Спортсмену нужна победа, а врагу – твоя смерть.

– Тогда сразись с Ареем или Хоорсом. Они сильнее меня, – предложил Меф.

– Хоорс убит, – быстро сказал Тобул.

– Знаю. Но мастера не умирают, пока живы их ученики. В противном случае всякий раз приходилось бы начинать с чистого листа. Если тебе нужен бой с великим мастером, он примет его даже мёртвым, – ответил Меф словами Арея.

Тобул хмыкнул чуть свысока, как человек, которому сообщают очевидное.

Вирий что-то промычал и вытянул свободную от «утренней звезды» руку. Из горловины, запруженной обломками скал, выскочил ярос. Гвардейцы Лигула на драконах подгоняли его кинжальными струями огня. Пешие егеря отстали. Убедившись, что ярос в горловине, гвардейцы развернули драконов и сели поблизости на скалы, наблюдая.

Ярос остановился. Было заметно, что открытая местность тревожит его. Низший даймониум напомнил Мефу гигантского, тощего, покрытого панцирной чешуёй кузнечика. Ломкие и тонкие задние ноги. Несимметричная, похожая на плоский нож морда с одним выпуклым, зрячим, глазом и одним маленьким, зачаточным. Пасть, открывавшаяся так широко, что казалось, будто ещё немного – и морда яроса вывернется наизнанку. Голова на длинной гибкой шее двигалась так быстро и резко, что сама была как дробящее оружие. Заканчивающийся молотом хвост уравновешивал голову, одновременно направляя тело в прыжке.

Выпуклый глаз яроса скользнул по площадке и остановился на фигурах. Сотню метров, отделявшую добычу от горловины, ярос преодолел семью прыжками. Он мчался не по прямой, а как-то очень непредсказуемо, зигзагами, то над самой землёй, то подлетая метра на три. Сухие пружинистые ноги едва касались камней. Сгустившийся как по заказу туман мешал отчётливо видеть яроса.

– Ноги! Подсечь ноги! – крикнул Тобул.

Меф на миг растерялся. Ему почудилось, что взметнувшийся в прыжке ярос падает на него сверху. Тут бы глазами уследить – какие уж тут ноги подсекать! Вирий нырнул вперёд, навстречу даймониуму. Сложно сказать, куда он целил: возможно, в голову, а, возможно, в высоко расположенное колено. Никто и никогда этого не узнал. «Утренняя звезда» ударила даймониума в нагрудные пластины на две ладони ниже шеи, не причинив вреда. Ярос схватил Вирия поперёк туловища и ломким боковым прыжком исчез в тумане. Царапая камни, «утренняя звезда» подкатилась к ногам Мошкина. Сжимая взмокшей ладонью копьё, Евгеша тупо уставился на неё. Слышно было, как где-то близко, в тумане, ярос разрывает мясо.

– Скорее! – закричал Тобул и помчался на звук.

Меф и Фид отставали от него на шаг. Ната, Мошкин и Чимоданов – на три. Первые несколько секунд Буслаев считал, что они мчатся на помощь Вирию, но, похоже, Тобул смотрел на вещи куда более трезво. Он лишь старался застать яроса на земле, пока тот пожирал добычу и не взметнулся в новом прыжке. К тому времени, как они подбежали, от Вирия осталась одна нога, которая у них на глазах исчезла в пасти яроса.

Услышав топот, ярос повернул к ним залитую кровью морду. Не останавливаясь, Тобул подкатился яросу под ноги. Его вогнутый клинок порхал, как серп во время жатвы. Уж что-что, а владеть им он умел. Меф впервые видел бойца, который так стремительно и бесстрашно мог сократить дистанцию.

– Бросай! – гримасничая, заорала Ната на Мошкина.

По её лицу прокатилась волна нетерпения. Не волна – девятый вал.

Она допустила ошибку. Не стоит кричать «бросай!», когда копьё и так уже почти бросили, как не кричат «Берегись!», когда человек, балансируя, идёт по перилам балкона. Рука Мошкина дрогнула. С силой пущенное копьё попало не в шею яроса, а в его бок. Пробило толстую панцирную пластину и застряло, не причиняя яросу особого вреда.

– Я промахнулся, да? – сам у себя спросил Мошкин и сам себе дал утвердительный ответ.

Мефодий сумел нанести мечом лишь один или два тычка, метя в сгиб задней лапы. Оба удара вышли смазанными и цели не достигли. Ярос, которому больше досаждал Тобул, ответил Мефу ударом хвоста, от которого тот ушёл.

Рядом Чимоданов деловито работал топором, подсекая яросу ноги. Его лицо и короткие встопорщенные волосы слиплись от слизи, заменявшей яросу кровь. Меф мимолётно подумал, что Петруччо похож на гнома, напавшего на рудную жилу.

За четыре удара Тобулу удалось перерубить яросу сустав передней лапы. Прыжкам даймониума это помешать не могло, но причинило ему сильную боль. Ярос дважды попытался атаковать Тобула, но сражаться с тем, кто перекатывается у тебя под ногами, как бешеный колобок, задача не из простых. Тогда ярос с сухим щелчком распрямил задние ноги и исчез в тумане. Победа? Нет, скорее передышка.

– Тихо! – резко приказал Тобул.

Они стояли спина к спине. Туман сгустился настолько, что Меф, вытянув руку, не видел, где заканчивается его клинок. Полагаться можно было только на слух и зрение. Никакой магический дар против низших даймониумов не подействует. Битва получается жестокой и простой. Только клинки, топоры, копья, зубы и когти.

– Проклятый Лигул! – сквозь зубы процедил Меф.

Он не сомневался, что за туман нужно благодарить именно его.

– Тш-ш! – прошипел Тобул.

Согнув в коленях ноги, он был готов к прыжку. С серповидного клинка стекала слизь.

Ярос появился ниоткуда. Он стремительно упал сверху, а в следующий миг Фид был уже обречён. Мефодий надолго запомнил его искажённое болью и одновременно обиженное лицо.

«Почему именно я? Нас же было много! Почему я?» – было написано на этом лице. Ярос уносил Фида. Всё было уже кончено, но Фид ещё не понимал этого и обречённо старался достать протазаном шею яроса. Правой руки у него уже не было, а нанести сильный удар слабеющей левой он не мог. Протазан лишь царапал шею даймониума. Так они и исчезли в тумане.

На этот раз Мефодий рванулся первым и опередил Тобула на четыре шага. Жуткое, слабеющее мычание немого Фида подсказывало, что он не сбился.

Низшие даймониумы – существа, способные обучаться на ошибках, особенно если ошибки закреплены болью. Меф понял это, когда ярос перестал терзать добычу и внезапно прыгнул ему навстречу. Прыгнул ярос точно, но отрубленная передняя лапа помешала ему так же точно приземлиться.

Меф встретил его быстрым уколом и отскочил. Меч – оружие не исключительно рубящее, даже если это артефакт, которым можно пустить в колбасную нарезку стальную трубу. Меч, особенно длинный, – это и дубина, и копьё, и рычаг для бросков, и бейсбольная бита, если наносить удары крестовиной. Но всё же в основном он служит для уколов, добрая треть из которых наносится с перехватом собственного лезвия свободной рукой. Чем не бильярд? Вот только бильярдный шар обычно не торчит на шее и не моргает глазами.

Ярос резко хлестнул хвостом и, пока Меф пытался уйти из-под удара, снова прыгнул. Буслаев, отвлечённый хвостом, не успел уловить начала движения. Даймониум сбил его с ног. Но – исключительное везение! Пытаясь схватить добычу, ярос запутался в перевязи Мефодия и задел выпуклым глазом острую пряжку. От боли он дёрнулся, однако пряжка не отпускала, и чудовище потянуло за собой Буслаева вместе с перевязью. Острые камни царапали кольчугу. Ната бежала рядом и наносила яросу быстрые жалящие удары трезубцем.

Едва не распоров Мефу грудь, страшная голова чудовища пронеслась рядом и ткнулась в скалу. Оставшись без основного глаза, с одним зачаточным, ярос утратил ориентацию. Массивная морда раскрошила камень. Осколок камня пропорол Мефу щёку, на всю жизнь оставив на скуле похожий на запятую шрам. Буслаев оказался придавлен дряблой, кожистой шеей чудовища. Не задумываясь, что и зачем он делает, скорее, пытаясь избежать следующего удара, Мефодий обхватил яроса за шею.

В следующий миг его взметнуло высоко над землёй. Мефодий повис головой вниз в полуметре от нагрудных пластин чудовища. Поняв по рывку, что ярос не знает, куда он делся, и сейчас прыгнет, Меф обхватил шею яроса ногами и оседлал её основание. Пытаясь стряхнуть его, ярос рванулся. Слабое крыло хлестнуло Буслаева по лицу. В ответ, чтобы удержаться, Мефодий вцепился прямо в тонкую кость крыла, продрав пальцами перепонку. В нос ударило выворачивающее нутро зловоние, правда, Меф ощутил его позже, а в ту минуту он не испытывал ничего. Чтобы брезговать, надо сперва выжить.

Мефодий увидел нервный узел яроса. Вот он, между крыльями, где смыкаются пластины чешуи. Если бы меч был с ним! Но меч он потерял, когда схватился за шею яроса, а попытки призвать его ни к чему не привели.

Вокруг суетливо метались скалы. Меф пытался высмотреть своих спутников, но им было не угнаться за прыжками даймониума. В боку яроса торчало копьё Мошкина. Держась ногами и левой рукой, Буслаев с усилием стал раскачивать его правой. Копьё не поддавалось. Наконечник прочно засел в панцире.

Продолжая дёргать его, Меф ощутил беспомощность. Копьё и кость крыла были единственной его опорой на этой несущейся, подскакивающей, ненавидящей его спине. Шею яроса к тому времени он уже выпустил. Если он выпустит крыло и перехватится за копьё обеими руками, копьё, возможно, и уступит, но сумеет ли он нанести удар, прежде чем сорвётся? Мысли путались от тряски. Ярос бил его свободным крылом. Хорошо, что хвост не доставал так высоко, хотя и свистел где-то поблизости.

И снова вмешался случай. Внезапным рывком Мефа подкинуло вместе с копьём, а потом с силой бросило на опустившуюся после прыжка спину. Копья Меф не выпустил, зная, что потерять его нельзя. Буслаев ожидал сильного удара, но копьё внезапно провалилось во что-то мягкое, точно он проткнул медузу. Скользнув между пластинами панциря, копьё ушло в спину яроса до середины древка.

Ярос грузно завалился вперёд, подогнув шею. Мефа сбросило, протащило по камням… Всё ещё не понимая, что случилось, Буслаев вскочил, тщетно пытаясь нашарить оружие или хотя бы отбежать, но упал. Тело яроса ещё продолжало дёргаться. Последним затих хвост.

Тобул подошёл, деловито толкнул яроса ногой и склонился над ним с серповидным клинком. Когда минуту спустя он распрямился, в руке у него было крупное, с хорошую дыню, сердце. Ната мутным взглядом посмотрела на сердце, продолжавшее сокращаться в руках у стража, и, позеленев, согнулась.

Тобул подошёл к Мефу и с размаху вложил в его ладонь брызжущее кровью сердце.

– Отнеси его Лигулу! – сказал он и пошёл прочь.

Туман рассеялся. Мефодий увидел, что страж ищет и поднимает протазан и «утреннюю звезду».

– Мне очень жаль… – сказал Меф. Тобул даже не повернулся, лишь закаменел спиной.

– Иди! – повторил он.

Меф не запомнил, как возвращался. Помнил только, что шёл он долго. Мёртвый ярос лежал почти у горловины. По случайности смерть застала чудовище там, где они увидели его впервые. Откуда-то взявшиеся гвардейцы и егеря расступались, пропуская Мефа. Даже грузный Барбаросса, хмыкнув, шагнул в сторону.

Перешагивая через две ступени, Меф поднялся к креслу. Гервег поспешно отодвинулся, чтобы его не забрызгало кровью. Лигул беспокойно завозился. Глава Канцелярии показался Мефу неожиданно маленьким, скукоженным, похожим на куль с тряпьём.

Мефодий прошёл мимо него и уронил сердце к ногам Прасковьи, смотревшей на него с любопытством. Тяжёлое сердце глухо шлёпнулось о камни, сократилось в последний раз и затихло. «Просто шмат сырого мяса!» – подумал Меф.

– Это тебе, держи! – сказал Буслаев и устало повернулся, собираясь уйти.

– Обожди! Ты забыл получить награду! – неожиданно услышал он голос горбуна.

Меф безразлично махнул рукой. Он не обернулся бы, не прозвучи в голосе Лигула злорадство. С неожиданной резвостью горбун вскочил, схватил сердце яроса и рассёк его кинжалом. Кинжал на что-то наткнулся, и Меф услышал неприятный звук.

– А вот и твой дарх, который ты так любезно пытался подарить Прасковье! – горбун довольно осклабился, что-то поддевая зазубриной.

Блеснула залитая кровью сосулька. Спираль гипнотически двигалась, вкручивалась в мозг, подчиняла. Мефодий опустился на колени. Не потому, что пожелал этого – голова вдруг закружилась, и он понял, что иначе упадёт. Мир перед глазами смазался в тусклую акварель. Горбун шагнул к нему, поднимая руки. По щеке Мефа скользнула цепь. Ледяная тяжесть легла ему на шею.

Меф не мог оторвать от дарха взгляда. Медленно и мучительно вращаясь, сосулька, казалось, пыталась вкрутиться ему в грудь и извлечь из неё нечто, надёжно укрытое.

По губам Лигула скользнула понимающая улыбочка. Он, казалось, отлично знал, что происходит.

– Год назад я попросил егерей выследить крупного яроса и пустить ему в сердце стрелу, использовав выбранный для тебя дарх как наконечник. Дарху полезно напитаться кровью низшего даймониума. Да и даймониуму это не доставляло особых мук. Эти твари исключительно живучи.

Меф слышал его слова, но не понимал их. Боль растворяла смысл. Он пытался рывком встать, но всякий раз падал на колени, понимая, как жалок сейчас. Его самой большой мечтой было сохранить равновесие. От Прасковьи полыхнуло короткой волной участия. Меф попытался повернуть к ней лицо, но всё смазывалось. Дарх продолжал вращаться. Мефу смутно мерещилось, что его конец пытается изогнуться, как щупальце.

Кто-то подхватил Мефодия под локоть и рывком поставил на ноги.

– Разве ты не видишь: он не готов это принять! – услышал Меф гневный голос Арея.

Горбун лицемерно заморгал.

– Тебе известны правила, мечник. Дарх нельзя сдать обратно. Теперь хочешь ты того или нет, Буслаев, но твой дарх должен получить первый эйдос или он заберёт твой.

Глава 3
Бутербродоносец

Хорошие люди всегда немного застенчивы. Только по этому признаку можно формировать окружение.

«Книга Света»

На улице Ирка внезапно поймала себя на том, что собирает всех собак. Первыми к ней приблудились два больших кудлатых пса, похожих между собой, как близкие родственники, только один из них был белый с чёрными пятнами, а другой цвета грязного песка. Про себя Ирка назвала их «братики». Метров через триста приблудился третий пёс – широкогрудый, мощный, с короткой шерстью. В нём ощущался замес породистого ротвейлера с простой и здоровой дворняжной кровью.

«Ты будешь Качок», – решила Ирка.

Спустя две минуты к ним присоединилась молодая, длиннолапая собака. Она была поджарая, с виду сильная, но неуверенная и пугливая, с поджатым хвостом и опущенной головой. Ирка недолго думая назвала её «Мошкин». Братики и Качок обнюхали Мошкина и великодушно разрешили ему присоединиться к стае. При этом Качок грозно щёлкнул зубами: знай, мол, место! Братики же остались равнодушны.

После Мошкина подошли ещё двое. Один из них – огромный как медведь, медлительный пёс, определённо изготовленный на базе ньюфаундленда. Он был в ошейнике, с ухоженной и чистой шерстью. При этом, куда подевался его хозяин, так и осталось неизвестным. Ирка не мудрствуя так и назвала его – «Медведь». С чувством собственного достоинства Медведь мельком обнюхал Мошкина и, не обращая внимания на остальных, занял место впереди своры. Качок хотел возмутиться и покачать права, но передумал и только на всякий случай показал зубы.

Квартала через два стая выросла до двух десятков собак. Кто-то присоединялся, кто-то отставал, вспоминая о срочных делах, так что Ирка уже не пыталась придумывать им имена. Только отметила, что в стае появился и свой чудик – нелепая дворняжка с короткими лапами и неожиданно толстым туловищем, которое животом почти цепляло землю. Чудик жался сзади, и всякая новая собака считала своим долгом рявкнуть на него, упрочивая свою власть. Чудик был такой нелепый, что даже Мошкин приободрился и ощутил себя почти героем.

Если первое время Ирка ещё сомневалась, что собак собирает именно она, то вскоре сомнения исчезли. Свора существовала автономно, сама по себе, но вместе с тем в тесной связке с Иркой. Псы бежали сзади, на почтительном удалении, не пытаясь приблизиться, но особо и не отставая. Иркино главенство признавалось по умолчанию. Куда бы она ни поворачивала, свора следовала за ней. Не след в след, порой отставая, чтобы погнаться за кошкой или облаять прохожих, но всё же определённо признавая, что она главная.

«На охоту идут, а я у них вожаком!» – поняла Ирка.

Она была смущена. Шла, стараясь лишний раз не оглядываться, а выросшая свора за спиной грызлась, атаковала встречных псин и облаивала автомобили. Она уже ощущала свою силу. Это были уже не просто несколько отдельных собак, а стая, с которой невозможно не считаться. Собаки это прекрасно осознавали и нагло пользовались открывшимися возможностями.

Антигон выбрался из рюкзака и, наложив морок невидимости, чтобы не смущать прохожих, вскарабкался Ирке на плечи.

– Прекрасный вид! Высокогорный воздух!.. Ай! Могу я попросить придержать меня за ноги, мерзкая хозяйка?

– С какой стати?

– Если я буду падать – я вцеплюсь вам в волосы! – предупредил кикимор.

Ирка вняла его словам и взяла кикимора за ноги.

– Чего ко мне пристали эти собаки? – спросила она у Антигона.

– Вы волчица, хозяйка! Белая волчица! Обычно волки раздражают собак, но тут случай особый! Вы и волчица, и одновременно человек. Короче, повелительница! – сказал кикимор.

Голос у него стал почтительным. Так всегда бывало в случаях, когда разговор касался возможностей валькирии. Тут Антигон мгновенно отбрасывал всю свою дурь и становился преданным и занудливым, как старый слуга, который ощущает социальный статус хозяина острее, чем сам хозяин.

– Я о вас пектюсь? Пектюсь! Вот и нечего выступать, когда о вас пектятся! – произносил он с необычайной важностью.

Ирка начала уже привыкать, что у неё куча собак, когда её стая без объявления войны внезапно атаковала мелкого белого пуделя, который в крайнем ужасе сразу завалился на спину, демонстрируя полную и бесповоротную покорность. Хозяйка пуделя вопила, но почему-то не на собак, а на Ирку, будто она специально, исключительно для нападения на её пуделя, собирала псов по всему городу.

Ирке пришлось ускорить шаг и свернуть во дворы. Она была уже недалеко от дома Бабани. Наживать здесь врагов не имело смысла.

– Ты никогда не обращал внимания, что дети на улице в большинстве случаев замечают только детей, а собаки – собак? – спросила она у Антигона.

Кикимор важно подумал и высказался в смысле, что не обращает внимания на всякую ерунду. Он-де верный раб, только о госпоже и беспокоится и вообще при исполнении. Мог бы иногда хоть пинка получить от хозяйской щедрости, да разве дождёшься? Вместо пыток тебя же ещё и на плечах катают! Просто тьфу-ты-ну-ты, кобылица инфантильная, а не хозяйка! Не сегодня-завтра позволит прыгать у себя на голове и улюлюкать!

Это был уже перебор. Возмущённая такой наглостью, Ирка чуть присела, резко выпрямилась, отпустила ноги кикимора, и Антигон ласточкой улетел в кустарник. Ирка понадеялась, что, треснувшись о землю, он испытал глубокое нравственное удовлетворение.

Пять минут спустя валькирия-одиночка была уже у Бабани. Обычно она заходила к ней регулярно, раза два в неделю, и проверяла, устойчив ли морок и всё ли хорошо у самой Бабани. Выбрасывала испортившуюся еду, мыла тарелки (чаще посудомойкой или, скорее, «посудомоем» становился Антигон), стирала пыль с монитора, меняла лежащую на кровати книгу, проверяла заклинание. При этом Ирка ловила себя на том, что старается появляться дома именно тогда, когда шанс застать там Бабаню минимален.

«Свинья я. Натуральная, свинская свинья с хрюндельским пятачком», – думала она и клялась себе, что в следующий раз обязательно придёт, чтобы застать бабушку дома.

Ей тяжело было встречаться с Бабаней, как вообще тяжело встречаться с теми, перед кем мы виноваты. Бабаня всегда была ласкова с ней и предупредительна, всегда весела, много шутила, однако Ирка ощущала, что это юмор сапёра на минном поле. Смеётся-то он смеётся, да только вот что-то не верю, как говорил режиссёр Станиславский, верный друг и товарищ Немировича-Данченко.

С каждым годом Бабаня понемногу сдавала. Сетка морщин под глазами, прежде едва заметная, теперь была вполне очевидна. Да и походка изменилась. Правда, порывистость осталась, но и она была уже не та. Если раньше порывистость шла от тела, то теперь от ума. Бывало, Бабаня начнёт что-то делать, например, убирать – и вдруг замрёт, как кошка, услышавшая непонятный звук, и долго стоит в странной задумчивости, пустыми глазами уставившись в стену.

«Эх, если бы можно было ей рассказать!» – думала Ирка. Да только что тут расскажешь и, главное, как? «Бабушка, я уже не калека. Я валькирия, я на службе у света. Правда, меня теперь, понимаешь, могут убить и я сама иногда убиваю – нет, какой пистолет, копьё! – зато с ногами всё в порядке. С тобой я больше жить не могу, и ты, пожалуйста, ко мне не приходи, а то у меня слуга-мазохист, и живу я в лесу, и вообще у меня некромаги порой гостят».

Не правда ли, полный бред? И этот бред, в случае если Бабаня в него хоть немного поверит, будет стоить ей жизни. Ирка всё никак не могла простить себе, что в прошлую их встречу назвала Мефодию своё имя. Только имя, которое он, к счастью, не связал с той, кто его носит.

«Ирка… ну что Ирка? Мало ли на свете Ирок? Разумеется, он не смог узнать в той Ирке-с-коляски валькирию. И хорошо, что не смог, а то мраку срочно пришлось бы выпекать себе нового наследника».

Ирка разгреблась в комнате и отправилась на кухню. Стол был завален журналами мод и выкройками. Ирка прошлась по кухне, зачем-то закрыла и открыла кран и потянула дверцу холодильника. В холодильнике был обычный задумчивый беспорядок. В литровых банках и бесконечных маленьких кастрюльках томились остатки позавчерашнего супа, вчерашней лапши, куски воскресной курицы, субботнего рагу, и так до бесконечности. В открытой банке с вареньем уже появилась белая, очень уютная плесень. Сложно сказать, зачем Бабаня всё это накапливала. То ли готовилась к войне, то ли у неё рука не поднималась всё это вылить. Хотя возможна и третья версия: Бабаня слишком редко бывала дома, чтобы всерьёз заняться обустройством быта.

Увидев банку с вареньем, Антигон заволновался. Его грушевидный нос прогнулся, как резиновая игрушка, заиграл. Розоватые тени мешались с лиловыми.

Ирка прищурилась.

– Только попробуй! – предупредила она.

Антигон затравленно уставился на неё. Его страдающий взгляд говорил, что именно об этом – попробовать – он и мечтает.

– Сорвёшься – предупреждаю: целую неделю ни одного пинка! Буду называть тебя «умницей» и «рыбкой». И ещё «симпатичной лапочкой»! – предупредила Ирка.

«Симпатичная лапочка» прозвучало грозно, как щелчок бича. Антигон передёрнулся от омерзения и с силой захлопнул дверцу холодильника.

– Потопали отсюда, мерзкая хозяйка! И побыстрее! – сказал он.

– Правильно, – одобрила Ирка. – Мало-помалу ты приближаешься к идеалу образцового гостя.

– Чё?!! – спросил Антигон подозрительно.

– Ну как же? Помнится, Меф рассказывал о своём дяде. Тот рассуждал, что идеальный гость – это гость, который пригласил себя сам и принёс с собой еду. Потом убрался в квартире хозяина, сам с собой поговорил в конспективном режиме, скромно поцеловал хозяина в щёку, потряс лапку и исчез. Полное гостевое самообслуживание.

Антигон даже не улыбнулся, лишь неодобрительно фыркнул. Чувство юмора у кикимора было своеобразным. Его веселили только самые простые вещи. Если бы Ирка, к примеру, рассказала, как кто-то поймал суккуба и шарахнул его о стену так, что он проглотил вставную челюсть прежде, чем у него вылетели мозги, Антигон катался бы от смеха часа полтора. При этом то, что у суккубов нет ни мозгов, ни вставной челюсти, не смутило бы ценителя здорового юмора.

– Хорошо! Идём! – резко сказала Ирка.

Она спохватилась, что сделала запретное – растревожила душу, вспомнила момент, связанный с Мефом. И что за ключевая фигура такая в её жизни этот Буслаев? В конце концов, когда они начинали общаться, оба были почти дети. Это сейчас Мефодию почти шестнадцать. Или она, как Антигон, способна любить лишь тогда, когда ей дадут морального пинка?

Любовь не милиция. Она не входит без стука. Вылетать же она должна со звуком, тем самым деликатно предупредив о своём уходе. Да только вот эта проклятая любовь всё никак не хотела вылетать, во всяком случае, из сердца Ирки со всеми его коронарными предсердиями, артериями и желудочками.

Одно хорошо – псов у подъезда уже не было. Оставшаяся без вожака стая разбежалась по своим собачьим делам. Ирка испытала хоть небольшое, но облегчение.

* * *

Война света и мрака имеет затяжной вялотекущий характер, как хронический зимний насморк. С одной стороны, у тебя как будто нет рабочих дней. С другой – нет и выходных. Каждую секунду в спину тебе могут вогнать нож или ты сам насадишь кого-то на копьё. В то же время бывают недели, когда ты никому не нужен и просто шатаешься по городу, не слишком представляя, как убить время.

Вот и у Ирки в тот день не было никаких особенных дел. Никто, заламывая руки, не молил о помощи. Никто не наступал, сомкнув ряды. Даже комиссионеры шныряли где-то поодаль, держась более людных мест.

Ирка вышла от Бабани и остановилась, соображая, куда ей пойти. В Серебряный Бор к Багрову? Вернуться в «Приют валькирий»? Или всё же стоит исполнить не то чтобы заветную, но мечту: телепортироваться на Оку и искупаться?

Москва томилась от зноя. Воробьи купались в лужах. Кошки, поджав лапы, прятались под машинами. По асфальтовой дорожке перед домом прохаживался молоденький влюблённый в сером пиджачке и тоскливо смотрел на мобильник, пытаясь сообразить: одиннадцать утра – это рано или не рано для звонка девушке.

Мысли его прыгали с кочки на кочку примерно в таком направлении.

Допустим, она уже встала, но в хорошем ли она настроении? С другой стороны, если он позвонит в двенадцать, не будет ли это уже поздно? Вдруг она за это время уйдёт, полюбит другого или отравится от тоски, выпив жидкость для снятия лака? Кто их знает, этих девушек, кто разберёт, что наполняет их черепную коробку? Влюблённый страдал. Он тряс мобильником и кусал плёнку, в которую были завёрнуты купленные у метро цветы. Жизнь путалась. Наполнялась неразрешимыми вопросами.

Ирка пожалела его.

– Да. Нет, – сказала она, подходя.

Влюблённый испуганно уставился на неё.

– Чего «Да. Нет»?

– «Да» – более или менее любит. «Нет» – лучше сейчас не звонить. Она моет голову, не успевает и будет нервничать. Ты не сможешь понять, в чём дело, обидишься на резкий голос, и вы поссоритесь. Лучше позвонить в 11.30, когда она высушит волосы, и перенести встречу на вечер. При этом повесить трубку надо не раньше чем в 11.44, потому что в 11.45 будет уже поздно.

– Но я хотел на двенадцать! – проблеял бедняга.

– Не советую. В 11.45 девушка обнаружит, что котёнок, которого ты подарил на прошлой неделе, неуважительно обошёлся с её туфлями. И опять момент будет не лучший. А к шести вечера она вполне успокоится, – пояснила Ирка и быстро, пока ей не стали задавать вопросов, ушла.

Влюблённый проводил её недоумевающим взглядом. Ирка, однако, была уверена, что совету он последует.

– Хорошая штука – предвидение. А, хозяйская мерзайка? – насмешливо спросил Антигон, скрытый от посторонних глаз мороком.

– Ты отлично знаешь, что у меня нет пророческого дара. Ничего действительно важного знать нельзя. Если мне известно, что будет с этой девушкой через час, то лишь потому, что глобально это ни на что не влияет, – сказала Ирка грустно.

– Ну хотя бы на счастье этой парочки!

– Что это за счастье? Во столько-то не звони: голову моет. И во столько-то не звони: туфли обгадили. Так и трясись, втискивайся в пятнадцать жалких минут. Скучно. Не просто скучно – противно! – бросила Ирка.

Ей вдруг подумалось, что, позвони ей Мефодий, она обрадовалась бы, даже если бы падала в жерло вулкана. Вот только едва ли он позвонит.

Решив, что откладывать исполнение желаний едва ли стоит, поскольку потом и желаний может не быть, не то что исполнения, она перенеслась на Оку, нашла отличное местечко далеко от дач, в камыше, и искупалась. Вначале как человек, а затем, войдя во вкус, как лебедь. Как всегда случалось в минуты, когда Ирка становилась лебедем или волчицей, она утратила счёт времени и потеряла способность рассуждать здраво.

Выщипывать с илистого дна растительность и ловить мелких беспозвоночных казалось ей в сотни раз важнее, чем угрызаться по поводу какого-то там Буслаева. Ирка любила эти часы. Они дарили ей освобождение. Быть свободной от самой себя, от своих комплексов, страхов и затаённых желаний хотя бы на время – чем не подарок? Если человека не терзать извне, он будет терзать себя сам изнутри. Такова арифметика человеческого существования.

Пока Ирка плескалась на мелководье в обличии лебедя, Антигон сурово прохаживался по берегу с булавой – охранял хозяйку. Мало ли какие ослы с ружьями могут торчать в камыше? Нальются до бровей, и захочется им побабахать. Охота на лебедей запрещена, да вот только пули об этом не знают.

Когда Антигону становилось жарко, он разувался и заходил в реку по колено, с удовольствием ощущая дно перепончатыми пальцами. К воде у Антигона отношение было противоречивое. Как сын кикиморы и правнук русалки, он обожал воду, а как сын домового и внук лешего – ненавидел. Вот и получалось, что он то вбегал в реку, то пулей выскакивал на берег.

Вновь Ирка стала человеком уже на закате. Она стояла на мелководье. Виски ныли. Руки по привычке пытались ударить по воде птичьим движением. Икры сводило. «Кажется, я перекупалась. Интересно, валькирия-одиночка способна простудиться в середине лета или для этого требуется отдельное везение?» – подумала Ирка, сглатывая, чтобы проверить, не болит ли горло.

Она вышла на берег и оделась. Антигон стоял, послушно отвернувшись, и назойливо приглашал комаров садиться ему на шею.

– Кусайте меня, собаки страшные! Лопайте! Жрите! – приманивал он с надрывом.

Комары садись, впивались и падали замертво.

– Двадцать восемь… Двадцать девять… – считал Антигон. – Милости просим! Жрите меня, гости дорогие! Налетай, пока я добрый! Буду злой – сам догоню и покусаю!

– Почему комары дохнут? – спросила Ирка подозрительно.

Антигон горделиво зашмыгал носом.

– У меня кровь ядовитая, ёлы-палы! Потому как у мамы дедушка вампир был… Не таковские мы, вампиры, чтоб кто попало у нас гемоглобин тырил! – сказал он.

Перед обратной телепортацией Ирке захотелось пройтись. Она поднялась на покатый песчаный холм. На вершине холма сидел мужик в синей бейсболке и решительно терзал колбасу, отгрызая её молодыми зубами прямо от палки.

Ирка прошла было мимо, но Антигон узнал его.

– О, бутербродоносец Бэтлы! – воскликнул он с насмешкой.

Паж Бэтлы перестал жевать и хмуро уставился на кикимора, поигрывая палкой колбасы, как дубиной.

Ирка подбежала к нему.

– О, привет! Ты ко мне? Как ты меня нашёл?

Мужик в синей бейсболке замычал, знаками показывая, что отыскать Ирку было не особо сложно. Набитый рот поневоле делал его малоразговорчивым.

– Фто ифет, фот фегда файфёт. Флафное ифкать уфорно… Пфостите, фосфожа!.. Фофему фы фак смофрите на фою кофбасу? Ффе фтрафно! Фас накорфить? – спросил он.

Ирка не стала отказываться. После превращений она всегда испытывала дикий голод. Водоросли и улитки, которых наглотался лебедь, в расчёт не шли. Они исчезли вместе с лебедем. Оруженосец встал и распахнул куртку. Его пояс представлял золотую середину между поясом монтажника и охотничьим патронташем. Вот только вместо гранат там торчали йогурты, бутерброды, шоколадные батончики и колбасные палки. Был даже термос с широкой крышкой.

– А что в термосе? – спросила Ирка.

– Макароны «Макфа». Моя хозяйка… в общем, она решила следить за фигурой. А тут именно такой случай: и мне варить быстро, и она не растолстеет, – бодро, как бывалый официант, выпалил уже дожевавший бутербродоносец.

Ирка кивнула и позволила вручить ей тарелку и вилку, обнаружившиеся у пажа во внутреннем кармане. Вилку Ирка по привычке простерилизовала взглядом. От бутербродоносца это не укрылось, и он отвёл глаза, пряча улыбку. «Кажется, он видел, как я лопала водоросли. Тоже мне гигиенистка нашлась!» – выругала себя Ирка и стала быстро есть.

– Меня послала Бэтла. Она просит вас быть осторожной, – сказал паж, когда тарелка наполовину опустела.

Ирка фыркнула. Толково продумано: накормить, а уже после сообщать неприятные новости.

– Чего я должна опасаться? Что случилось? – спросила она.

– Пока ничего. Только дурные предчувствия. Но интуиция мою госпожу никогда не подводила! Бэтла – валькирия спящего копья. У неё постоянно вещие сны. Конечно, некоторые издеваются, но на деле все понимают, что это дар. Верите?

– Верю, – просто сказала Ирка.

Бутербродоносец кивнул. Он был доволен, что неприятное поручение выполнено.

– Удачи, валькирия-одиночка!..

Паж взмахнул палкой недогрызенной колбасы и растаял в воздухе, оставив слабый запах лаврового листа и специй. Ирка доела «Макфу», размышляя над его словами. Угроза. Но какая? Откуда она исходит? Если у неё есть враги, то кто? Не лучше ли узнать это заранее?

– Слушай, ты не боишься, что Арей тебя убьёт? – спросила Ирка у Антигона.

– Почему?

– Ну ты у него эйдосы выкрал. У раненого. Такие вещи не прощаются!

Кикимор стряхнул с шеи дохлого комара.

– Встретит – так убьёт, а специально искать не будет, – сказал он легкомысленно.

– Такое оскорбление! Эйдосы, которые он собирал столетиями, лучшие, отборные, утрачены!

– Оно-то так. Да только кто я для него? Так, мелочь на службе у света. Если ты, ослабев, полуживой, будешь лежать у погасшего костра и тебя укусит хорёк, то означает ли это, что ты потом нарочно будешь выслеживать именно этого хорька или просто возненавидишь походы в лес в целом?.. Скорее второе, чем первое! – Антигон помолчал, шевеля губами, поразмыслил и не без ехидства добавил: – Скорее уж он тебя прикончит, госпожа, я же твой слуга!

* * *

Обратная телепортация совершилась без осложнений. Когда золотистый обод опал, Ирка увидела, что стоит в очерченном круге точно между столбами «Приюта валькирий». Чуть правее и чуть левее – и её голова вросла бы в столб. Ирка улыбнулась. Она любила риск и знала, что так будет.

По канату она ловко вскарабкалась в «Приют», откинула люк и была встречена суетливым писком. Со стола, стульев и даже с гамака посыпались крошечные кегельные шары серого цвета.

Как первые мыши попали в «Приют», неизвестно. История об этом умалчивает. Но, видно, рассохшиеся столбы не помеха для цепких мышиных лапок.

Робкое и застенчивое мышиное семейство пришло зимой, в крещенские морозы. Две испуганные мышки шуршали в углу. Был лес, был снег, был холод – а тут вдруг тепло, пахнет едой, потрескивает печка-буржуйка. То ли мышиный рай, то ли просто глюки. Ирка бросала им куски хлеба и переживала, помнится, когда случайно попала в одну из мышей отгрызенным куском сыра. Вот она – рука профессиональной метательницы копья. И не целишься – так не промахнёшься. Мышь, однако, уцелела и сырное оскорбление простила.

Дня два мыши бестолково толклись на виду, привыкали. А затем вдруг куда-то исчезли. Их не было видно, но их деятельное присутствие ощущалось под полом. Ирка забыла о них. Зима и весна выдались напряжёнными. Стражи мрака, валькирии, Меф, Багров, Двуликий…

Если мыши и рассчитывали исчезнуть весной, с первым теплом, то лишь первое время. Весной у них не оказалось никаких особо важных дел, и мыши великодушно решили остаться. К тому времени их было уже не меньше двух десятков – дети, первые внуки и прочие забредшие на минутку и поселившиеся насовсем родственники.

Стоило отлучиться на несколько часов, а потом, вернувшись, резко распахнуть люк, чтобы увидеть, как серые попискивающие шарики прыгают с гамака, стола, стульев. Антигон обычно с воплем кидался и принимался бессистемно колотить по полу булавой. Позиция же Ирки была скорее философски-выжидательная. Она не падала в обморок, не забиралась с ногами на стол и не голосила при виде мышей. Для валькирии это было бы дурным тоном.

В целом Ирка относилась к мышам терпимо, до тех пор пока одна из них не свалилась ночью с верёвки гамака ей на лоб и, пища от ужаса, не полезла прятаться за ворот. Что мышь забыла почти на альпинистской высоте, вдали от мышиного подполья, осталось для Ирки загадкой. Есть там нечего, смотреть тоже не на что. Разве что неосознанная тяга к спортивным рекордам. Лезут же люди в горы, так почему мышам нельзя на гамак?

Через две недели Ирка обнаружила в сумке для ноута, прямо на проводах зарядки, пищащих мышат. Она так и не решилась к ним прикоснуться и, осторожно вернув сумку в угол, задумалась. Как мыши могли оказаться в закрытой на молнию сумке, осталось загадкой.

«Нет, так дальше жить нельзя! В дурацком лесу, с занудой Антигоном, без особых перспектив, с запретом на настоящую любовь!.. И вообще завтра же куплю мышеловку!» – подумала она уныло.

Потом подошла и, отогнув угол сумки, пошире открыла молнию.

– Зачем? – спросил Антигон, с интересом наблюдавший за ней.

Ирка смутилась.

– Ну… э-э… чтобы родители-мыши смогли попасть к детям!

Кикимор хрюкнул.

– Они и раньше прекрасно могли.

– Ну, может, сумка теперь не так лежит и им неудобно? – предположила Ирка с внутренней досадой на кикимора. Вот уж мужики, не понимают элементарных бытовых проблем!

Антигон склонил голову набок. В выпуклых русалочьих глазах – пытливость.

– Вы же говорили, что не любите мышей, гадкая хозяйка? – спросил он вкрадчиво.

– Нет. Не люблю. Кота куплю, и тема закрыта, – Ирка сердито отвернулась.

Уже наутро она пожалела о своих словах. На полу у кухонного стола тянулась цепочка из девяти мёртвых взрослых мышей, выложенных как по ниточке – голова к голове.

– Ты что, раздобыл кота? – крикнула Ирка.

– Зачем сразу кот, мерзкая хозяйка? О вас и без кота есть кому позаботиться! – сказал Антигон и уставился на хозяйку, явно ожидая поощрения.

От пальцев ног и до ушей он весь был одна сплошная гордость. Его поэтическая шевелюра растрепалась. Рыжие бакенбарды пылали. Ирка кинулась к сумке. Мышата, по счастью, были целы. Тронь Антигон хотя бы одного мышонка, он получил бы трёпку, которая снилась бы ему до глубокой старости в самых волнительных снах.

Даже стараниями Антигона мыши не перевелись. Сейчас Ирка не обращала на мышей особого внимания. Они стали чем-то привычным и давно не вызывали ничего, кроме фоновой досады. Сделав короткую запись в дневнике, Ирка легла в гамак и почти сразу уснула. Превращение в лебедя или волчицу всегда отнимало у неё много сил.

Глава 4
Враг врага

По умолчанию ничего не бывает. Всякое новое счастье или даже просто покой нужно выстрадать и заслужить. По умолчанию человек только скатывается.

«Книга Света»

Инструкция №177 бытового кодекса мрака гласит: если хочешь поссорить брата с сестрой, посели их в однокомнатную квартиру и сделай так, чтобы ни один из них не имел ни денег, ни желания снимать что-нибудь другое. Мрак уважает свои инструкции, и именно поэтому Зозо и Эдя по-прежнему жили вместе. Молнии скоропалительных свадеб, во множестве сверкавшие вокруг, так и не поразили эти две сосны, росшие рядом на вершине горы.

Правда, у Хаврона была Аня, но неосознанными стараниями Эди роман всё больше принимал формы вялотекущие и безнадёжные. Менять привычный уклад жизни надо решительно, как и прыгать в ледяную воду. Чем дольше ты стоишь на берегу и трогаешь её большим пальцем ноги, тем больше вероятность, что никакого экстремального купания вообще не произойдёт. С вежливой улыбкой ты попятишься от речки и скроешься в тёплых объятиях автомобиля.

Эдя сидел за письменным столом и с помощью туристического тесака пытался раскрутить крошечный шурупчик на часах, чтобы поменять батарейку. Часы, разумеется, были одноразовые, но тем интереснее было надругаться над их личностью. Предназначенный для того, чтобы колоть лучину, тесак был больше шурупчика в десять тысяч раз, однако шурупчик мужественно не сдавался. Эдя тоже не сдавался. В его глазах светилась извечная мужская ненависть ко всему, что глаз видит, а руки оторвать не могут.

Зозо ткнула кулаком во всепрощающий бок подушки и тотчас без сил плюхнулась рядом. Это называлось у неё «заправить кровать».

– Теперь я понимаю, в кого Мефодий такой упрямый! Это фамильная черта всех Буслаевых! – сказала она, глядя на Эдю.

– Спешу тебе напомнить, дорогая, что мы с тобой Хавроны! Быть хавроншей – это призвание, почти миссия. Всякому умному человеку звучание фамилии «Хаврон» говорит о хорошем здоровье, физической и душевной красоте и нравственных совершенствах! – заученно, как попугай, отозвался Эдя.

Он уронил на тесак каплю пота и с ненавистью к упрямому шурупу добавил:

– А Буслаевы твои – они все либо богатыри-экстремалы, либо алиментщики. Но чаще всего и то, и другое.

Летняя молния за окном пронесла громокипящий кубок и тихо слиняла, подтягивая штаны, сшитые из золотых тучек, ночевавших на груди утёса-великана.

– Как погода? – спросила Зозо, чтобы сменить тему.

– А самой влом посмотреть, а, сеструндия? Типа, комната такая большая, что до окна сутки на велосипеде? – ехидно поинтересовался братец.

Зозо не отозвалась, и Эдя подошёл-таки к окну сам.

– Сейчас дождь будет! Из дома никуда вытаскиваться не хочется, а надо… – сказал он.

– А кто тебе вчера по сотовому двенадцать раз звонил? – внезапно спросила Зозо.

Как всякая истинная женщина, она владела наукой логических перескоков. Там, где для мужчины смысловая пропасть, женщина всегда переправится на резинке для чулок.

Эдя выпрямился, грозно покачивая зажатым в руке тесаком.

– А ты откуда знаешь?

– На сотовом было двенадцать неотвеченных, – пояснила Зозо, без страха глядя на тесак.

На упитанное лицо Хаврона легла тень.

– Ты что, трогаешь чужие мобильники? Новая профессия?

– Почему чужие? Кто тебе на него чехол подарил? Я. Значит, могу трогать сколько угодно! – заявила Зозо.

– Вот и трогай твой чехол! – сказал Эдя недовольно.

Помахивая тесаком, он принялся ходить по комнате. Напоминание о звонках лишило Хаврона душевного равновесия. Зозо осторожно молчала. Опытным путём она давно установила, что Эде, чтобы оправиться от серьёзной обиды, надо примерно пять минут. От очень серьёзной обиды – шесть минут и от смертельного оскорбления – минут девять. Однако сегодня Эдя установил рекорд и остыл за четыре минуты.

– Хочешь, я познакомлю тебя со своим последним научным открытием? – предложил он.

– Валяй, – сказала Зозо.

– Только не вздумай присвоить! Будущую Нобелевскую премию мы уже попилили с одним парнем, с которым я работал в пиццерии. Хороший был парень, весёлый. Ловил мух и запекал без крылышек. Когда они без крылышек, их в пицце от грибной начинки не отличишь, потому что лапки запекаются и их особо не видно.

– Надеюсь, его уволили? – скривилась Зозо, имевшая слабость к пиццериям.

– Сам ушёл. В гимназию устроился учителем черчения. Это была его дипломная специальность. Короче, мы с ним пришли к выводу, что женщины – это бытовые приборы.

Зозо поморщилась.

– Кухарки, поварихи и домашняя мебель, что ли? Как банально!

– Нет, другое. Душа бытового прибора, хорошо справившегося со своим назначением, вселяется в женщину. Это у них типа награда такая за верную службу в прошлой жизни, – важно сказал Эдя.

Брови Зозо превратились в два вопросительных знака.

– Ну смотри… Есть дамочки с переменчивой душой флюгера. Есть зудящие, как миксер. Есть кипящие, как чайники, и пустые, как коробки от сахара. Есть женщины, которые трясутся от злости, как холодильники. Эти обожают ставить всех на место. Прямо хлебом не корми и компотом не отпаивай… Женщины-калькуляторы тоже есть. Их толпы. Работают в бухгалтериях. Сентиментальны, но деловиты, как муравьи. Любят печенье и ночную еду. Держат на столе фотографии родственников.

– А что в этом плохого? – возмутилась Зозо, сама державшая на рабочем столе фотографию Мефа.

– Да ничего. Не принимай всё на свой счёт! Мы говорим о бытовых приборах!.. Однажды мне попалась дамочка жадная, как пылесос, и настолько же помешанная на чистоте. На всякую соринку кидалась коршуном, а вилки в кафе опрыскивала духами. Есть дамочки хлопотливые, как стиральная машина. У этих даже в животе так же булькает.

– Гад ты! – обиделась за весь женский род Зозо.

Эдя притворился, что хочет ударить её по голове кулаком.

– Будешь так говорить, решу, что ты провокаторша. Из тех, что поощряют пьяненьких мужичков бить стёкла в ресторане, а потом первые вызывают милицию… Ну дамочка-кофемолка тоже была. Эта всё время дробила меня по Фрейду, и всё спрашивала, что является для меня более вдохновляющим символом: пепельница или сигарета.

– А ты?

– Я отвечал, что не курю… Дамочка-диктофон тоже как-то попалась, только не мне, а чертёжнику. Вумная, аж жуть! Учебники по маркетингу шпарила от названия издательства на обложке до адреса типографии на последней странице включительно. Но при этом она не знала, почему белые медведи не едят пингвинов.

– И почему?

– На разных полюсах живут потому что…

Эдя случайно взглянул на настенные часы, до которых не добрался пока его тесак, и засобирался.

– Ой, блин!.. Я ушёл. Далеко и надолго, – сказал он.

– Куда?

– В пошлое и тухлое место, где никогда не светит солнце и никто не вытряхивает вонючие пепельницы, – на работу, – сказал Хаврон, с некоторым усилием побеждая задник лёгких летних туфель.

Обувной ложкой он пользовался в исключительных случаях: ну, например, когда нужно было замахнуться на сестру или сшибить со шкафа какой-нибудь высоко находящийся предмет.

– Если встретишь того гада, у которого воет под окнами машина, сбрось его в шахту лифта, – напутствовала брата сестра.

– Зачем? – удивился Эдя. – Есть способ лучше: берёшь газетку. Аккуратно подстилаешь на капот и кладёшь на газету кирпич. Только помни: газета обязательна. В противном случае могут остаться царапины, а это для первого предупреждения не комильфо. Кирпич без газеты – это уже третье предупреждение, если не срабатывают деликатно (то есть без проколов!) спущенные шины.

– Вот и положи свою газету сам! – предложила Зозо.

Хаврон оскорбился.

– Работа в кабаке – профессия ночная. Когда я утром прихожу, этого экземпляра с машиной уже нет. Когда ухожу вечером – его ещё нет. Так что кирпич класть тебе. Только сперва узнай, женат ли он. Всегда, знаешь ли, приятнее стать спутницей жизни и отравить ему существование в более глобальном масштабе.

Заметив, что сестра задумалась, Хаврон ухмыльнулся. До чего же предсказуемы женщины! И даже то, что Зозо – его сестра и, следовательно, урождённая хавронша, увы, не делает её исключением из общего правила.

Изгнав из головы все посторонние мысли, Хаврон учесал на одну из своих многочисленных и часто параллельных работ – в ресторан эфиопской кухни. В этом ресторане он старательно изображал эфиопа две смены в неделю.

Настоящие эфиопы на работе долго не задерживались. Они считали ниже своего достоинства запоминать названия того, что выдавалось якобы за их кухню. Чего стоила одна только «говядина тра-та-ла-ла по-каннибальски» – плод совместной, подогретой градусами спирта фантазии шеф-повара и опять же Эди Хаврона.

Эде же было не привыкать. Кроме главного эфиопа, были в его карьере и такие вершины, как швейцар-мандарин в китайском ресторане и официант-самурай в японском. Официантом-самураем работать было сложнее, чем китайцем. Обширная талия Хаврона неохотно подчинялась тугим поясам кимоно, а меч, который нужно было всё время таскать за поясом, при попытке повернуться опрокидывал со столов тарелки и бутылки, пачкая посетителям брюки.

* * *

Когда Даф пыталась приучить Депресняка к ошейнику, кот катался по полу, орал дурным голосом и пытался сорвать его задними лапами. Ошейник не отпускал, но и Депресняк не сдавался. Он не ел неделями, хрипел и раза три едва не задавился, просунув лапы под ошейник дальше, чем это было безопасно. Это была смертельная битва двух сущностей, которые ненавидели друг друга.

И вот теперь, привыкая к дарху, Меф ощущал себя Депресняком. Как и кот, он не мог избавиться от ненавистного ошейника. Цепь с дархом позванивала у него на шее, как колокольчик прокажённого. Дарх причинял постоянную ноющую боль. Когда сосулька касалась голой кожи, боль становилась острее и напоминала Мефу слабый электрический разряд.

Занудливая старушка-память листала страницы. Когда-то давно ему подарили зажигалку из магазина фокусов. Из любознательности Мефодий расковырял её в первый же вечер. Внутри обнаружились кнопка и отходящий от неё провод. Приложив провод к коже и нажав на кнопку, можно было получить удар током. Таким же оголённым проводом Меф и представлял себе дарх.

Хуже всего было ночью. Мефу снились отвратительные сны. Ему чудилось, что дарх превращается в ртутную змею. Змея ползёт по груди и заползает в неё сквозь кожу. За несколько дней Меф осунулся, похудел, стал вспыльчивым и как-то едва не прикончил Чимоданова, когда на тренировке тот в очередной раз попытался поиграть в берсерка.

Много раз Мефодий пытался сорвать цепь с дархом. Порой ему это удавалось, но всё равно отойти от дарха далеко он не мог. Боль становилась непереносимой, и он почти терял сознание. Только прохладная рука Дафны приводила его в чувство.

Хуже было другое: теперь, когда на шее у Мефа покачивалась сосулька из Тартара, самой Даф мучительно было прикасаться к нему. Он видел, как она бледнеет, стискивает зубы и пытается скрыть это напряжённой, жалкой и перекошенной улыбкой.

Спору нет, продуманный подарок сделал Мефу великодушный горбун!

– Пока я с тобой, пусть даже обессиленная, я не дам дарху поглотить твой эйдос. Будем сопротивляться, пока можем, – ободряла его Дафна.

Меф благодарен был ей за «мы». Особенно за то, что это «мы» не казалось страдальческим. В нём не присутствовало ни малейшей позы. Жертвуя собой, Дафна этого даже не замечала.

«Дарх даёт силы только одному… Дарх несёт боль всем, кто с ним соприкоснётся. Но самую большую боль он причиняет тому, кто его носит… Дарх вселяет ужас во врагов… Дарх обжигает взгляд стражу света и завораживает смертного переливами граней… Дарх не должен соприкасаться с крыльями стражей света… Дарх дарит вечность, но эта вечность близка смерти… Дарх останавливает внутренний рост и уничтожает все хорошие задатки. Кто-то может сопротивляться веками, но финал предопределён… Дарх порабощает своего хозяина, если он слабее его. Но и если хозяин сильнее, он всё равно порабощает его… Тёмный страж, лишившийся дарха, теряет вечности… Дарх не должен достаться свету… В дархе не должно быть меньше одного эйдоса. Опустевший дарх заберёт собственный эйдос того, кто его носит», – повторял Меф сухими губами, с ненавистью разглядывая переливающуюся сосульку.

Арей понимал состояние Мефа. Пару раз Буслаев ловил на себе его задумчивый взгляд. Однако вслух сочувствие мечник не выражал – это было не в его привычках. «Жалость – наркотик посильнее героина. Если кто на неё подсядет – ничего уже его не вытащит», – говаривал он.

– Теперь дарх мучит тебя потому, что он пуст. Но когда он и получит первый эйдос, он продолжит терзать тебя. Удовольствие, которое ты испытаешь с каждым новым эйдосом, будет ярким, острым, но кратковременным. Единственное, что дарх действительно дарит, – это силу в битвах и хмурое удовлетворение от собственного всесилия… Ну а боль… к боли привыкаешь, это мелочи, – вот и всё, что сказал он Мефу.

До других объяснений мечник не снизошёл.

* * *

Несколько дней спустя сотрудники русского отдела мрака сидели в резиденции на Большой Дмитровке и, уткнувшись в бумаги, просматривали отчёты суккубов. Улита подшивала их. Мошкин штамповал. Дотошный Чимоданов отклеивал от конвертов вложенные пакетики с эйдосами и пересыпал в пластиковые контейнеры от фотоплёнки, готовя к отправке в Тартар.

Нате, как обычно, не хватило лопаты, чтобы трудиться. Но она не скучала. Она то ругалась на извечно нелюбимого Чимоданова: «Такой дурак – в носок сморкается и суккубов от суккулентов не отличит!», то разглядывала в карманное зеркальце свои губы с таким вниманием, словно на них была записана судьба человечества.

– А где Буслаев? Он почему не работает? – вдруг спросила она.

Как всякая последовательная, социально адаптированная лентяйка, Ната всегда волнительно относилась к тому, чтобы в минуты общественных усилий все были в сборе.

– Мефыч у себя. Вбил в стену трубу и подтягивается. Думаю, раньше чем через двадцать минут не появится, – взглянув на часы, заметил Чимоданов.

– Ну, про подтягивания я знаю, – сказала Ната.

– Ты знаешь про трубу, а не про сто раз в сумме, – уточнил Чимоданов. – Пока сто раз не подтянется – из комнаты не выйдет. Первые пятьдесят ничего, бодренько так десятками отщёлкивает, а потом болтается, как дохлый червяк. По одному разу, по два… Смотреть жалко – пристрелить хочется.

Евгеша завистливо вздохнул. Он тоже не отказался бы от такой силы воли, как у Мефа. Если у тебя есть воля, ты можешь заставить себя не испытывать непрерывные сомнения.

– Меф же раньше на кулаках стоял, да? – спросил он.

– На кулаках – само собой. На кулаках вечером, – сказала Даф сострадательно.

Она знала, чего эти проявления воли стоят Мефодию сейчас, когда он толком и спать не может из-за дарха. С точки зрения Даф, волю надо растягивать осторожно, так, как растягиваешь мышцы. Если делать это слишком резко, ничем хорошим это не закончится. Меф же предпочитал делать всё именно резко. Дафну пугала его решимость. Она бы предпочла что-то более постепенное.

– Шиза цветёт. Заскоки прогрессируют, – уронила Ната.

Она стояла перед зеркалом в витой серебряной раме. Глядя в это зеркало, когда-то поочерёдно застрелились три белых офицера. Вопреки ожиданиям Вихрова не стрелялась, а занималась гимнастикой лица. Поднимала брови, растягивала рот. Её розовое лицо сминалось, как у комиссионера. Каждая мышца жила отдельной жизнью. Средний актёр способен выразить лицом два-три чувства сразу. Ну, скажем, любовь и ненависть. Или мечтательность в гибридном сплаве со скукой. Ната же с лёгкостью выражала десяток чувств зараз. Причём чувств самых несочетаемых. Скажем, страсть, тоску, кокетство, жару, лёгкий голод и, положим, желание получить на день рождения горный велосипед. Как она выражала мимикой именно велосипед, а не что-нибудь другое, было необъяснимо. Захоти она к велосипеду пристёгивающуюся фляжку – выразила бы лицом и фляжку, при этом не проронив ни единого слова.

Улита великодушно сказала:

– Заскоки, говоришь? Да нет, пока Меф ещё ничего, в рамках терпимого. Знаете, как точно определить, когда человек срывается с катушек?

– Ну и.?

– Это когда у него «фобий» становится больше, чем «маний». Ясно? У Буслаича же пока и маний особых нет. Лёгкие бзики, не больше, – великодушно оценила ведьма.

Когда Меф не появился и через двадцать минут, Чимоданова как самого «вумного» послали за ним. Петруччо поднялся и, толкнув дверь комнаты, просунул голову.

Меф сидел и, уперевшись подбородком в рукоять, точил меч. Меч нежился, как дворовый пёс, которому вычёсывают репьи из шерсти. Он не был избалован заботой. Петруччо стал смотреть, как брусок беззубо пытается вгрызться в металл, гораздо более прочный, чем сам брусок.

– Трудишься? Чтоб ты порезался! – пожелал Чимоданов.

С недавних пор у него появилась привычка желать людям только хорошее.

Меф покосился на него. Под запавшими глазами были круги.

– Обязательно. А потом переадресую боль тебе, Чемодан. И порез тоже, – сказал он, зная, что вполне способен это проделать.

Отложив меч, Мефодий спустился вниз. На столе всё ещё стоял контейнер из-под фотоплёнки, в который Чимоданов не закончил пересыпать эйдосы. Меф застыл и, сам того не замечая, уставился на контейнер голодным взглядом.

Даф незаметно подошла сзади и закрыла ему ладонями глаза. Меф вздрогнул. Плечи его опустились.

– Прости, – сказал он, – сам не знаю, что на меня нашло.

– Зато я знаю, – сказала Даф, кивая Чимоданову, чтобы он поскорее убрал контейнер с глаз долой.

Она знала, что Меф последнее время часто испытывает искушение проверить, что произойдёт, если он скормит дарху один из эйдосов, и без того доставшихся мраку. Выход казался простым, причём простым до идиотизма, но всё же что-то останавливало Мефа. Сердце подсказывало ему, что, перешагнув через чужую душу, не спасёшь уже и своей.

Буслаев взял папку с отчётами. Машинально пролистал. Отчёты суккубов источали слабый запах духов. Почерк мелкий, кокетливый, с завитушками. Почти в каждом отчёте рисунки, застенчивые и подробные, как в девчачьих дневниках. Всё тщательное, старательное, до реснички, до тычинки. Зато проследить в отчётах мысль было фактически нереально. Изначально тщедушная, она тонула в чувствах и увязала в эмоциях, как муха, севшая в клей. Эйдосов, особенно без гнильцы, тоже было маловато. То ли суккубы их утаивали, то ли человечество разучилось влюбляться и оплачивать свою любовь душой и кровью.

Посреди приёмной, надувая щёки, что должно было символизировать чудовищную спешку, хотя он явно тащился еле-еле, возник запоздавший курьер из Тартара. На этот раз это был не мрачный безъязыкий джинн для особых поручений, а привычный Омар, которого Улита время от времени называла Юсуфом, не видя большой разницы.

– Мархаба![1] – приветствовала его Улита.

– Сабах Эль Хир![2] – расцвёл белозубой улыбкой Омар.

– Каифа халак?[3]

– Куваес. Кулю тамам![4]

На «кулю тамаме» запас арабских фраз у Улиты иссяк. Осталось только жалостливое «ана анди магаз[5]», и Улита уже прикидывала, не ввернуть ли и его тоже, когда Омар вывалил на стол груду корреспонденции.

– О, письма! – сказала Улита по-русски и принялась в них рыться.

Видя, что с ним больше не заигрывают, Омар попытался пригласить ведьму на свидание. Улита была с ним мила и кокетлива, но очень ускользающе. Ощущалось, что сердце её занято, причём не бедным Омаро-Юсуфом.

– Нэ любишь, да? А я тэбе люблю! Я тэбе верен, да! – сметая веничком в кучку весь свой русский, укоризненно сообщил курьер.

– На пять копеек совру, на рубль сам себе поверю! – усмехнулась Улита.

Бедный Омар озадачился. Он понял только, что речь идёт о деньгах.

– Дэнги хочешь, да? Есть дэнги – много! – сказал он.

Ведьма лениво отвесила ему оплеуху и расписалась в книге приёма почты. Лигул требовал от всех отделов соблюдения канцелярщины. Никакого высокого злодейства. Сплошь тоска и рутина.

Дежурно страдая, Омар попытался исчезнуть, но о чём-то вспомнил и, хлопнув себя по лбу, вернулся к Мефу. Перемещался джинн, как техасский смерч. Узкий и стремительный внизу, кверху он расширялся, разрежался и там, в разрежённом внутриджиньи, кружились подхваченные из урны обрывки закладных пергаментов, окурки и всякая мимолётная дрянь.

– Письмо тэбе! – сообщил джинн.

С особой значительностью он сунул в руку Мефу большой конверт, взглянул на Буслаева красным вертящимся глазом и растаял, на этот раз окончательно. Бумажки и окурки осыпались на невольных зрителей в живописном беспорядке.

Меф осторожно ощупал конверт. Он казался пустым. Буслаева это удивило, но лишь пока он не заметил в правом верхнем углу латинское V. Этот знак означал, что конверт запечатан с применением пятого измерения. Пятое измерение – такая штука, что внутри может оказаться всё, что угодно. Хоть пригородная электричка, пахнущая пролитым пивом, что тащится с Белорусского вокзала к Бородино.

Меф на всякий случай выставил защиту и только после этого открыл конверт. Послышался негромкий хлопок, неминуемый спутник материализации. Нет, не электричка. Всего лишь деревянная рамка без стекла, внутри которой что-то угадывалось.

– Очередная грамота. Небось «лучшему распространителю зла от приятно изумлённого начальства», – буркнул Мефодий, извлекая рамку.

Лигул обожал рассылать сотрудникам огнедышащие сертификаты с алыми печатями, которые предлагалось развешивать на стенах, чтобы компостировать мозги клиентам. Многочисленные фирмы, принадлежащие этим клиентам, занесли моду на рамки и в человеческий мир, заставляя всякого менагера значимостью чуть повыше плинтуса обвешивать ими свой кабинет.

– Это не грамота! Это портрет! – внезапно воскликнула Даф.

Меф проверил. Да, так и есть. Не грамота и не сертификат… Скифские скулы, косящий взгляд, стремительные полукруги сомкнутых бровей. Лицо бледное, но губы пухлые, алые, почти воспалённые.

– Прасковья! Воспитанница Лигула… – Мефодий виновато взглянул на Дафну. Та пожала плечами. Довольно нервно пожала.

– А письмо какое-нибудь есть? Или хотя бы записка? – спросила она сухим, совсем чужим голосом.

Мефодий внимательно оглядел конверт.

– Ничего нет.

– Посмотри с обратной стороны портрета! – подсказала Даф, демонстрируя неожиданную прозорливость.

Буслаев так и сделал и увидел две алые буквы «МБ».

– Что это? – спросил Меф машинально.

– Как что? «Мелкому барану» или «мародёрствующему бугаю», – предположил Петруччо и затрясся от смеха, как посетитель музея ужасов, случайно присевший на электрический стул.

Чувство юмора у Петруччо было потрясающее. Оно потрясало всех, в особенности самого Чимоданова, на которого вечно сыпались тумаки.

– И зачем Лигул прислал мне это? – спросил Меф.

Обычно он не тормозил, но по неясной причине этот портрет превратил его в поезд со сдёрнутым стоп-краном, который пытается тронуться, но только дёргается.

Ната быстро взяла у него рамку и провела вдоль чутким носом.

– Странный этот Лигул! Он подписывает чужие портреты помадой и пользуется женскими духами, – сказала она с издёвкой.

Меф старался не смотреть на Даф.

* * *

Пробежав последний отчёт, Улита сделала отметку в журнале поступления эйдосов и захлопнула его.

– Всё! На сегодня хватит! Если кто-то до завтрашнего утра скажет хоть слово про работу, он будет убит, расчленён лобзиком и спущен в канализацию! – заявила ведьма.

Она встала и, потянувшись, зевнула так, что челюсти у неё щёлкнули со звуком сработавшего волчьего капкана.

– Блин! Такая тоска зелёная, что я прям вяну! Если Эссиорх не вернётся через три дня, я срочно отращу себе белые крылышки и улечу за ним в Прозрачные Сферы! – пожаловалась она.

– А если не получится с крылышками? – любознательно поинтересовался Меф.

– Тогда выйду на улицу и буду убивать всех, чьё имя начинается на «Э». Получи, фашист, гранату и распишись в квитанции!

Мефодий быстро взглянул на ведьму. Было не похоже, что Улита шутит. Она тосковала без Эссиорха. Мефу захотелось утешить Улиту, сказать, что хранитель полетел хлопотать за Дафну, чтобы за неё поручились и вернули ей маголодии, но решил, что для приёмной мрака это слишком скользкая тема.

Пытаясь успокоиться, Улита раскинула карты. Карты показали что-то муторное, не вселявшее близких надежд.

– Ну вот! Никакого скоропалительного брака мне не светит! Всё-таки паршиво, что я не какая-нибудь банальная Вихрова, которая с семи лет мечтает выйти замуж с фатой и воздушными шарами.

Меф удивился. У него были иные представления о мечтах Вихровой.

– Ната замуж с фатой и шарами? Да она со связанными руками овчарку загрызёт!

– Одно другому не мешает. Зло, особенно врождённое, любит быть сентиментальным, – заявила Улита.

С ведьмой Ната связываться не стала, а на Мефа посмотрела ясным и чистым взором. По её лицу прокатилась неуловимая мимическая волна. Буслаев ощутил, как угол рта у него начинает оттягиваться вниз, а из глаз текут слёзы. Ему захотелось разбежаться и головой вперёд выпрыгнуть в окно. Зажмурившись, он усилием воли освободился от наваждения и показал Нате язык. Вихрова разочарованно отвернулась.

«А она совершенствуется!.. Раньше не действовало!» – отметил Меф.

Даф сидела на низком диванчике и смотрела на Депресняка. Подобрав мешавшие ему крылья, адский котик валялся на спине и лениво подгрызал ножку кресла. Депресняку было плевать, что это красное дерево и восемнадцатый век.

Молчавший до сих пор Мошкин внезапно выдал серию сразу из трёх вопросов:

– Я не хочу погулять? У меня не болит голова, нет? Мы не сидим сегодня целый день в духоте?

Улита великодушно махнула рукой.

– Ступай, ступай, сомневающееся создание! Арея всё равно нет. Думаю, он появится с новым шрамом и парой дополнительных зазубрин на клинке…

Мошкин ушёл. За Мошкиным потянулась Ната, заявившая, что у неё три свидания на трёх разных станциях метро. Следом за Натой слиняла сама великая Улита, а за ней и Дафна с Мефодием. В конце концов, июль есть июль.

Только Чимоданов остался в резиденции мрака. К свежему воздуху он относился подозрительно, как всякий истинный химик. Он поднялся к себе, почитал справочник по взрывному делу, на всякий случай крепко связал Зудуку и лёг спать. И, хотя дарха у него пока не предвиделось, снились ему отрывистые, жутковато-притягательные сны.

* * *

Когда Мефодий и Дафна вышли на улицу, солнце уже сползало к горизонту. По Большой Дмитровке прокатывались людские волны. Офисники, завершившие рабочий день, медленно перетекали к метро и ближайшим парковкам. На их усталых лицах читалась робкая мысль, что, несмотря на все свои косяки, жизнь всё же прекрасна и удивительна.

– Мы на Мамае? – спросила Даф.

– Нет. Одиннадцатым номером, – ответил Меф.

Даф кивнула. Что ж, пешком так пешком. Меф вечно забывал, с кем связался. Когда через час подуставший Буслаев попытался скользнуть в пиццерию, Дафна поймала его за майку.

– Давай ещё пройдёмся!

Лицо Мефа и морда Депресняка разом приняли одинаковое выражение. Это было страдание замученных мужчин, которых куда-то тащат. Правда, оба вскоре утешились. Мефу понравилось лавировать в подворотнях, показывая Дафне никому не известный путь к бульварам, который Дафна открыла ещё год назад. Депресняк же улизнул куда-то, чтобы через минуту появиться с большой рыбиной в зубах.

– Где он её поймал? Здесь нет прудов! – наивно удивилась Даф.

– Тогда уж не в пруду, а в Атлантике, где эта бедная рыба покончила с собой.

– Почему?

– Сама посмотри. Когда ей стало ясно, что от твоего маньяка ей не улизнуть, она закололась и изжарилась. Вон вилка торчит, – сказал Меф.

Дафне стало совестно. Значит, Депресняк опять ограбил кого-то из посетителей ресторана. То и дело взлетая, чтобы не отстать, кот рвал на асфальте рыбину. Покончив с ней, он перелетел на плечо к Дафне и ржаво замурлыкал. Поел-поспал-подрался – к этим трём вещам Депресняк относился с исключительной серьёзностью.

Они свернули в переулок. В арке краской было крупно написано: «Рома + Леся. Я люблю тебя, моё солнышко! Прости!» Прошли метров сто и снова «Рома + Леся», только уже на асфальте. Краски не жалели. Трудились от души.

– Угадай, кто это написал? – лениво спросил Меф.

– Чего тут угадывать? Рома, – сказала Даф.

Раньше, пока её связь с флейтой не была разорвана, она знала бы это наверняка. Сейчас же приходилось подключать воображение. Наверное, Рома маленький, беспокойный и неимоверно упрямый. Из неполной семьи или живущий с матерью и отчимом, который вспоминает о его присутствии, лишь когда надо на кого-то наорать. Поссорившись с любимой девушкой, Рома ночует на скамейке под её окнами. Мёрзнет. Поднимает воротник куцей куртки. Много курит.

Даф так тщательно представила себе этого Рому, что чуть не прослезилась. Меф наблюдал за ней с интересом.

– Не хочу тебя огорчать. Писала Леся, – сказал он, когда в своих мечтах Даф забрела невесть в какие дебри.

Хрустальная мечта Даф разлетелась вдребезги.

– Откуда ты знаешь? – недоверчиво спросила она.

Меф пожал плечами. Он и сам не мог сказать, откуда. Порой объяснить сложнее, чем знать.

– Это неправильно, – сказала Даф, смертельно обиженная за свою мечту. – Чудовищно неправильно! Глобально неправильно!

Меф хмыкнул.

– Хочешь, я заставлю Рому бегать с кисточкой и исписать тут все заборы? Мне не сложно, – предложил он. – Лесе будет приятно. Возможно, она даже уйдёт из секции пулевой стрельбы, бросит пить пиво и вместе с Ромой станет играть на виолончели.

Меф предлагал всерьёз, однако Даф отказалась.

– Нет. Вмешиваться нельзя. Пусть всё идёт, как идёт…

Неожиданно что-то заставило Дафну остановиться. У подземного перехода ссорились двое алконавтов. Один – высокий, плотный – раз за разом толкал другого, хилого и затравленного. Видимо, дожидался, пока тот огрызнётся, чтобы врубить по-настоящему, с разворота. Маленький это прекрасно понимал и жался, как больной голубь. Явно стремился показаться настолько робким и слабым, чтобы о него противно было пачкать руки. Здоровяк, в свою очередь, осознавал, что вызвать такого доходягу на драку непросто, и с каждым разом задирал его всё сильнее. Между толчками проскользнуло уже несколько оплеух, от которых голова тощего дёргалась, как у дохлого курёнка.

Сострадательная Даф, конечно, не могла пройти мимо. Рука её невольно стала подниматься, чтобы вытянуть из рюкзака флейту, но тотчас бессильно опустилась. Единственное, на что сейчас флейта годилась, – это ткнуть ею здоровяку в глаз.

– Вмешайся! – попросила она Мефа.

Тот поморщился.

– Да ну… Мы ж не знаем, кто там кому чего должен… Если вокруг человека скапливается слишком много уродов, логично предположить, что он и сам урод. Что-то же тянет его в их общество? – сказал он.

– Сделай это для меня! – настойчиво повторила Даф.

Что-то в её голосе подсказало Мефу, что лучше не спорить. Он пожал плечами и послушно подошёл к мужчинам.

– Добрый день, мальчики! Не будете ли вы столь любезны посвятить нас в характер вашего социального конфликта? Мою подругу интересуют малейшие психологические нюансы. Не стесняйтесь: излейте душу! – сказал он, слегка подражая Улите, любившей перед дракой прикинуться дурочкой.

«Мальчики» повернулись к Мефу. Едва ли то, что они увидели, их сильно впечатлило. Подросток лет шестнадцати. Скорее среднего роста, чем высокий, не атлет, с отколотым передним зубом, с хвостом волос на затылке.

Тощий алкаш, пожалуй, даже обрадовался, что гнев здоровяка может переключиться на кого-то постороннего. Его трусливое лицо выразило мышиное удовлетворение. Когда бьют одного – это унижение. Когда же бьют многих – это уже некое социальное действо, в котором можно поискать высший смысл.

Что касается здоровяка, то он озверел и в ярких, но лексически бедных выражениях посоветовал Мефу валить.

– Подведём итог! – сказал Буслаев. – Мне советуют топать согласно маршруту, отмеченному на топографической карте? И в чём причина такой немилости? Излишнее полнокровие давит на мозг? А, здоровячок?

Тонкий волосок, на котором висело терпение здоровяка, оборвался. Он шагнул к Мефу и… А вот никакого «и» уже не было. Всё, что он успел, – это шагнуть, потому что хилый алкаш подскочил едва ли не на полметра и боднул противника головой в нос. Здоровяк откинулся назад. А тощий уже бил его с двух рук, очень быстро и резко, точно заяц играл на барабане. На лице здоровяка медленно проступали боль, удивление и новое, явно чужеродное ему прежде, выражение робости. Вместо того чтобы драться – а разве не этого он желал? – здоровяк испуганно втянул голову в плечи и, хлюпая разбитым носом, попятился. Затем повернулся и побежал.

Хилый алкаш гнался за ним, пытался пнуть на бегу и отправлял ему в спину все встречающиеся предметы, подходящие для метания. Мефодий проводил их задумчивым взглядом. Затем вернулся к Даф.

– Ну вот. Ты хотела – я вмешался, – сказал он.

– Я хотела, чтобы ты вмешался не так! Чтобы урезонил, объяснил, показал пагубность того пути, которым… – сбивчиво начала Даф и замолчала, встретив ироничный взгляд Буслаева.

– При желании их можно ещё догнать и посеять разумное, доброе, вечное. Так что, догнать? – предложил он, прикидывая расстояние.

Алкаш, бежавший первым, неожиданно поскользнулся на ровном месте и аккуратно прилёг на травку. Тот, что догонял, налетел на него, споткнулся и тоже растянулся.

– Не надо никого догонять. Как ты сделал, что тот на него набросился? – спросила Дафна.

– Да никак. Поменял местами их эмоции. Взял агрессию здоровяка и поместил её в мелкого. А всю робость мелкого отдал здоровяку. Даже усилил немного, – сказал Меф неохотно.

В его взгляде читалось: объяснять элементарные вещи – что может быть тоскливее. Однако Даф неожиданно заинтересовалась:

– Поменял эмоции? А что ты при этом испытывал? Что представлял?

Меф честно задумался.

– Да ничего особенного. Вроде как хватаешь за головы двух разноцветных ужей и перекладываешь из одной корзины в другую. Одновременно. Главное, чтобы ужи не соприкоснулись хвостами, – пояснил Меф.

– А почему нельзя, чтобы соприкоснулись? – быстро спросила Даф.

– Сам не знаю. Думаю, ничего ужасного не произойдёт и солнце не погаснет, но чувствую, что лучше этого не делать. И ещё надо перекладывать ужей очень быстро, пока они не поняли, что их схватили. Иначе человек захлопнется, уж заползёт в нору, и всё. Я, конечно, могу ему там всё разломать в психике, но смысла в этом нет. Ужа из норы уже не достанешь.

– Всё равно ты слишком круто с ним поступил… Головой в нос! – сказала Даф.

– Я понятия не имел, что он его боднёт. Но так этому идиоту и надо. Бесконтрольного истерика простить можно. Он хотя бы не ведает, что творит. А вот контролируемого нельзя, – убеждённо сказал Меф.

Даф не понравилось, как это было произнесено. Слишком непреклонно, с сознанием безусловности собственной правоты. Стражей света с первых курсов учат, что категоричность опасна и узка. Осуждая других, невольно выдаёшь собственное несовершенство. Становишься эдаким сверхчеловеком, право имеющим. Наполеончиком с кариесом и пивным животиком.

– А ты что, всем судья? Неприятно быть наследником мрака, – сказала Даф.

Она заметила, что Меф задет, но не жалела, что сказала. Правда всегда предпочтительнее лжи. Хотя правдой тоже надо размахивать аккуратно. Правда – тяжёлая дубина, которой при неосторожном обращении легко просадить голову и ввергнуть человека в пучину уныния.

* * *

Через полчаса проголодавшийся Меф вновь стал заманивать Дафну в кафе.

– Ну уж нет! Торчать в духоте – слишком большая жертва для этого вечера.

Даф уселась на спинку скамейки на Тверском бульваре. Давно замечено, что у парковых скамеек на московских бульварах именно спинка самое вменяемое место. Низ же грязен и страдает хроническим отсутствием досок.

Пристроившись рядом, Меф жестом фокусника извлёк из воздуха две чашки горячего шоколада и два шашлыка.

– Я шашлык не буду, – отказалась Даф.

– Почему это?

– Потребляя мясо, мы тем самым поощряем убийство. Становимся его соучастниками. Пожираем боль и страдание бедных животных.

– Допустим. Но одновременно мы дарим жизнь новым коровам, – резонно заметил Меф.

Не поддаваясь на философские уловки, он с аппетитом поедал шашлык.

– Как это «дарим»?

– Сама подумай. Никто не стал бы разводить коров из любви к коровам как таковым. Ну, может, десяток маньяков в мире. Это же не персидские кошки.

– А молоко? Масло? – возразила Даф.

– Для молока коров надо меньше раз в пять. А свиней вообще не нужно. И индеек. Если бы их перестали есть, они бы исчезли. Ни один фермер не стал бы заморачиваться. Осталось бы штук сто по зоопаркам. «Смотрите, детки, это свинья, а это индейка! С тех пор как люди поголовно стали давиться салатом, они занесены в Красную книгу!» – сказал Меф, и Дафна вновь не нашлась, что возразить.

С тех пор как Меф освоил риторику мрака, спорить с ним стало невозможно. Дафне всё чаще казалось, что она не справляется. Не она тянула Мефа к свету, но он постепенно прививал ей свои взгляды. Голодная Даф покосилась на шампуры в руках у Буслаева, и страдания бедных коров перестали казаться ей такими ужасными. Ей пришлось напрячь волю, чтобы отвернуться и начать пить горячий шоколад.

– Уйди, гадёныш! Сейчас сумкой по голове дам! – сердито крикнул кто-то.

Мефодий и Даф одновременно обернулись. Вихляя бёдрами, к ним направлялся суккуб Хнык – он же Хныкус Визглярий Истерикус Третий собственным персонажем. Ему грозила кулаком старушка с перекошенным от негодования лицом. Разболтанной походкой Хнык приблизился к их скамейке и из вежливости остановился шагах в трёх. На заштопанном лице суккуба боролись страх и наглость. Женская половина рта посылала непрерывные улыбочки, мужская же была тверда и иронична. Даф порой задумывалась: неужели никто из смертных не видит, что это существо состоит из двух неловко сшитых половин?

– Больная женщина! Уж и обнять нельзя! – сказал Хнык с видом оскорблённой невинности.

– Чего тебе надо, суккуб? – строго спросил Меф.

– Я просто мимо проходил… Гулял. Приятного аппетитца, к слову сказать! – произнёс суккуб с обидой.

Меф заглянул в чашку с горячим шоколадом. При приближении суккуба шоколад покрылся плёнкой зеленоватой плесени.

– Гуляй дальше! – отрезал Меф.

Даф примирительно коснулась ладонью его колена. Она прекрасно знала: ни один суккуб не подойдёт просто так, без цели.

– Садись, Хнык! – сказала она ласково.

Опасливо косясь на Депресняка, суккуб выбрал глазами место почище и опустился на краешек скамейки.

– Подержите, нюни мои, кисочку! Как-то она на меня подозрительно смотрит, – попросил он.

– Как хочет, так и смотрит! – вновь нагрубил Меф.

Хныкус Визглярий Истерикус Третий нервно тронул гвоздику в петлице.

– Ну ладно, ладно… А я ведь правда гулял. Смотрел на прохожих и думал: «У каждого из них есть тайный порок. Гнильца. Надо увидеть её и дать развиться, чтобы она превратилась в нарыв. И тогда – бац! – эйдос струйкой гноя выбросит мне точно в руки», – сказал он.

– Мечтать не вредно, – сказала Даф.

Суккуб огляделся.

– Я практик. Мне известно, что, если тянуть за ниточку страстей, можно привести человека куда угодно. Гнильца же есть у каждого. Что за примерами далеко ходить? Видите ту девушку, молодой хозяин? Хорошенькую, с тёмными волосами, на которую все заглядываются?

– Какую? – заинтересовался Меф.

– Да вон идёт в нашу сторону. Ну как? Ничего? – коварно спросил суккуб.

– Не крокодил, – осторожно признал Меф.

Всё же Дафна была рядом.

– Угу-угу, не крокодил… – насмешливо согласился Хнык. – Не только вы так думаете, хозяин! Смотрите, сейчас тот парень с сумкой обернётся… Интересно, он обернулся бы, если б знал, что эта милашка катается по полу и бьёт мать по лицу скрученной майкой, если та без разрешения уберётся у неё в комнате?

Им пришлось замолчать, потому что девушка уже проходила мимо их скамейки. Смутно ощущая, что говорят о ней, она быстро взглянула на них.

– Ну так, может, не надо в её отсутствие там убираться? Может, она думает, что мать рылась в её вещах? – спросил Меф, позволив девушке отойти.

Даф взглянула на него с беспокойством, зато Хнык необычайно воодушевился.

– Вот и я говорю, что рылась, нюни мои! Протрёт губкой стол и на пять сантиметров сдвинет зарядку для телефона или учебник по экономике. Гадина такая! Не майкой её, а табуреткой! С разворота! – заорал он.

Дафна и Мефодий переглянулись. Меф пожал плечами, словно говоря: «Я же знал, что он доставать будет, а ты просила не прогонять».

– Чего тебе надо, Хнык? Ты же не просто так притащился? – решительно спросила Дафна.

Хнык вытянул из петлицы гвоздику и нервно понюхал.

– Позвольте, я скажу в лоб, как старый солдат?

Даф хихикнула. Едва ли у мрака существовал слуга, похожий на старого солдата меньше Хныка.

– Ну говори! – разрешил Меф.

– Вы меня за это не убьёте?

– Посмотрим.

– Вы плохо выглядите, молодой господин! Совсем скверно. Вы похожи на суккуба, который никем не притворяется.

– Спасибо, – поблагодарил Меф.

Хныка отбросило на полшага.

– На вас дарх, молодой хозяин! Дарх, который вас мучит, – сказал он страдальчески.

– А я и не знал! – сказал Меф.

– Вашему дарху нужен эйдос, не так ли? Я могу достать для него отличный эйдос. Ей-ей, могу! Никто и не узнает, что его добыл я, а не вы!.. Вам не придётся ничего предпринимать, просто принять подарок.

– А отчёт? – спросил Меф.

Хнык многозначительно улыбнулся, намекая, что отчёт дело третье, если не пятое.

– А тебе какая выгода? – не понял Меф.

Хнык понюхал цветочек.

– О! Всякому лестно оказать услугу будущему наследнику мрака! – сказал он.

Даф наклонилась вперёд так резко, что Депресняк, не удержавшись, спрыгнул с её плеча. Недовольно вскинул морду и мяукнул со звуком открывшихся железных ворот.

– Убирайся отсюда! – крикнула она Хныку. – Ну!!!

Хнык испугался. Он сделал робкую попытку чмокнуть Мефа в колено, но тотчас получил коленом по зубам.

– Извиняюсь! Рефлекс! – сказал Меф.

– Ничего-ничего… Бывает… – сказал Хнык, ничуть не обидевшись, и удалился своей обычной шарнирной походкой.

Он шёл по бульвару, вскидывая ноги, как ревматический балерун, а прохожие оглядывались на него вдвое чаще, чем прежде на темноволосую девушку. В том и свойство суккуба, что каждый видит в нём того, кого хочет увидеть. Женщина – мужчину своей мечты, мужчина – женщину своей жизни, а старик – свою первую любовь. Иногда случается, что вследствие рокового заблуждения на суккуба бросаются сразу несколько человек и из ревности разрывают его в клочья, после заставляя долго и мучительно заштопываться.

– Чего ты на него набросилась? Я бы отказался, – сказал Меф.

– Знаю, что отказался бы. Но ведь согласись: на миг его предложение показалось тебе соблазнительным.

– На миг – да, – вздохнув, признал Меф.

Глава 5
Один день из жизни комиссионера

– Теперь-то уж Россия точно должна возродиться!

– Кому это она должна?

– А так. Все, кто хотел, уже давно всё растащили. Остались только алкаши да праведники. На тех и других можно положиться.

«Диалоги света и мрака»

Рабочий день обычного человека имеет начало и конец. Негр на сахарных плантациях Ямайки трудится двенадцать часов в сутки. Ребёнок в спецшколе – четырнадцать. Даже самый загнанный сотрудник офиса, переведённый с повышением на новое место, редко вкалывает больше шестнадцати часов. Оставшиеся восемь он изредка тратит на сон или хотя бы на дорогу. Только рабочий день комиссионера не имеет ни начала, ни конца.

Комиссионер не спит ночью и бодрствует днём. Если глаза его иногда смыкаются, то лишь когда казаться спящим ему выгодно. Нет ни выходных, ни праздников, ни отгулов. Если же кто-то рвётся возмутиться, то сотни миллиардов новых комиссионеров, выстроившихся у ворот Тартара, трясутся от нетерпения заменить его и прорваться во Внешний Мир.

Но ближе к телу, как говорит Улита. Лучший комиссионер мрака Тухломон в тот день проснулся спустя 0,0002 сёк. после того, как заснул. Заснул же он, собственно, по той единственной причине, что втайне мнил себя выше других и окончательно охамел. Проснувшись, Тухломон на всякий случай огляделся, проверяя, не успел ли кто настрочить на него донос. Всякое бывает, когда позволишь себе расслабиться.

«Ну что, съели, сволочи?» – подумал Тухломон, адресуя эту мысль любимым коллегам, и выбрался из поручня в метрополитене, где ночевал, превратившись в пластилинового червя. Спустя минуту он пробирался сквозь толпу на станции метро «Белорусская», галантно извиваясь, чтобы ни на кого не налететь, и то и дело повторяя: «Извините меня, граждане, будьте такие добренькие!»

Его намётанный глаз за минуту различил в толпе шесть-семь суккубов, вышедших, как и он, на охоту. Два суккуба уже были с добычей. Один в облике смазливой студентки юрфака перехватил худенького паренька в слишком просторной майке. На майке с демонстративным вызовом значилось: «Я царь уродов». Хуже было то, что именно так парень себя и ощущал.

Другой суккуб в теле плечистого брюнета, которое он слизал с рекламной вклейки модного журнала, перехватил отчаявшуюся дамочку с одинокими глазами.

У Тухломона всегда вызывало зависть, с какой чуткой избирательностью суккубы обнаруживали в толпе неуверенных, ослабленных или павших духом людей. Должно быть, от них исходил запах больного зверя, или многолетний опыт суккубов подсказал им, что это самая лёгкая добыча.

Метод действия суккубов был прост и отработан. Одним мгновенным, отточенным до автоматизма движением они набрасывали на шею бедолаге удавку страстей, растравливали рану и вселяли стойкую иллюзию, что вот оно, долгожданное счастье, – почти в руках. Человек метался на незримом поводке, выбивался из сил и, как овечка, послушно шёл на заклание.

На взгляд Тухломона, суккубам не хватало блеска. В них мало было глубинной комиссионерской подлости и злобы, одна поверхностная юркая хитрость и способность мгновенно приспосабливаться к собеседнику, принимая требуемую форму и даже слова говоря правильные и уместные, которые жертва от них ожидала. Эмоционально суккубы были как одна большая радостная уличная собака, которая с одинаковым восторгом подбегает ко всем, лает, виляет хвостом, пытается лизнуть в нос, но ничуть не обижается, когда ей дают по морде. С другой стороны, обманываться не стоит. Если присмотреться, обнаружится, что собака эта лижет кого попало, с наслаждением роется в мусоре и, быть может, четверть часа назад таскала в пасти дохлую кошку.

Заметив Тухломона, суккуб едва не зашипел и, как хорёк, охраняющий добычу, показал мелкие белые зубы. Возможно, Тухломон прошёл бы мимо, однако такая демонстративная наглость ему не понравилась. Он протолкался к суккубу и громко, чтобы слышала его спутница, произнёс:

– Привет, Колян! Ну, как жена, дети? Младший-то в школу пошёл?

– М-м-м-м… Вы ошиблись! – с ненавистью промычал суккуб.

– Ты что, шхеришься, что ли? – театрально удивился Тухломон. – Старых друзей не узнаёшь? А что за девушка с тобой, познакомишь?

Суккуб снова замычал. Дама с одинокими глазами тревожно заморгала.

– Да ладно тебе! Что я, не мужик, что ли?.. Условный срок-то закончился? Ну, рад за тебя! Бывай, друг!

Тухломон похлопал бедолагу по плечу и, оставив его выпутываться, проследовал дальше. Конечно, можно было не наживать себе врага, но Тухломон относился к суккубам пренебрежительно. Разве это работа? Несколько часов, а то и дней подряд однообразно распалять страсти, затем, окончательно опутав, заставить произнести формулу отречения и только тогда получить единственный эйдос, который ещё может оказаться гнилым. Избыточность затраченных усилий – визитная карточка бездарности.

В следующий раз колокольчик зазвенел у Тухломона уже на эскалаторе, когда он поднимался в город. Со встречной ленты он уловил грустную и одинокую мысль: «Что угодно, только чтобы это закончилось». Комиссионер быстро повернул голову. От высокого мужчины средних лет, довольно ухоженного с виду, с лысинкой, с благополучным животиком, выбритого, проодеколоненного, исходил дух загнанного, бесконечно уставшего и запутавшегося животного. Эйдос, однако, был цел и ярко пылал. Неплохой эйдос, не тусклый, однако позволивший окружить себя дряблому, желтоватому жирку уныния. Ну да это ничего. Жирок останется у клиента. На него-то как раз мрак и не претендует. Таким унынием, только первосортным, наполнены многие бездонные трещины Тартара.

В ручках у Тухломона возник блокнотик, а в блокнотике понятный одному комиссионеру знак. Возиться с этим новеньким сейчас времени нет. Но он займётся им на днях, непременно. Узнает из миллионов, найдёт не только в Москве, но и на Чукотке, и в песках пустыни Гоби. Явится, когда уныние станет предельным, а способность к сопротивлению минимальной. И тогда эйдос сам, как спелая груша, упадёт к нему в потную ладошку. Только и надо будет, что топнуть ногой. Вот он – высший пилотаж! Пусть глупые суккубы вкалывают, выполняя черновую работу.

Поднявшись в город, Тухломон осмотрелся. На площади у Белорусского вокзала была обычная толчея. В несколько рядов закручивались машины. Суета киосков. Запах пирожков. Движение бесконечных людских потоков. Тухломон даже не попытался посмотреть на часы. Он и без часов знал, что ровно через две минуты вот у этого киоска с газетами и журналами, где продавщица Зина Тюфтяева тоскливо зевает, демонстрируя миру золотые коронки, появится добыча. Человек, волю которого он упорно расшатывал, как гнилой зуб. Короткие, не стоящие времени вылазки, несколько пустых снов, несколько случайных встреч, несколько вздорных искушений – и вот сегодня должна быть поставлена точка.

Неожиданно рядом притормозил невзрачный микроавтобус с заезженным: «Помой меня! Я чешусь!» на грязном заднем стекле. Дверца отъехала. Высунувшаяся рука сгребла Тухломона и дёрнула так, что ноги, потеряв опору, вильнули в воздухе. «Ой-йооо!» – только и успел хрюкнуть комиссионер. Микроавтобус резко тронулся с места и исчез, чудесным образом протолкавшись сквозь глухую пробку у вокзала.

Продавщица Зина Тюфтяева, единственная свидетельница этого события, издала горлом невнятный звук. Ей почудилось, что схватившая мужчину рука была невообразимой длины. Метра три, должно быть, не меньше. Долго стояла Зина, глазея в пустоту, и стояла бы втрое дольше, если бы неловкий прохожий не смахнул на асфальт иллюстрированный журнал. Тут только Зина очнулась и сердито закричала на него. Зевать, считать сдачу и ругаться – были три привычных её состояния. Удивление в список эмоций не входило и по этой причине давно было исключено из эмоционального прайса.

* * *

Голову Тухломона так сильно вжали в пол микроавтобуса, что комиссионер видел немногим меньше, чем ничего. Тухломошу такой расклад не устраивал. Он заставил глаза вмяться и переползти на затылок. Сделав это, он обнаружил, что шею ему бесцеремонно сдавливает сапог. Хозяин сапога – молодой страж мрака с коротким ножевым шрамом на подбородке – со скучающим видом глазел в окно микроавтобуса. У него было стерильное и гладкое лицо убийцы. Тухломон славился особым чутьём на лица. Он сразу понял, что перед ним «мальчик Лигула» из личной охраны начальника Канцелярии. Карлик любил такие лишённые интеллекта типажи. Поняв, что стража послал Лигул, Тухломон испытал облегчение. Его пластилиновая душонка запела соловьём и закудахтала курочкой.

Тухломон поразмыслил и, переправив на затылок рот, чтобы он оказался рядом с глазами, произнёс:

– Очень извиняюсь, командир! Сапожок, не ровен час, испачкаете! Пластилинчик у меня уж больно липкий. Ежели позволите, я вам язычком ототру.

Услышав голос, страж наклонился.

– Заткнись! К тебе никто пока не обращался! – процедил он.

Сосулька дарха угрожающе качнулась на цепи. Опытный Тухломоша определил, что дарх полон примерно на четверть. «Не особо важная персона!» – оценил комиссионер с затаённой снисходительностью бывалой шестёрки.

– Отпусти его, Мурза! – внезапно приказал бойкий голос.

«Мальчик Лигула» неохотно убрал сапог. Тухломон немедленно вскочил и принялся выправлять помятую голову.

– Ахти-кудахти, дружочки мои, что ж это деется! На главную роль в телесериале хотел пробоваться, и вот опять: урод уродом! – причитал он, зорко и незаметно осматриваясь.

Страж, сидящий за рулём микроавтобуса, обернулся. У него были впалые щёки и сладкая, точно прилипшая к губам улыбочка. Дополняли портрет узенькие, наполненные сахарными слезами глаза. Тухломон мгновенно узнал его. Гервег, секретарь Лигула и его ближайшее доверенное лицо.

– А не очень-то ты испугался, комиссионер, – сказал Гервег.

– Не положено нам бояться! Мой папа – любопытство, а моя мама – хамство, – быстро сказал Тухломон.

– Странные у тебя папа и мама. Среднего какого-то рода, – уронил секретарь.

Видя, что с ним вступили в разговор, Тухломон воспрянул духом и задвинул путаную речь, однако секретарь Лигула не дал ему развернуться. Остановив микроавтобус, он взял с соседнего сиденья зеркало в чёрной раме и направил его на комиссионера.

Тухломон на всякий случай надул щёки, надеясь полюбоваться своим умным и благородным лицом, однако не тут-то было. Стекло осталось пустым. Комиссионер тоскливо вздохнул.

– Он здесь! – негромко сказал кому-то Гервег.

Зеркало вспыхнуло. Тухломон увидел заветный кабинет в главной Канцелярии и Лигула. Начальник Канцелярии быстро писал в толстой бухгалтерской тетради с обтрёпанными краями. Похожие тетради рассылались во все резиденции мрака – отчёты упрямый горбун принимал только в них. Дописав до конца страницы, Лигул присыпал буквы песком, чтобы скорее высохли, и неторопливо стряхнул с пера кровавые капли.

– Ваша мрачность! Как я счастлив! – пропел Тухломон.

Лигул сердито вскинул на комиссионера глаза и утонул в бесконечном умилении.

– Что-то последние недели тебя не видно, Тухломоша! В Тартаре не появляешься, не заходишь. Нехорошо. Загордился? – спросил Лигул с печальным укором.

Тухломон отлично разбирался в интонациях голоса. Ему стало жутко. Таким голосом говорят палачи, когда рассуждают, не пора ли менять верёвочку на виселице, и потомственные садисты. Тухломон подпрыгнул, прищёлкнул ножками и выразил желание появиться в Канцелярии прямо сейчас, немедленно, чтобы лично облобызать плиты, по которым ступают ступни мудрого Лигула. Однако такого незаслуженного счастья горбун ему не подарил.

– Рад, что ошибся. Вижу: ты знаешь своё место и готов работать, – сказал он сухо.

Тухломон перестал трястись. Такой голос Лигула был привычнее.

– Помнится, ты сумел смазать флейту Дафны ядом и отнять у неё силу. Это был полезный шаг в верном направлении, но всего лишь шаг, – сказал Лигул задумчиво.

Решив, что ему дают шанс угадать мысли руководства, комиссионер неуверенно пискнул:

– Убить светлую теперь ничего не стоит. Без маголодий она не очень-то и опасна! Её охраняют Мефодий и Арей, но, если постараться, любой наёмник из Тартара сумеет выбрать момент и…

Горбун скривился, точно услышал величайшую глупость.

– До этого я додумался бы и сам. Прикончить девчонку и рассориться с Буслаевым, с Ареем? Бросить их в объятия света, заставить мстить? Если уж зачищать, то зачищать русский отдел под корень, сразу.

Тухломон озабоченно запыхтел. Он тоже числился по русскому отделу. Лигул правильно понял волнение Тухломона и ухмыльнулся.

– Плевать на девчонку! Меня волнует Мефодий. Его собственная личность давно должна была дать соответствующие ростки. У него было всё – вседозволенность, окружение, громадные возможности. И что? К деньгам он равнодушен. К власти тоже. Ему не нравится, когда перед ним пресмыкаются. Он не получает удовольствия от пыток. Нет, правда, он какой-то моральный урод! И при этом он вбил в голову, что я, Лигул, его враг, и смотрит на меня, как на крысу! А ведь я ему друг! Настоящий, искренний!

Начальник Канцелярии закатил глазки, что не помешало ему зорко воззриться на слушателей, проверяя, насколько те ему поверили. Тухломон и Гервег синхронно изобразили на лицах негодование. Тухломон даже пустил из правого глаза слезу, но тотчас высушил её, решив, что это перебор. Чего доброго Лигул решит, что над ним издеваются.

– Может, моя ошибка в том, что я отдал его в обучение к этому костолому Арею? Чему способен научить солдафон? Но Арей-то целиком принадлежит мраку, хоть и любит порассуждать. Он думает, что мне неизвестна его болтовня, что её не записывают до последнего звука!

Горбун небрежно кивнул на что-то, чего не показывало зеркало. Скорее всего, на шкаф с папками.

– Пускай себе болтает! Болтовня о добре, которая не переходит в поступки, ведёт к свету не больше, чем облизывание корешков умных книг в городской библиотеке! Потому я и послал его в Россию. В России болтали всегда, да только что толку?

Правильно восприняв начальственный оскал, Тухломоша подобострастно хихикнул. По его хихиканью всегда можно было определить, насколько он уважает того, с кем беседует. Если начальство было мелким (скажем, Мошкин или Ната), то, хихикая, Тухломон показывал проеденные зубки целиком, даже с дёснами.

Хихикая в присутствии Мефа или Улиты (невелико начальство, да вспыльчивое!), Тухломон демонстрировал зубы полностью, но без дёсен. С Лигулом – с начальником самым важным и опасным – комиссионер даже губ не разомкнул, только вытянул их ниточкой. Так и клокотал с закрытым ртом, как человек, которого подташнивает в общественном транспорте.

– Нет, в России Арею самое место. За вычетом эйдоса (проклятый свет!!!) человеком здесь управляют либо ум, либо тело. Если тело, то совсем просто. Это такая жрущая скотина, которая движется от кормушки к кормушке. Коровы, которые никогда не отважатся далеко отделиться от стада. Ничего они не боятся так сильно, как самостоятельного мышления. Заманить такую скотину на бойню легче лёгкого. Знай разбрасывай приманку… Прекрасно, надёжно, как по рельсам.

– А если ум? – спросил Тухломоша подобострастно.

Он был на седьмом небе, что с ним серьёзно говорит сам Лигул.

– Если только ум, без воли, без характера, человек получается вялый, слишком гибкий, сегодня говорит одно, завтра другое, сам себя опровергает, мечется и в результате остаётся на месте. Если слишком долго думать, очень скоро выясняется, что «за» всегда столько же аргументов, сколько и «против». Что беги, что на месте стой – всё одно. Подходи к такому олуху – бери эйдос, и пусть потом сомневается, был у него эйдос или не было.

– Ну а третий путь? – жадно спросил Тухломон.

– Третий путь как раз то, что выбрал для себя этот проклятый Буслаев. Железная воля, характер, определённость. Воля, которая обуздывает ум, мешая ему стать разрушительным. Ум в ограничении ума, как это ни смешно. Та же воля обуздывает и тело, заставляя его работать, тренироваться, страдать и не разваливаться раньше времени. К телу отношение утилитарное, без небрежения, но и без страсти. Нет, этот парень опасен! Опасен уже сейчас, хотя ещё не определился, – сказал Лигул, впервые забывая проверить, какое впечатление произведут его слова на слушателей.

На всякий случай Тухломоша закивал так усердно, что едва не потерял голову.

– Да, пока что Буслаев нейтрал. Он не принадлежит ни мраку, ни свету, но кто знает, куда он повернёт завтра? И это тот, кому я должен отдать опостылевшее бремя власти! Я так давно не бывал на свежем воздухе! Как мне хочется выбраться из кабинета, подышать серными парами, пройтись по Тухлой Долине от Трещины Мертвецов к Впадине Гнили. Постоять у виселиц в Роще Самоубийц, послушать их нежный скрип!

Тухломон пошевелил пальцами ног. Этим единственным незаметным жестом он решился выразить сомнение, что Буслаева пустят порулить мраком. Скорее уж рак на горе сам себя сварит и подаст с пивом, чем Лигул уступит хоть десять сантиметров трона.

Вслух же Тухломон и Гервег принялись заверять Лигула, что никто и никогда его не заменит. Где Буслаеву взять его опытность, осторожность, прозорливую взвешенную мудрость?

– Вот именно что негде! – без тени иронии согласился начальник Канцелярии. – Недостатки можно простить рядовому бойцу, от которого требуется лишь его меч, но не руководителю. Буслаев пока не готов, и я сомневаюсь, что вообще будет готов. Но пока у него силы Кводнона, он опасен. Силы сами по себе никак не окрашены. Их можно повернуть как к свету, так и к мраку…

Лигул вскочил и забегал по кабинету, то появляясь в зеркале, то исчезая. Тухломон едва успевал следить за ним глазами. Лигул выплёвывал слова быстро, как шелуху семечек.

– Хорошо, что мне удалось вручить Буслаеву дарх. Он думает, что его дарх как все дархи – пусть думает. Если Буслаев всё же не устоит и потеряет эйдос, тем лучше. Если нет, его принесут в жертву. Я же останусь в стороне.

Чуткий Тухломоша встревожился. Он опасался искренности начальника Канцелярии больше, чем его раздражения. Сейчас Лигулу хочется быть откровенным, а через час он поймёт, что неосторожно наболтал слишком много, и придёт к выводу, что если нельзя убрать слова, то всегда можно убрать уши, которые услышали лишнее.

Тухломон быстро уставился на тех, кто слушал вместе с ним. Теперь они невольно оказались в одной лодке. Лицо Гервега было очень сообразительным. Где-то в глубине глазок тлела явная искра честолюбия. К тому же секретарь, как видно, считает себя умнее господина. А вот это уже неосторожно. Охранник с гладким лицом убийцы равнодушно жевал, не размыкая челюстей. Его лицо не выражало ничего, кроме стерильной инфантильности. Этот будет жить долго, если не попадёт под маголодию светлых.

– В жертву? Буслаева? – переспросил Тухломон будто растерянно, но на деле предупреждая Лигула от дальнейшей откровенности.

Горбун насторожился. Красные прожилки в его глазах набухли.

– Гервег! – коротко приказал он.

Секретарь прекрасно понял, чего от него хотят. Он поморщился и без замаха ткнул Тухломона костлявым кулаком в нос. Комиссионер хрюкнул и на всякий случай упал на колени.

«Пронесло! – подумал он. – Если бьют сейчас, не убьют потом!»

– Я не спрашиваю твоего совета, что мне делать, кусок жидкой грязи! – прошипел Лигул.

– Да, повелитель!

Тухломон был так жалок, так дрожал, что Лигул смягчился.

– Я приказал найти тебя, чтобы поручить тебе девчонку. Да, она ничтожна, но всё же она путается у нас под ногами. Кем может быть эта светлая, как не стражем-хранителем Буслаева? – нравоучительно заметил Лигул.

– Не знаю, – пискнул Тухломон и по кивку Лигула вновь схлопотал от Гервега в уже измятый нос.

– Это был риторический вопрос! На риторические вопросы не отвечают!.. – мягко попенял ему Лигул.

Тухломон поспешил изобразить на своём мягком лице благодарность за отеческий совет.

– Итак, девчонка! Нужно, чтобы она перестала влиять на его сердце и стала ему обузой. Сейчас она тянет его вверх, а надо, чтобы тянула вниз. Для этого девчонку нужно подчинить. Мы поработим Дафну, подчиним её волю и желания. Она станет жиже жижи, грязнее грязи. Светлая не сможет больше оберегать его эйдос, и он попадёт в дарх!..

– Конечно, в его собственный! – со странной, смущённой поспешностью добавил Гервег.

Тухломоша навострил ушки. Горбун быстро, с неудовольствием взглянул на секретаря. Так взглянул, что теперь уже Тухломону захотелось заехать секретарю в нос. Однако он не рискнул. Когда ты маленькое, слабенькое существо, вылепленное шут знает из чего, лучше не ссориться ни с кем.

– Стража света проще убить, чем покорить. Они охотнее умирают под пытками, чем переходят на сторону мрака. Конечно, это глупо, даже смешно, но эти глупцы упорствуют, – осторожно сказал Тухломон.

Лигул понимающе подмигнул.

– Ты бы, я думаю, не упорствовал, если б тебя поймал свет. Выдал бы всех, как миленький, в первые же пять минут, – проникновенно произнёс он.

Комиссионер снова затрясся.

– Нет, похищать Дафну мы не будем. Есть способ бюджетнее, как говорят лопухоиды. Хорошая мавка из недавних оживленцев вполне может подействовать на ослабленного стража, если перед этим хлебнёт сил у валькирии. Магия валькирии, растворённая в слюне мавки, снимет врождённую защиту стража света. Не так ли, друг мой?

Наученный горьким опытом, «друг» из осторожности промолчал, и напрасно. По знаку горбуна Гервег вновь ткнул его кулаком.

– Снова не угадал. Вопрос был хоть и риторический, но требующий поощрительной реакции. Ощутил разницу? – спросил горбун.

– Да, – поспешил квакнуть Тухломон и на всякий случай втянул голову в плечи, ожидая нового удара. Возможно, что и дождался бы, но Гервег брезгливо вытирал кулак от пластилина.

– Умничка! Злоба мавки перейдёт к Дафне. Конечно, она будет бороться, но на то и расчёт. Там, где сталкиваются свет и мрак, добро и зло – всегда ураган, всегда трещины, всегда нравственные разломы. Нет, Мефу она помогать не сможет… – мечтательно произнёс Лигул.

Тухломон торопливо закивал, избрав золотую середину между ответом и не-ответом.

– По счастливейшей случайности некто Чимоданов не так давно сглупил и оживил прекрасную мавку, которую светлые прикончили в позапрошлом году. Чудный маленький разложенец, тупой и жадный. Пока что слаб, но это временно. Ты, Тухломон, доставишь его к валькирии-одиночке. Убедишься, что мавка укусила её, и переправишь к Дафне.

Тухломон испугался. Ему пришло вдруг на ум, что даже случайное прикосновение копья валькирии превратит его в ничто. Да и с Мефодием лучше не шутить. После истории с флейтой Тухломон старался попадаться ему на глаза как можно реже.

– Почему бы вам не послать стража? Я так жалок, так ничтожен! Уверен: любой настоящий герой справится с заданием лучше! Хотя бы этот храбрец, который испачкал о мою грязную голову свои новые сапожки! – залебезил Тухломон, обрушиваясь на колени так стремительно, будто ему подсекли ноги бензопилой.

Лигул нахмурился.

– Страж слишком заметен. Валькирия или Дафна могут что-то заподозрить. Другое дело комиссионер. Такой дряни везде полно… Убирайся! Как и где найти мавку, тебе сообщат!.. – сказал он и вновь уткнулся в тетрадь.

Зеркало погасло. Гервег открыл дверцу и вышвырнул Тухломона из микроавтобуса. Счесав об асфальт треть носа, комиссионер окончательно убедился, что аудиенция подошла к концу. Тухломон расшаркался, поцеловал микроавтобус в выхлопную трубу и заковылял искать местечко, где можно привести себя в порядок.

– Мы с тобой ещё поговорим, мерзкий Гервег! Ты будешь висеть на волоске над огнедышащей пропастью Тартара и молить о пощаде, а у меня в руке чисто случайно окажутся ножнички! – бормотал комиссионер, один раз и навеки занося Гервега в список своих врагов.

Список был мысленный, но довольно пространный и содержал почти всех стражей, с которыми Тухломоша когда-либо имел дело.

Тем временем в беспредельной глубине Тартара Лигул стоял перед погасшим зеркалом. Теперь зеркало не отражало ничего, кроме его сути. Пористый, не лишённый благородства нос горбуна расширился, изменил форму и натянул кожу. Проступило подёрнутое шерстистым пушком рыльце – мнущееся, как у принюхивающегося к помоям кабанчика.

– 31 июля будет прекрасный летний день! День пройдёт. Наступит вечер. Прекрасный летний вечер 31 июля… – произнёс Лигул нечто совсем непонятное и засмеялся.

Смех его походил на бульканье воды в бутылке, которую пытаются промыть, заткнув горлышко пальцем.

Глава 6
Тайна Троила

У каждого человека есть своя узда. Никто не избежит её. Но у кого-то узда внешняя, а у кого-то внутренняя. И не факт, что внешняя узда хуже. Люди с внутренней уздой мучают себя куда больше.

«Книга Света»

Ни один москвич никогда не сознается, что бывает на Красной площади. Единственный способ доказать это – скрытая съёмка, и то москвич будет утверждать, что это видеомонтаж. Почти с такой же убеждённостью жители приморских городов клянутся, что уже сто лет не были на пляже, а в море окунались последний раз семь лет назад, спасая дальнюю родственницу, когда эта наивная чукотская девушка, засмотревшись на капитана дальнего плавания, сорвалась с причала. По этой же причине сапожник ходит без сапог, а столяр сидит на работе на ящиках. Это своего рода гордость – презирать то, что рядом и под рукой.

Из этого правила есть только одно исключение: стражи света и хранители. И тем и другим Эдем необходим как воздух. Никто из них никогда не скажет, что был в Эдеме сорок лет назад и то по просьбе племянника, крайне рассеянного типа, который, не покажи ему дорогу в Эдемский сад, наверняка заблудился бы и забрёл в Тартар.

При этом стражи живут в Эдеме постоянно, хранители же, существуя по большей части в Прозрачных Сферах, относятся к Эдему трепетно, как влюблённые провинциалы, когда-то жившие (учившиеся, работавшие) здесь.

Эссиорх, самый неудачливый хранитель из Прозрачных Сфер, не был исключением из правила. Всякий раз, когда ему случалось бывать в Эдеме, он в первую минуту ощущал себя подобно человеку, который, окоченев на морозе так, что всё мысли смёрзлись в одну, вошёл в тепло и теперь, счастливо улыбаясь и мало что соображая, стоит на пороге. Другое дело, что и тепла бывает порой слишком много и вновь начинает неудержимо тянуть во внешний мир, однако это ощущение наступает далеко не сразу. Несколько дней блаженного покоя и умиротворённости обеспечены.

Дни в Эдеме тянутся долго, хотя и пролетают мгновенно. Время не имеет над Эдемом особенной власти. Здесь как нигде понимают, что время – категория служебная и нужна лишь для линейной организации существования предметов в пространстве. Говоря проще – чтобы вчерашнее некислое молоко стыковалось с сегодняшним кислым, а вчерашний безбашенный студент с сегодняшним лысым занудой.

Свойство же Эдема таково, что время тут идёт навстречу каждому. Если расслабиться, сто лет пролетят как один день, однако, когда необходимо, и секунда может тянуться десятилетие. Эту особенность здешнего времени часто используют влюблённые, которым вечно не хватает этой самой секунды.

Эссиорх медленно шёл по Эдемскому саду. Над садом перекрещивалось три радуги. Над Прудом Утоления Печали молодые стражи обучались высшему пилотажу. На их белые крылья больно было смотреть. Изредка кто-то не справлялся с двойной бочкой или змейкой – и с коротким воплем врезался в воду.

Эссиорх бродил по аллеям, с любопытством поглядывая на таблички. «Мандрагора благоразумия», «маслины мудрости», «орех бессмертия», «груша щедрости», «мандарин великодушия», «персик спокойствия», «виноград утоления неразделённой любви». На центральной аллее произрастала «слива сбывания мечт», однако Эссиорх заметил, что желающих срывать её особо незаметно. Каждый понимал, что если все мечты неожиданно сбудутся, жизнь станет пресной, без перчинки и приятных сюрпризов. Существовал даже указатель к древу познания, однако никто туда не ходил. После Адама и Евы явных клинических дураков в Эдемском саду не было.

Эссиорх присел отдохнуть у колючего кустарника счастливых заблуждений. С него опять ободрали все ягоды, так и не дождавшись, пока они дозреют. Что ж, значит, снова кому-то валяться с резью в животе или, согнувшись, ковылять со стаканчиком к источнику исцеления.

В можжевеловой роще с суровыми патриотическими лицами шмыгали домовые. Они прочёсывали местность в поисках прорвавшегося эльфа из западного сектора. Указанный эльф выглядывал, пускал одну-две стрелы, не слишком опасных здесь, в Эдеме, где смерти нет, и скрывался в ветвях. Это был обнаглевший разведчик, рассчитывавший на поддержку десанта горных троллей. Он не знал, что десант по собственной тупости телепортировался не там, где требовалось. Тролли оказались в болоте, увязли, и их вдрызг раскатали кикиморы, усиленные полуротой лешаков и егерским батальоном атлантов.

«Всё как везде. Битва культур. Реслинг цивилизаций. Третий Рим насупился и лягает наглых самозванцев», – подумал Эссиорх.

Рядом в зарослях кто-то заурчал. Эссиорх вскочил. Старая тигрица ласково облизывала ягнёнка. Эссиорх рванулся было спасать его, но тотчас остановился и хлопнул себя по лбу. Он разглядел, что рядом с тигрицей стоит мать ягнёнка и благодушно наблюдает.

«Отвык я от Эдема! Уже десять дней здесь, а всё не привыкну», – Эссиорх ощутил острую тоску. Тоска была странных форм и очертаний – она имела профиль Улиты, мотоциклетное седло и руль. Пахло от тоски смесью бензина и духов.

С Эссиорхом происходило то же, что и с Даф. Лопухоидный мир постепенно приручил его, перестроил под свои понятия. Уже и Эдем был не в радость, и райский сад не в райский сад. Недаром златокрылым после суток дежурства в лопухоидном мире давали неделю отгулов.

«Вот она, критическая точка! Чаша впечатлений переполнилась. Теперь меня будет тянуть назад», – понял Эссиорх и погладил тигрицу.

Тигрица заурчала, ткнулась носом ему в бок и зевнула, широко распахнув пасть. Её дыхание не пахло сырым мясом, как дыхание земных хищников. Неожиданно тигрица прислушалась и с неудовольствием скрылась в зарослях. На голову хранителю спикировал озабоченный курьер с растрёпанными крыльями, с веснушками и в круглых очках.

Курьер был очень молод, летал с умопомрачительной скоростью и всё время терял депеши. Возвращался, искал, нёсся, снова путал, вручал их не тем и не туда. Вследствие этого часто оказывалось, что депеши быстрее было бы доставлять на черепахе.

– Вивус, что вы опять тут делаете? Кончайте возиться с животными и срочно летите в Тюмень! Одно крыло там, другое здесь! На сей раз ваша психопатка наглоталась обувного крема! – деловито закричал он.

Эссиорх дёрнулся и уже полетел было в Тюмень, когда до него вдруг дошло, что он не Вивус. Да и Дафна явно не из тех, кто будет сводить счёты с жизнью посредством обувного крема.

– Кажется, я обознался, – присмотревшись к нему, сказал курьер. – Хранителей из Прозрачных Сфер сейчас в Эдеме немного. Я должен проверить, нет ли у меня и к вам какого-либо поручения… Как вы сказали, вас зовут? Планктоний?

– Эссиорх.

– Эсси-орк? Не слишком звучное имя, хотя что взять с орка? Я догадывался, что вас зовут как-нибудь в этом духе. Для хранителя с нормальным именем у вас слишком много мускулатуры. Да и лоб мог бы быть повыше! – нагло заявил юнец.

Эссиорх деликатно сорвал лист с дерева терпения, понюхал его, пожевал и решил, что убивать наглого юнца не станет, а то судьбе будет некого пинать.

Курьер уже деловито рылся в почтальонской сумке. На три четверти она была забита бумагами с грифами «совершенно секретно», «шпионам не читать» и «охмурено от посторонних». Курьер извлёк бумажку и уставился на неё близорукими глазами.

– Ага! – сказал он радостно. – Приношу извинения! Вы же Эссиорх, в одно слово, так? Генеральный Страж Троил вызывает вас в Дом Светлейших. Это гиперсрочно! Вы должны быть там не позднее чем… ой… чем вчера утром.

Курьер смущённо порозовел.

– И что теперь? – спросил Эссиорх сурово.

Юноша подумал и махнул рукой.

– Да ничего. Вы идите туда сегодня. Авось примет, если дело срочное. А если не примет, значит, правильно вы вчера сделали, что забили на Троила! – посоветовал он, заталкивая в сумку вывалившиеся депеши.

Лист с дерева терпения застрял у Эссиорха в дыхательном горле.

– Я? Забил на Троила? – медленно повторил он.

Если бы мальчишка попался ему не в Эдеме, а на улицах Москвы, он закончил бы жизнь одноухим.

– Ну так сошлитесь на меня! Обязательно сошлитесь! На всякий случай, меня зовут Корнелий. Не забудьте: Корнелий! Прямо Троилу так и скажите: это виноват Корнелий! – внезапно попросил курьер заискивающим голосом.

Эссиорх смягчился.

– Странный ты, Корнелий. Думаешь, тебя будут долго держать в курьерах, если всякий будет на тебя жаловаться? – спросил Эссиорх.

Юноша вздрогнул. Уронил сумку.

– Я как раз и не хочу, чтобы держали. Я добиваюсь перевода! – пылко воскликнул он.

– Перевода куда?

– В златокрылые! – заявил курьер. – К сожалению, я родственник Троила, а он почему-то убеждён, что в златокрылых меня сразу убьют. Меня! Я летаю лучше других, отлично владею боевыми маголодиями и… Ой!

– Осторожно: ветка! – запоздало предупредил Эссиорх.

– Я видел её лучше вас! И давайте-давайте, топайте к своему Троилу! Не задерживайтесь! – задорно крикнул юноша. Он опустился на четвереньки и стал нашаривать на земле очки.

– Лучше не делать резких движений. Они у самого колена! – предупредил Эссиорх.

– Ать-два к Троилу! Лучше вас зна…

Хрум! Хрусть!

– Я же говорил: не делать резких движений!

– Вы не говорили, а злорадствовали! Я вас ненавижу! Проваливайте!

Смешной очкарик пнул раздавленные очки и унёсся, потеряв при взлёте пару конвертов с грифом «невероятно секретно». Эссиорх, качая головой, направился к Дому Светлейших.

* * *

Глаза у Генерального Стража были ярко-зелёные. Таких глаз не встретишь и у кота. Больше всего они напоминали изумруды. Троил сидел за столом в своём неожиданно маленьком для фигуры такого масштаба кабинете и поигрывал трофейным кинжальчиком стражей мрака. Когда-то в молодости он служил в златокрылой гвардии, о чём любил вспоминать.

– Мефодий Буслаев был в Тартаре. Там он сражался с яросом, убил его и получил дарх. Ты слышал об этом, хранитель?

– Нет, – ответил Эссиорх.

– Сведения совсем свежие. Как ты догадываешься, мы с интересом следим за тем, что происходит в Нижнем Мире.

Эссиорх грустно кивнул.

– У Мефа – дарх! – тихо сказал он. – Бедный, бедный Меф! Вскоре в его дарх попадёт первый эйдос, и он уже не будет бедный Меф, а навеки станет нашим врагом. Таким же циничным охотником за эйдосами, как другие. Это хуже, чем наркотики. Есть станция отправления, но нет станции, на которой можно сойти.

Троил вернул кинжал в ножны и тщательно осмотрел их, проверяя, нет ли на них руны, которая могла бы передать его слова мраку.

– Не всё так безнадёжно. Ты знаешь далеко не всё о Мефодии Буслаеве, хранитель, – сказал он. – Правда же такова, что я решусь произнести её лишь здесь, в Доме Светлейших, в своём кабинете, где нет чужих ушей. Ты не замечал, что, когда колеса быстро вращаются, часто кажется, что они крутятся в противоположную сторону? Так и человек. Иногда он движется в правильном направлении, а многим кажется, что не туда.

Эссиорх ждал. Пока он, признаться, не понимал, куда вертятся колеса их беседы.

– Мефодий Буслаев не обычный наследник мрака. Более того: он совсем не обычный наследник мрака. То, что ты сейчас услышишь, мало кому известно даже здесь, в Эдеме. И, разумеется, Дафна не должна узнать об этом сейчас. Могу я доверять тебе?

Эссиорх помедлил и кивнул. Хранители не любопытны. Им слишком хорошо известна простая истина: в знании – сила, но в незнании – счастье.

Троил провёл ладонью по столу, точно стирал несуществующую пыль. Когда он убрал ладонь, на столе полыхал маленький овальный портрет мужчины средних лет. Широкие скулы. Твёрдые, властные губы. Прищуренные бунтарские глаза. В его облике проступало что-то смутно знакомое.

– Кто это? – спросил Эссиорх.

– Диомид – светлый страж, полюбивший обычную девушку и ради неё отказавшийся от вечности. Его не удерживали насильно. Ты знаешь нашу позицию по этому вопросу. Уйти можно. Вернуться обратно – никогда. Свет не фантик от конфеты: захотел бросил, захотел поднял, – сурово сказал Троил.

Эссиорх молчал. Бунтарские глаза портрета не отпускали его.

– Диомид оставил Эдем в начале тринадцатого века. Поселился в Новгороде. Там его имя звучало слишком чужеродно, и он стал Демидом. Имел двух сыновей. В преклонных летах был убит немецким рыцарем Ливонского ордена во время знаменитого Ледового побоища. Стоял, разумеется, в первом ряду пеших ополченцев, которые приняли на себя главный удар рыцарского клина. Стражи, пусть и бывшие, не могут иначе. Основное мужество требуется не для того, чтобы убивать, а для того, чтобы с достоинством погибнуть, – голос Троила дрогнул.

Эссиорх ждал. Он чувствовал, что главное ещё впереди.

– Ну и ещё один факт из жизни Диомида. У стражей, как ты знаешь, фамилий нет. Нам они не нужны. Но когда Диомид оказался в Новгороде, ему пришлось взять фамилию. Он выбрал вполне новгородскую. Так страж света Диомид стал простым новгородцем Демидом Буслаевым.

– Что? – быстро спросил Эссиорх, внезапно понимая разгадку скул и глаз.

– Ты не ослышался. В жилах Мефодия Буслаева течёт кровь стража света. Мраку об этом неизвестно, хотя они, вне всякого сомнения, интересовались его родословной. Однако этот дар такого рода, что не может быть открыт мраку без желания того, кто его имеет, – закончил Троил.

– Вы знали об этом давно? – спросил Эссиорх.

Главный Страж осторожно подул на портрет, и тот исчез.

– Узнал недавно. Подозревал давно. Мефодий оставался для меня загадкой. При тех усилиях, что вкладывал в него мрак, при полной вседозволенности, он должен был деградировать гораздо быстрее. Он ухитрился сохранить независимость. Весьма условную, но всё же.

– С тринадцатого века много воды утекло. Той крови уже одна капля. Да и потом Диомид был отступником, – осторожно сказал Эссиорх.

– Не отступником. Я знал Диомида лично. Он был увлекающимся, горячим, вспыльчивым, влюбчивым. Но он не изменял Эдему. Он отказался от вечности добровольно… – Троил сопровождал каждое слово веским щелчком ногтей по столешнице. – Да, крови капля. Но ты не хуже моего знаешь, что кровь стражей света не измеряется каплями. Она либо есть, либо её нет. Кровь стража света и силы повелителя мрака. К тому же у мальчишки цел эйдос, а эйдос – это свет, это способность к самоопределению, к тому, чтобы самому быть своим провожатым.

Эссиорх уставился на квадратные носки своих ботинок. Здесь, в Эдеме, где все ходили в сандалиях, его купленная в Москве обувь выглядела чужеродно.

– Как только представлю, что у Буслаева на шее дарх! Эта мёрзлая, пожирающая эйдосы змея, которая вечно хочет отогреться теплом человеческого тела и никогда не отогреется! И это теперь навсегда! Как у Арея! – сказал Эссиорх и неожиданно для себя ударил кулаком по столу.

Чернильница подпрыгнула. В отворившуюся дверь просунулись обеспокоенные физиономии златокрылых. Троил нетерпеливо махнул рукой. Златокрылые исчезли.

– Спокойнее! Излишняя горячность похвальна только для сковороды, да и то в период короткого увлечения блинчиками, – подняв брови, сказал Троил.

– И что мы можем сделать? Разбить дарх? Отобрать его у Мефа? – спросил Эссиорх.

– Ты забыл, что такое дарх. Простейшее существо из недр Тартара, живучее, как сине-зелёная водоросль. Он существует со своим владельцем в симбиозе. Сам по себе он ничто, но многократно умножает силы хозяина, используя энергию эйдосов. Связь его с владельцем нерасторжима. Он как пёс, который если вонзит зубы, то вырвать их можно лишь с мясом.

Эссиорх скрестил на груди руки. Он осознавал, что Троил прав, но не желал это признавать.

– Так в чём проблема? Да, дарх опасен, но не бессмертен. Маголодии света уничтожили сотни дархов. Причём дархов с эйдосами! – сказал он убеждённо.

– Вот именно: с эйдосами. Если мы попытаемся захватить дарх сейчас, он выгрызет собственный эйдос Мефа и сгинет во мрак вместе с ним.

– И никак нельзя помешать этому? Даже если мы развяжем войну и бросим в атаку всех златокрылых? – удивился Эссиорх.

– А что это решит? Один эйдос – цена самого дарха. Плата за выход этой дряни из глубин Тартара в Верхний Мир. Эх, и почему Буслаев не вогнал клинок в глотку Лигулу до того, как тот накинул цепь дарха ему на шею!

Зрачки Генерального Стража сузились, как у кота. Маленькая сухая ладонь не то ударила, не то царапнула по столу. Эссиорх отметил, что на сей раз златокрылые не заглядывали, мистическим образом уловив разницу.

– Всё же надежда есть… – продолжал Троил, слегка смущённый собственной вспыльчивостью. Не от неё ли только что он предостерегал Эссиорха?

Он сунул руку в ящик стола и достал гребень с закруглёнными концами.

– Возьми гребень и передай его Дафне. Пусть расчёсывает им Буслаеву волосы. Это временно смягчит страдания, которые доставляет ему дарх. Только напомни ей, что не стоит хранить гребень в резиденции мрака!

Эссиорх взял гребень. От гребня исходил ободряющий жар. Казалось, он пульсирует теплом Эдема. Ласковым светом, который всему даёт жизнь, а не пожирает себе подобных. Всякому, кто хоть раз ощутил прикосновение этого живого тепла, невольно приходила одна мысль. Не в том ли беда мрака, что он не может породить ничего нового, а лишь с невероятной фантазией портит, пародирует и уродует то, что создано светом? Иногда это кажется забавным, но недолго. До тех лишь пор, пока не понимаешь, как это всё вторично и тупиково.

Не удержавшись, Эссиорх осторожно понюхал гребень. Запах был тонким, дразнящим. Такой запах никогда не может надоесть.

– Из чего он? – спросил Эссиорх.

– Из самшита первой трепетной надежды. Одна из больших ветвей отломилась не так давно, и я попросил вырезать гребень. Кровь светлого стража должна откликнуться. Пока мрак не захватил мальчишку полностью, можно побороться за его эйдос, – сказал Троил.

Эссиорх внимательно смотрел на гребень. Ему казалось, что даже он, хранитель, долго не бывший в Эдеме, получает от него силы. Мысли становились чётче. Неопределённая размытость желаний исчезала, растворяясь в ясности и красоте прямого пути.

– Помогите Дафне, Троил! Поручитесь за неё! Поручительство света очистит её от яда, которым была пропитана флейта, – попросил он.

Троил прищурился. Казалось, он взвешивает слова Эссиорха на незримых весах.

– Переводить ослов в идиотов – одно удовольствие. Надо только запомнить, что два осла равны одному идиоту. А вот в кретинов сложно. Получается большой остаток, – сказал он.

– О чём это вы? – растерялся Эссиорх.

– О мраке. Там не ослы сидят. Что скажет мрак, если Даф вновь обретёт дар? «С какой радости, скажет мрак, свет помогает изгнаннице?»

– Но мы не можем бросить Дафну без маголодий, без крыльев! Как она будет помогать Буслаеву, особенно теперь, когда он в таком положении, что каждую минуту может скатиться во мрак? – настаивал Эссиорх.

Троил снова задумался. Заметно было, что он колеблется.

– Передай Дафне гребень, Эссиорх. Скажи, что свет за неё поручится, но не сейчас, а позже, когда у мрака не будет времени этому удивляться. Ступай! – сказал он.

Обнадёженный Эссиорх пожал Троилу руку – сухая, крепкая, деловитая ладонь – и хотел выйти.

– Погоди! – остановил его Троил. – Ты ведь бродил все эти дни по Эдемскому саду, не так ли?

– Да.

– А не случалось ли тебе – возможно, ненароком – забредать в Берёзовую Рощу у холмов? – голос Троила звучал ровно, но Эссиорх ощущал скрытое напряжение.

– Да. Я люблю эту рощу. Она как будто невзрачная и скромная – без всех этих попугайских красок, волшебных плодов, но всё же туда что-то тянет, – сказал Эссиорх.

– Правда? – В голосе Троила симпатия смешалась с лёгкой недоверчивостью. – Когда-то давно, когда я был обычным златокрылым и думал лишь о битвах, я случайно оказался в этой роще. Я должен был прибыть в казармы к трём, но время оставалось, и мне захотелось пройтись. Обычно мы всё время мчимся и не знаем мест, где живём. Ногами не знаем. С крыльев оно всё не так… Там смотришь вперёд, а не по сторонам. Не успеваешь оглядеться, почувствовать…

– Я понимаю.

– И вот я шёл и вдруг увидел старую берёзу. Звучит, конечно, смешно: в берёзовой роще увидеть берёзу. Но это была особая берёза. У неё почти отсутствовали тёмные узлы коры да и ствол был раза в два шире. Другие берёзы ощущали её совершенство и держались поодаль, чтобы не затмевать. Она была такая прямая, стремительная, такой совершенной формы, что у меня дрогнуло сердце, хотя я всегда был равнодушен к деревьям. Другое дело – флейты, боевые маголодии…

Троил замолчал, прикрыв глаза. Казалось, он заглядывает в себя.

– В тот момент я впервые в жизни понял, что такое истинная красота. Когда внутреннее и внешнее сливаются в совершенстве, но сливаются так, что совершенное существо не замечает своего совершенства. Оно выше его. Я подошёл к берёзе и коснулся её щекой. Потом скулой и ухом. Ствол был прохладным, но где-то в глубине ощущалось тугое, тёплое биение. Это от корней шёл сок, но я воспринимал его как удары сердца… И со мной вдруг случилось то, чего никогда не было прежде. Я заплакал от счастья, от переполнявших меня чувств.

Эссиорх недоверчиво взглянул на крепкое смуглое лицо Троила. Не верилось, чтобы этот цельный и волевой страж мог плакать…

– Меня вдруг захлестнуло, затопило. Я ощутил себя в центре ищущей, внимательной, бесконечно доброй вселенной. Словно я стоял в кромешной темноте, а сверху вдруг упал луч солнца. И тогда я впервые абсолютно ясно ощутил присутствие Того, кто стоит над Эдемом, над Прозрачными Сферами. Он был велик, прекрасен, бесконечно добр. Не слащаво добр. Не навязчиво. Не сентиментально. Это было не то сюсюкающее, раздражающее, сопливое добро, которое на самом деле не добро вовсе, а пародия мрака, который старается изгадить всё то, чего не может уничтожить. Он вбирал в себя всё и одновременно был всем. Он видел каждого и всякого понимал. Не было никого, кого бы он ненавидел. Да и сама ненависть казалась смешным чувством рядом с его захлёстывающим светом… Несколько секунд спустя свет осторожно удалился, но частица его осталась во мне и зажгла фитиль свечи, которая горит до сих пор.

Некоторое время Троил сидел молча, глядя в зеркало своей памяти, а потом поднялся, и Эссиорх понял, что теперь с ним прощаются окончательно.

– И вот я подумал: если бы Мефодий хотя бы на миг мог ощутить эту безумную яркость, не оттолкнуло бы это его от мрака? Сложность в том, что этот свет ненавязчив и никогда не придёт, пока человек сам не пожелает перемен… Иногда же и жизни мало, чтобы их пожелать, – сказал Генеральный Страж.

Глава 7
Шоколадный юноша

Человек умирает, когда утрачивает способность удивляться и радоваться простым вещам. Всякая другая смерть смертью не считается.

«Книга Света»

Дафна собиралась войти к Мефу, когда услышала его голос. Он с кем-то спорил:

– Нет! Я сказал: нет!

Пауза, напряжённая тишина, и снова:

– Отстань от меня!

Дафна открыла дверь и увидела, что Мефодий, мокрый от пота, по пояс голый, сидит на полу. Он худ, почти тощ, но мускулы хорошо развиты. Особенно грудные и пресс. Руки жилистые. На груди синяки. Должно быть, снова Мошкин достал шестом.

– Ты с кем ругался? – спросила Даф.

– Ни с кем!

Мефодий что-то поспешно забросил за спину, но Дафна успела заметить, что в руках у него был дарх.

– Он тебя не оставляет в покое? – спросила Дафна.

– Мы ним как два калеки – слепой и безногий – не можем друг без друга. Я несу его на плечах, а он убеждает, что с его помощью я смогу лучше узнать мир, – угрюмо признался Меф.

– Это он не может без тебя. Ты без него прекрасно можешь, – не согласилась Даф.

– В самом деле? Тогда смотри!

Меф снял с шеи цепь, отошёл в дальний угол комнаты, чуть помедлил и, стиснув зубы, зашвырнул дарх в противоположный угол. В полёте сосулька успела обжечь Дафне взгляд. Она ударилась о стену, упала и, корчась точно червь, поползла к Мефодию. Дафна ощущала страх дарха и исходившие от него волны ненависти. Но главным чувством был сосущий голод. Он передавался Дафне, и она, к ужасу своему, вполне могла себе представить, что можно кинуться на человека и зубами перегрызть ему горло.

Дафна не могла отвести от сосульки взгляд, хотя глаза её болели и слезились. Наконец, сделав усилие, она повернулась к дарху спиной.

– Ты хотел показать, что он ползёт, да? – спросила она Мефа.

Буслаев не ответил. Дафна посмотрела на него. Меф полз к дарху. Его узкое тело корчилось на полу, повторяя движения сосульки. Дафна окликнула его. Мефодий не услышал. Он и дарх встретились в дальнем углу комнаты. Дарх прополз совсем мало. Основной путь проделал Мефодий. Схватил цепь и судорожно натянул на шею. Сосулька коснулась его груди, куснула её до крови, как ревнивый хорёк, и успокоилась.

Меф с трудом сел. Дафну он пока не узнавал. Прошла почти минута, прежде чем его мутные, обессмысленные глаза обрели ясность.

– Зачем ты его бросил? Ты знал, что будет, да? – спросила Даф.

– Не прикидывайся Мошкиным, – проворчал Меф. – Да, знал. Просто я хотел показать тебе, как я без него могу.

– Ты без него можешь, – заверила его Дафна. – Несмотря ни на что. Я ЗНАЮ.

Меф одарил её взглядом, в котором на минимум восторга приходился максимум других чувств. Он подошёл к тазу, в котором вода никогда не иссякала, рывком поднял его и вылил себе на голову.

– Я тоже знаю, что должен в это верить, – сказал он.

* * *

Всю ночь Меф вылезал из ямы. Глина скользила, чавкала влагой, не давала пальцам зацепиться. Дно ямы ухмылялось беззубым ртом Аиды Мамзелькиной, в котором копошились белые черви.

Чем сильнее Меф старался выбраться, тем больше сползал. Глина крошилась, не желая служить опорой. Яма разрасталась. Наконец огромным усилием Мефу удалось если не вылезти, то хотя бы не сползать больше. Расставив ноги, он упёрся коленями в края ямы и застыл, стараясь не глядеть вниз, где Мамзелькина жадно заглатывала осыпавшуюся землю. Буслаев висел и понимал, что всякое движение неминуемо приведёт к тому, что он сорвётся. Руки слабели, бедра тоже, и бесконечно держаться было невозможно.

Портрет Прасковьи, прислонённый к стене, смотрел на Мефа загадочным взглядом. Плоская, сетчатая тень фонаря беспокойно гладила лицо, оживляя его. Полные губы кривились – не определить, сострадательно или насмешливо.

– Даф! – позвал Меф сквозь сон. Позвал без крика, без голоса, одним сердцем.

Портрет сдвинул брови и застыл. Стало заметно, как справа, в верхнем углу, шелушится масляная краска.

– Даф! – снова позвал Мефодий и внезапно ощутил, что она рядом.

Дафна приподняла его голову и положила себе на колени. Не в силах вырваться из змеиных объятий сна, Меф ощущал, как её лёгкие пальцы скользят по его скулам, промокают потный лоб, разбирают пряди слипшихся волос…

Боль и страх отступили. Шамкающая пасть Мамзелькиной показалась нестрашной и жалкой. Буслаев сумел сделать то, чего ему не удавалось раньше: рывком проснулся. Дафны рядом не было. Она исчезла в минуту его пробуждения.

Меф взглядом отыскал дарх. Он лежал на груди, и кожа под ним была красная, точно ночью он разъедал её.

Буслаев оделся, вышел в гостиную второго этажа и, заметив, что дверь в комнату Мошкина приоткрыта, зачем-то заглянул к нему. Всякий раз, как он оказывался у Мошкина, Мефодию приходило в голову, что комната Евгеши – это сам Евгеша. Длинная, вытянутая, с одним широко распахнутым удивлённым окном, выходящим на Большую Дмитровку. Мебель, как и везде в жилых комнатах резиденции, была самая скромная. Кровать, стол, два стула. Разномастность стульев объяснялась, по предположению Мефа, просто. Самоубийцы редко сговариваются, на какой стул забраться в последнюю минуту. Никакой заботы об обстановке резиденции мрака.

На стенах комнаты Мошкина желтели многочисленные самоклеящиеся бумажки. Почти все они были бытового свойства, например: «Купить свитер» или «Нужен новый шест». Среди напоминалок попадались и чисто мошкинские перлы. Скажем, необходимость поиска зонта выражалась фразой: «Найти зонт, да?»

Меф не выдержал и хмыкнул. Евгеша, сидевший за столом спиной к нему, резко повернулся.

– О чём страдаем? – спросил Меф.

– Сказать? – засомневался Мошкин.

– Да скажи уж, не томи, – согласился Меф.

Скажи он: «Сам решай!», Евгеша раскачивался бы до позднего вечера.

– Знаешь, – сказал Евгеша, – когда мы стояли против тех троих стражей в Тартаре, я понял, что никогда не смог бы поднять руки на того, кто так дышит, смотрит. Я скорее позволил бы убить себя, чем убил бы сам…

– Верю и понимаю, – сказал Меф.

Мошкин, приоткрыв рот, в волнении смотрел на него.

– Понимаешь? А ты… смог бы? Что ты почувствовал, когда убил яроса?

Буслаев на секунду закрыл глаза и честно перемотал назад плёнку воспоминаний.

– Да ничего. Я просто захотел, чтобы тряска прекратилась. Всё вышло само собой. А когда он уж лежал мёртвый, я испытал что-то вроде раскаянья. Хотя это просто тварь из Тартара, – сказал он.

Мошкин кивнул.

– Почему-то мне так и показалось. Ну ладно, пошли вниз!

* * *

Спустились они не вовремя. В канцелярии шла уборка. Всякий мужчина знает, что попасть куда-либо во время уборки крайне неприятно. Меф и Евгеша переглянулись и попытались ретироваться на второй этаж, однако им не удалось смыться незамеченными. Меф мгновенно был рекрутирован Дафной и трудоустроен передвигальщиком мебели, а Евгеша приставлен к Нате в статусе низкоквалифицированной рабочей силы.

Канцелярия убиралась обычно с помощью магии, но всё же раза четыре в год Арей заставлял своих сотрудников делать это вручную. «Ничто так не вышибает тошнотворный запах суккубов и не снимает прослушку комиссионеров, как банальная мокрая тряпка», – утверждал он.

И вот сегодня как раз был один из этих четырёх дней. И всякий раз Меф размышлял, как много такое простое занятие, как уборка, может сказать о женском характере.

Улита всегда убиралась с таким остервенением, что с ней страшно было находиться рядом. Если она окунала в ведро тряпку, брызги долетали до потолка. Если отжимала, то так перекашивала рот, словно ломала шею врагу. Если двигала диван, все замирали, опасаясь, что этим диваном Улита сейчас кого-нибудь размажет по стене. И опасались не напрасно – случаи были. Когда же ведьма бралась за пылесос, лучше было вообще удрать из комнаты. Трубу она держала так, будто ожидала команду «На старт!». Мотор пылесоса метался как кистень, круша всё живое. В глазах Улиты пылало фанатическое пламя.

– Теперь я понимаю, почему двести лет назад особо полнокровным девушкам каждую весну ставили пиявки. Когда мало сил – плохо, но всё же человек конструктивен. Шлёпает потихоньку, делает что-то. Но когда сил много, а девать их некуда, силы бродят, пузырятся и срывают с хозяина крышу, – шепнул Евгеше Меф.

Шепнул тихо, опасаясь карающего пылесоса.

Полной противоположностью Улите была Ната. Тряпку она брала ногтями, долго бултыхала её в ведре, а затем грустно буксировала по полу, будто везла за собой машинку на верёвочке. Продолжалось это до тех пор, пока кто-нибудь не выдерживал и с воплем не отнимал у неё тряпку. Ната умильно хлопала глазами, гнусно ухмыляясь в душе. Именно этого она и добивалась.

Даф была единственным приятным исключением. Она убиралась быстро, без омерзения, но и без того патологического стремления к стерильности, которая часто превращает хороших хозяек в издёрганных истеричек.

Уборка близилась к завершению, и Ната даже ухитрилась зацепить шваброй громадный, редкой ценности светильник, когда внезапно посреди резиденции мрака полыхнула вспышка телепортации. Улита перестала ножом сдирать со стола полировку, пытаясь оттереть свечной воск, и выпрямилась.

– Я же сказал: никакой магии! Руками! – донёсся резкий окрик из кабинета Арея.

Секунду спустя барон мрака вырос в дверях. И сразу стало понятно, что к уборке применённая магия не имеет никакого отношения. Извиняться мечник не стал. Слово «извини» слишком сложное для истинного стража мрака. В нём целых три слога и все с «и». Запомнить их в правильной последовательности нет никакой возможности.

* * *

В гаснущем, с алым ободом круге, неизменно сопровождавшем дальние телепортации из Тартара, стояли двое. Девушка была одета по-земному – в зеленоватую туристическую куртку с большим количеством карманов и карманчиков и джинсы. Меф поднял взгляд на её лицо и вздрогнул, поняв, что уже видел его. Один раз в Тартаре, рядом с троном Лигула, и много раз на портрете… Те же алые губы, впалые меловые щёки и внезапный косящий взгляд.

– Прасковья! – позвал он.

Девушка вскинула на Мефа глаза. Через секунду она отвела их и больше не глядела на него, но Мефа не оставляло ощущение, что он является центром её направленного внимания.

– Чему обязаны?.. – с холодком спросил Арей.

Воспитанница Лигула не привыкла, чтобы с ней так разговаривали. С гневом она скрестила на груди руки. На мгновение чинную канцелярию мрака затопило эмоциями столь яркими, что в них, как свечи, растаяли бы даже ломаки-суккубы. Светильник, уже пострадавший от швабры Наты, лопнул и осколками осыпал приёмную. Меф успел выставить защиту вокруг себя и прижавшейся к нему Дафны. Мошкин замешкался, и ему рассекло стеклом лоб.

Вода в ведре, в котором Улита отжимала тряпку, кипела. Из него поднимался столб вонючего пара. За несколько секунд ведро опустело на две трети. В приёмной запотели стёкла. Даф ощутила, что голова у неё мокрая.

– Можно было и не убираться, – мрачно сказала Улита.

– И башку не мыть с утра. Но кто мог знать, что эта припрётся? – добавила Ната.

Прасковья одарила её холодной улыбкой. Вода в ведре мгновенно застыла. Причём застыла неровно, со всплесками, с бурлением, – так, как кипела. Волосы Наты, Дафны и остальных покрылись слоем льда, в который вмёрзла вся грязь канцелярии.

Мошкин ревниво моргнул. Разумеется, воду мог заморозить и он, но воспитанница Лигула проделывала всё с потрясающей небрежностью. Она даже не трудилась замечать, какое воздействие оказывают её эмоции на посторонние предметы.

– Так чему мы обязаны честью видеть вас здесь? – убийственно вежливо снова спросил Арей.

– Она не ответит. Она не разговаривает, – заступаясь за Прасковью, шепнул ему Меф.

Мечник кивнул. Видно, и сам уже это вспомнил.

– Тогда пусть скажет тот, другой! Он-то, надеюсь, не немой?

Все взгляды устремились на спутника Прасковьи, который, смутившись от такого избыточного внимания, пугливо заозирался. Широкобёдрый, пухлый, с выпуклыми глазами, один из которых был жёлтым, а другой оранжевым, он напоминал волнистого попугайчика. Такой же хлопотливый, поспешно охорашивающийся, пёстрый. Даже смотрел он, как волнистый попугайчик – косился поочерёдно то одним, то другим глазом, при этом немного склоняя голову набок.

Улита бесцеремонно шагнула к нему, обошла вокруг и, принюхиваясь, потянула носом.

– Нет, Арей, – сообщила она. – Этот не немой! Этот шоколадный!

– ЧТО?

– Натуральный шоколадный юноша. Глаза – мармелад. Уши – зефир. Губы – жевательная резинка. Щеки – желе. Зубы – рот открой! – кусковой сахар. Волосы… мм-м… не разберу. Соломка? Слоёное тесто? Может, отщипнуть – попробовать?

Улита плотоядно облизнулась. Шоколадный юноша заметил это и поспешил отодвинуться.

– Умоляю, не надо! Меня зовут Ромасюсик, – сказал он сдобным, хорошо пропечённым голосом.

– Ромасюсик – это от Рома? – спросил мечник.

– Да. А вы Арей?

Мечник промычал что-то утвердительное. Мефу показалось, он втайне опасался, что его тоже назовут «Арейсюсиком».

– Фантастично! Арей! Я вас абсолютно таким себе и представлял! Фантастично! Что-то такое большое, грузное, величественное! Изумительно! – заблеял шоколадный юноша, бегая вокруг Арея.

Ромасюсик весь был сплошное движение. Стоять на месте он не мог. Он то приседал, то выпрямлялся, то подпрыгивал – и всё это без очевидной цели. Его пухлые шоколадные руки, казалось, жили отдельной от мозга жизнью. Они метались и хватали всё подряд.

– Ой, как брутально! Я могу это потрогать? А это? – восклицал он, подбегая к оружию, которое не успели занести в оружейную.

– Ты это уже трогаешь, – говорил Меф.

– Ой, как чудесно! А это что, казачья шашка?

Мефу не хотелось его разочаровывать, но всё же он буркнул:

– Это испанская рапира.

– Брутально! А это ещё одна испанская рапира?

– С утра это был арбалет, – сказал Меф.

Ромасюсик пришёл в полный восторг и стал трогать арбалет. Учитывая, что он был заряжен, Дафна вежливо попросила не целиться ей в лоб.

– Если вам, конечно, не сложно, – добавила она.

Ромасюсик не понял. Он смотрел на Даф и сахарно улыбался калорий так на двести.

– Ты, овощ! Положи железку на место и спрячь руки в карманы, если не можешь ничего не трогать, – повысив голос, сказал Меф.

Ромасюсик послушно положил арбалет и сунул руки в карманы. Заметно было, что пальцы шевелятся у него и там.

Чимоданов некоторое время критически изучал Ромасюсика, а затем в лоб спросил:

– Ты комиссионер, что ли? Пластилин в Тартаре закончился – стали вас из шоколада шлёпать?

Такта в нём было, как у танка, который едет по трупам. Ромасюсик от обиды перестал вертеться и подозревать неизвестное смертоносное оружие в выбивалке для ковров.

– Я не комиссионер! Я человек! – сказал он.

Улита печально посмотрела на «человека» и посоветовала не попадаться ей на узенькой дорожке, когда будет не с чем пить чай.

Ромасюсик исторг вздох. Из его нутра дохнуло той горячей волной, какая бывает от свежеиспечённого именинного пирога. Улита не выдержала искушения. Она шагнула к шоколадному юноше и попыталась оторвать зефирное ухо. Арей многозначительно крякнул, и ведьма вовремя вспомнила, что худеет.

– Подумаешь, одно ухо. Что, жалко? – проворчала Улита, отворачиваясь, чтобы не искушать себя.

Ромасюсик благодарно уставился на мечника.

– Я так вам признателен! Вы спасли меня! Простите, что я доставляю вам столько хлопот… Конечно, этого говорить не стоит, я вас едва знаю, но я так люблю вас! Так люблю! Вы мне почти как отец! – произнёс он прерывающимся голосом.

На его мармеладные глаза навернулись газированные слёзы.

Арей с сомнением покосился на Ромасюсика и посоветовал не слишком набиваться в родственники. Но Ромасюсик и не набивался.

– О, не обращайте внимания! Я знаю, что иногда бываю смешон! Но что я могу поделать? Я маленький парусник, который качает на волнах в океане эмоций! – пояснил он.

– И ты всегда был таким… э-э-э… парусником? – осторожно спросил Меф.

Ромасюсик закивал.

– Да, брутальный мальчик! Я всегда был эмоциональный! В старом теле даже ещё больше.

– А что с твоим старым телом? – спросил Меф, размышляя, стоит ли отрывать Ромасюсику голову за «брутального мальчика».

– Оно утонуло в Лете. Это тело такое же, как прежнее, только из шоколада! – пояснил Ромасюсик.

– Никогда не слышала, чтобы мертвецам выдавали шоколадные тела, – влезла Улита.

– Я не мертвец! – обиделся Ромасюсик. – В Лете нельзя утонуть, потому что там нет живых, а я был живой. То есть вы понимаете, что я хочу сказать? Получился логический казус. Канцелярия мрака долго вела обо мне переписку!

Шоколадный юноша оживился, завертелся и снова попытался что-то схватить, но Меф напомнил ему о необходимости держать руки в карманах. Про себя Буслаев позавидовал человеку, которого способны приводить в такой восторг собственные несчастья.

– А как ты вообще оказался в Тартаре? – спросил он.

– Фантастично, да? Моя бабушка – то есть мама моей мамы, была помешанная. Сумасшедшая, я хочу сказать. То есть не очень дружила с головой.

«Мне известно, кто такие сумасшедшие», – хотел сказать Меф, но передумал. Едва ли это могло победить страсть Ромасюсика всё разжёвывать.

– Когда мне было одиннадцать – ну вы понимаете, одиннадцать не чего-то, а лет! – бабушка однажды встала очень рано и повела меня на крышу. Сказала, что надо идти тихо, не будить родителей и что она хочет мне кое-что показать. У неё откуда-то был ключ от чердака. На крыше я испугался высоты (всё-таки двадцать четыре этажа, понимаете!), закричал, вцепился в ограждение, но она укусила мне руку… Вообразите, прямо зубами! Потом схватила меня и прыгнула. Вниз, я хочу сказать.

– Да уж не вверх, – пробормотала Улита.

Жалость у неё часто облекалась в лёгкую агрессию. Шоколадный юноша посмотрел на ведьму без укора. Настроен он был всепрощающе.

– Бабушка летела и хохотала. Это было так страшно, что я описался… – очень радостно сказал Ромасюсик.

– Надо думать, – процедила Улита.

– И тут я вдруг увидел моё одеяло. Оно висело на верёвке. Ну его повесили на балкон, чтобы оно высохло. Когда я увидел одеяло, мне ужасно захотелось оказаться на балконе. Я поклялся, что готов сделать всё, что угодно. Тут меня что-то кольнуло в грудь, и я – чик! – уже на балконе. Всё произошло очень быстро, в две секунды, это я только рассказываю долго, понимаете? А бабушка… ну, в общем, она смяла крышу у одной машины и застряла. Уже мёртвая, понимаете? Хозяин машины потом приходил и требовал с родителей денег, но ему ничего не дали… Смешно, да? – Ромасюсик подпрыгнул от восторга.

– Брутальный факт! – сказал Меф.

Даф посмотрела на него так строго, что он прикусил язык.

– На балконе я стал кричать. Разбил стекло. Порезался. Проснулись родители. Они не верили, что бабушка прыгнула со мной. Только одного не могли объяснить. Как я очутился на закрытом балконе. В конце концов решили, что меня там заперла бабушка, потому что я пытался увязаться за ней.

Дафне стало не по себе. Особенно пугало её то, как легкомысленно звучал голос Ромасюсика. Шоколадный юноша облизывал губы, закатывал мармеладные глазки, вертелся и явно получал удовольствие, рассказывая о самых страшных моментах своей жизни.

– А потом… потом… – начал Ромасюсик.

– А потом они пришли получать долг? – без удивления перебил Арей.

Ромасюсик шмыгнул носом, но не особо горестно. В носу у него что-то булькнуло. «Сироп? Горячий шоколад?» – невольно прикинул Меф.

– Да. Когда мне исполнилось четырнадцать, за мной явились два стража. Представляете? Целых два!

– Представляем, – сухо подтвердил Арей.

– Я не хотел с ними идти, но они и не спрашивали. Сказали, что моя жизнь принадлежит им. Показали фото, на котором я вместе с бабушкой торчу в машине. Ещё они привели какую-то фантастическую бомжиху, которая всё подтвердила, хотя вначале была не в духе и долго ругалась на стражей. Бомжиха сказала, что у неё разна… разно… ведомость какая-то.

– Разнарядка, – охотно подсказала Улита. – Аида Плаховна Мамзелькина будет тронута, когда узнает, как о ней отозвались.

– Стражи перенесли меня в длинный одноэтажный каменный дом прямо на берегу Леты. В окно видно, как Харон загружает ладью. Не очень вежливо он это делает. На берегу всегда молчаливая, мрачная очередь. Никто не пытается пролезть вперёд. Стражи мрака следят, чтобы ладья всегда была загружена до отказа.

Меф вопросительно взглянул на Арея.

– Нижние Миры – двери в Тартар, – вполголоса пояснил мечник.

Ромасюсик заёрзал.

– Я прожил там год. Целый год, понимаете? И за год не встретил ни единой живой души. В соседних комнатах был ещё кто-то, но я никогда никого не видел, ну, кроме тех, которых грузили на ладью. Стучал в стену, никто не отзывался. Пытался дойти – не мог. Там коридор странный. Кажется, что другие комнаты близко, но часами можно бежать и не сдвинуться на палец. Даже вещей в комнате не было – только скрипучая железная кровать.

– Воображаю, какая пытка, когда ничего нельзя потрогать, – посочувствовала Улита.

Ромасюсик грустно кивнул, подтверждая этот факт.

– Да и снаружи не лучше. Идти некуда, хотя и не держат. Всюду открытое ровное пространство. Ничего не растёт, кроме мхов и каких-то куцых кустиков. Нет ни дня, ни ночи. Не темно и не светло – серо… Воздух стоячий, ни ветерка. Не поймёшь, то ли жарко, то ли промозгло. Кричать хочется, но знаешь, что всё равно не услышат.

– Недурное описание Нижнего Мира, – оценил Арей.

Шоколадный юноша одичало посмотрел на него.

– Как-то я решил искупаться в Лете. Подождал, пока ладья Харона отчалит, отошёл подальше, чтобы никому не мозолить глаза. Я долго ходил в бассейн и был уверен, что прилично плаваю. Понимаете? Но оказалось, вода в Лете не держит. Загребаешь руками, всё как положено, да только не плывёшь, а тонешь. Я и не сообразил, как оказался на дне.

– Лета – река для лишённых плоти. Не хватало, чтобы её воды держали живых, – сурово сказал мечник.

Мефодия больше заинтересовал рассказ о длинном одноэтажном доме из камня.

– Там что, школа? – спросил он.

– У мрака нет школ. На худой конец тренировочные лагеря и вербовочные пункты. Последние на случай, если потребуется много пушечного мяса, – поправил Арей.

– А этот длинный дом?

– Там держат тех, кто нужен Тартару… Итак, милейший Ромасюсик, мои поздравления: год тебя упорно готовили. Видно, ты не глуп, если освоил всё так быстро. Наш синьор помидор успешно прикидывается олухом гораздо дольше…

Ромасюсик, успевший извлечь из карманов руки, перестал трогать бумажки на столе у Улиты. Губы из жевательной резинки растянулись в самую сладкую улыбку мироздания.

– Фантастично! Но меня ничему не учили! За год я не видел ни одной книги. Понимаете?

– Порой знания вливаются незаметно, как яд, без учителей и зубрёжки, – заметил Арей.

– Я ничего не умею! – жалобно сказал Ромасюсик.

Его мармеладные глаза от испуга совсем засахарились. Арей же, точно издеваясь над ним, рассуждал:

– Тебе только так кажется! Скрытые навыки самые опасные. Бомбе тоже можно внушить, что она пчёлка, которой хочется сесть на красивую крышу Генерального штаба, просто чтобы погреться на солнышке. Меня больше интересует другое: был ли твой курс завершён к моменту, как ты утонул? При условии, что это милое событие не подстроили.

– Я утонул сам, – поспешно возразил Ромасюсик.

Арей пожал плечами.

– Ты и с крыши упал сам. Мрак умеет уважать свободу воли, – заметил он.

Ромасюсик стал накручивать волосы на палец. Его подбородок дрожал. Радостный волнистый попугайчик выглядел раздавленным собственной шоколадной сущностью.

– Знаю, – сказал шоколадный юноша. – Я слуга Тартара! Я отвратительный злой уродец.

– Отвратительный злой уродец – я. Попрошу не занимать мою экологическую нишу, – возмутился Чимоданов. Зудука, очень довольный шуткой хозяина, принялся стучать по полу.

Ната зажала уши.

– Чемодан, расслабься! Конкурс идиотов ещё не объявляли. Призов тоже нет, – сказала она.

– Вихрова, «чемодан» – это ящик с ручкой, а моя фамилия Чимоданов! Попытайся запомнить!

Ната показала большой палец.

– Классная отмазка, Петя! Мама в садике научила, чтобы детишки не дразнили?

Осколки негромкого волнующего смеха разлетелись по приёмной. Лишь секунду спустя Меф понял, что смеётся Прасковья. Осторожная Дафна за рукав потянула Мефодия за кресло, и, оказалось, вовремя. От свечи на столе у Улиты прокатилась волна огня – клубящаяся, буйная. Всё, чего касалось пламя, вспыхивало и превращалась в ничто. Пламя почти докатилось до визжащего Чимоданова, когда Арей погасил его, нетерпеливо махнув рукой.

Прасковья перестала смеяться. Мягко ступая, Улита подошла к месту, где некогда стоял её стол, а теперь было образцово-показательное пепелище. Уцелела только большая печать мрака.

– Девушка! – сказала ведьма с психиатрической вкрадчивостью. – Учитесь властвовать собою. Это советую вам не я, а Пушкин. Не надо плакать, не надо смеяться. Если хотите посмеяться, говорите просто «хи-хи!», не размыкая губ. Мы вас поймём и оценим.

Лучше бы Улита промолчала. Прасковья сомкнула брови. Ведьма, синея, схватилась за сердце. Она судорожно пыталась сделать вдох, но не могла. На этот раз первым опомнился Меф. Он подбежал к Прасковье и, схватив её за плечи, развернул к себе. Он сделал это довольно грубо, ожидая сопротивления, пламени, удара кинжалом – чего угодно, однако в его руках Прасковья повела себя неожиданно покорно. Её лицо было теперь совсем близко. Раскосые глаза в упор смотрели на Мефодия. Углы рта чуть приподняты.

– Не делай так больше никогда! Слышишь? Никогда! – крикнул Меф.

Прасковья медленно подняла руки и коснулась щёк Мефодия. Ладони у воспитанницы Лигула оказались неожиданно горячими. Судя по их температуре, Прасковья вот-вот должна была скончаться от жара. Однако, судя по цветущему виду, это не входило в её планы. Мефу чудилось, что через руки Прасковьи жар передаётся его коже и всему существу.

Ощущая себя сбитым с толку, Меф выпустил Прасковью и повернулся к Улите. Ведьма судорожно дышала и всё никак не могла отдышаться.

– Дело не только в свече! – услышал Мефодий голос Арея. Кажется, мечник отвечал Чимоданову на его вопрос. – Эта девица – просто вулкан энергии. Земля, воздух, вода, огонь. Она лепит из стихий, как ты из глины. Ей нужен только источник.

– Она сильнее меня? – вклиниваясь в разговор, спросил Меф.

– Нет. Сильнее ты. Но она мобилизует свою энергию быстрее. Представь, у тебя огромная неповоротливая пешая армия, а у неё небольшой, но отлично подготовленный конный отряд, – негромко, чтобы не услышала воспитанница Лигула, отвечал Арей.

Мечник вернулся к Ромасюсику. Тот отнёсся к пожару в резиденции мрака довольно спокойно. Только жалел, что много вещиц исчезло и их нельзя больше трогать.

– Как ты познакомился с Прасковьей, мой шоколадный друг? Признаться, эта часть твоей биографии занимает меня больше прочих, – спросил Арей.

– Это было фантастично!

– Позволь, эмоции я испытаю сам. Подробности!

– Два дня назад, когда я уже получил это тело, ко мне пришёл горбатый карлик. Некоторое время он разглядывал меня, затем хмыкнул и сказал: «Завтра утром ты увидишь девушку. Она выросла в Тартаре, но теперь я собираюсь выпустить её в человеческий мир. Ты её раб. Если будешь служить хорошо – тебе со временем вернут твоё тело и отпустят. Будешь служить плохо – лучше тебе не знать, что с тобой сделают. Человеческое воображение охватывает лишь физическую часть мучений!»

– И это всё?

– Да. На другой день девушка действительно появилась. Её сопровождал всё тот же горбун. Он назвал мне её имя, предупредил, что она никогда не говорит, и телепортировал нас сюда. «Стража, которого вы увидите, зовут Арей. Ты узнаешь его сразу. Громадный тупой костолом. Зоологический примитив». Ой, простите!

– Ничего, – сказал Арей. – Так уж повелось, что маленьким и горбатым всё крупное обязательно кажется тупым… И зачем Лигул послал вас к зоологическому примитиву? Надеюсь, вам не приказано здесь остаться?

Задавая вопрос, он смотрел не на Ромасюсика, а на Прасковью.

– Нет, – поспешно сказал Ромасюсик. – Мы поселимся где-нибудь в городе. Нам приказано прибегать к вашей помощи, только если будут неприятности со златокрылыми или нам нужны будут уроки на… э-э… страшных боевых копьях, – Ромасюсик взглянул на чудом уцелевшую швабру Улиты.

– На копьях, это к валькириям, – переадресовал Арей.

При упоминании валькирий по бледному лицу Прасковьи пробежала судорога гнева. Ноздри расширились. Пол резиденции дрогнул.

«Почему она так не любит валькирий?» – задумалась Дафна.

Внезапно Прасковья шагнула к Ромасюсику и взяла его за руку. Затем подняла насмешливые глаза на Мефа, обожгла коротким, недоброжелательным взглядом Дафну и вдруг исчезла. Ромасюсик исчез вместе с ней. Когда мгновение спустя золотистые искры телепортации сомкнулись на месте, где они стояли, им уже некого было обжигать.

– Странно… – пробормотал Арей.

– Что странно? То, что она телепортировала с ним вместе? – жадно спросила Дафна, оценившая удивительную технику перемещения.

– Нет. У неё есть эйдос. Девчонка провела в Тартаре много лет среди сотен стражей, а эйдос цел. Причём хороший, не гнилой, – сказал Арей.

«Отличный яркий эйдос, но он почему-то не мешает Прасковье быть сгустком мрака. Арей прав: действительно странно», – подумала Дафна.

– Стражи не покушались на эйдос, потому что боялись Лигула, – предположил Меф.

Арей уставился в пол. Резко обозначился двойной подбородок.

– Допустим. Но почему его не тронул сам Лигул? Это мне и не нравится.

Меф неосторожно спросил:

– Может, пожалел?

– Поищи другое объяснение! – посоветовал мечник.

Глава 8
Фролок

Благородство и чистота души не окупаются. Тебе нужны доказательства? Пожалуйста. Чьи потомки населяют землю: Каина или Авеля?

«Книга Мрака»

Серая летняя ночь натянула на Москву покрывало. Пахло грозой и дождём. Ветер здесь, внизу, не ощущался, но вершины деревьев гнулись, точно их раскачивала, пытаясь прижать к земле, неведомая сила. Ветви тёрлись, скрипели.

По небу метались тучи. То в одну сторону, то в другую, точно никак не могли определиться, чего именно они хотят и в какое конкретно место опаздывают.

– Тучи похожи на растрёпанных клуш, за которыми гоняется коршун. Смотри: пускает из них перо! – сказала Ирка Багрову.

– А по мне так они больше смахивают на толстых дур, которые бегают по супермаркету с тележками и сгребают в них продукты, – сказал Матвей.

Гроза, которая никак не могла начаться, тревожила Ирку. Ей хотелось молний, хотелось дождя, однако ни того, ни другого пока не было. Лишь повисшая над лесом духота.

Багров шёл рядом, почти не поднимая головы, и только изредка, с явным раздражением, цеплял носками ботинок траву.

– Слушай, если ты приходишь ко мне, чтобы молчать, зачем вообще приходишь? – спросила Ирка.

Багров досадливо дёрнул плечом, будто кто-то невидимый назойливо положил на него руку.

– Мы уже два часа ходим по лесу, и за это время ты сказал от силы предложений восемь. Хочешь, я их повторю? – продолжала Ирка. Память у неё была цепкой как капкан.

Матвей мотнул головой. В сумерках, при лунном свете, лицо его казалось желтоватым.

– Хорошо. Не буду повторять. Тем более что смысловая ценность этих восьми предложений равна нулю. Все вместе они выражаются одним ёмким словом «привет!» – сказала Ирка назидательно.

Ей нравилось дразнить Багрова. Иметь рядом некромага и доставать его так же приятно, как быть хозяйкой большого пса и, дёргая его за уши, понимать, что тебя он никогда не укусит.

– С тобой невозможно общаться. У тебя комплекс патологической отличницы, – лениво отозвался Матвей. – Что тебе ни скажи, ты ответишь или «я знаю», или «вот как?»

– Вот как? – машинально спросила Ирка и покраснела, поняв, что он прав.

Багров усмехнулся. Белые влажные зубы сверкнули в темноте. Он явно издевался. Страдал и издевался над ней и над собой, как это умеют делать только некромаги. «С ним невозможно разговаривать! Он просто гад ползучий!» – решила Ирка.

Они снова шли и снова молчали. Багров продолжал пинать ни в чём не повинную траву. Луна продолжала светить. Ветер продолжал терзать тучи и раскачивать вершины. Дождя пока не было.

– Будем считать, что сегодня ты пришёл, чтобы поделиться со мной хорошим настроением. – Ирка сердито повернулась и пошла к «Приюту валькирий».

Антигон вперевалку ковылял следом, шагах в десяти, как старый дядюшка, которого послали сопровождать племянницу. Он устал, пыхтел. У него замёрзли ноги. Плавательные перепонки и ластообразные ступни – вещь полезная в воде, но бесполезная на суше. По сторонам Антигон не смотрел. Природа существовала для этого лентяя ровно насколько, насколько необходимо, чтобы нацепить зимой овечью жилетку, а летом, кроме булавы, взять с собой зонтик.

– Кикимор с зонтиком – нонсенс! Всё равно как леший с бензопилой! – говорила ему Ирка.

Зная, что взбучки всё равно не светит, Антигон отмалчивался, только сопел.

Багров и Ирка вышли на опушку, к автомобильной дороге, сразу за которой начинались дома. Валькирии на запястье сел комар. Антигон потянулся прихлопнуть, но Ирка не позволила.

– Не смей трогать женщину в положении! Это будущая мама комара-пискуна! – заявила она.

– Вы хотите сказать, что никогда не убиваете комаров, хозяйка? – озадачился кикимор.

– Бывает, что сгоряча прихлопну. Но чаще сдуваю или даю поесть! – заявила Ирка и, хотя испытывала неприятный зуд, дала комару насосаться. Под конец раздувшаяся до невозможности мамаша пискуна вытащила хоботок и тяжело полетела нести тяжёлую ношу родительства.

На краю дороги, брезгливо не замечая машин, сидел грязно-белый короткошёрстный кот.

Заметив Ирку и Багрова, кот лениво, точно делая одолжение, отправился к ним попрошайничать. Ногу Ирки он миновал, как недостойную вельможного внимания, а о ногу Багрова потёрся.

Ирка немного обиделась. Чем Багров лучше? Он же некромаг. Животные должны не доверять ему и бояться. Она присела, чтобы погладить кота. Кот зашипел и спрятался за ногу Багрова. Ирка порывисто встала.

– Ну и зачем? – спросила она с вызовом. – Настроил против меня бедное животное?

– Ничего подобного, – возмутился Матвей.

– А почему тогда он ко мне не идёт?

– Волчица ты, хозяйская мерзайка! – назидательно пропыхтел за спиной Антигон.

Ирка сердито оглянулась.

– А ты вообще не влезай! Ещё раз вякнешь – обниму.

Антигона передёрнуло. Угроза была серьёзной.

– Может, лучше бейсбольной битой? – спросил он с надеждой.

Ирка отмахнулась. С Антигоном ей давно было всё ясно.

– А меня нельзя обнять вместо него? – предложил Багров.

– Научись вначале говорить больше двадцати предложений за вечер, – сказала Ирка.

Она сунула руки в карманы и пошла вдоль дороги, собираясь нырнуть в лес. Матвей и Антигон шли чуть сзади, негромко переговариваясь. Ирка вскоре остыла, и ей стало завидно.

«Небось с Антигоном он говорит нормально! Интересно, о чём? А-а, обсуждают, какие продукты Багрову телепортировать из супермаркета! Уголовники несчастные!.. Намекнуть им, что ли, чтобы макароны «Макфа» захватили? Вкусно было!» – подумала Ирка.

Красная точка стремительно пронеслась вниз, перечеркнув силуэт спящего дома. Ударилась о землю, разлетелась искрами.

– Смотри: звезда падает! Загадывай желание! – крикнула Ирка.

– Это кто-то окурок из форточки выбросил, – сказал Багров.

Несмотря на её сопротивление, Матвей проводил Ирку до «Приюта валькирий».

– Боишься, что на меня могут напасть хулиганы? – доставала его Ирка.

– Я боюсь не за тебя, а за хулиганов. Ты сегодня не в духе, – отвечал Багров.

– Это ты не в духе, если тебе счастливые звёзды окурками кажутся! Так что можешь пожертвовать своё двадцатое предложение в пользу нищих! – отрезала Ирка.

Сказала и по его небрежной усмешке поняла, что уязвить Матвея ей не удалось. Больше всего Ирку злило, что она не может пробить броню его спокойствия. Она ощущала себя маленькой девочкой, которая колотит кулачком по рыцарским доспехам.

– Ты что, не понимаешь, что я не могу тебя любить? – в который раз решив объясниться начистоту, сказала Ирка.

– Мне этого не нужно. Ни в коем случае не вздумай влюбляться в меня слишком быстро! – серьёзно предупредил Багров.

– Что? – озадачилась и возмутилась Ирка.

– Женщина – настоящая женщина, истинная – пассивное начало. Она приз, она награда. Что это за приз, который сам бежит за спортсменом, чтобы ему навязчиво вручиться? Что это за лань, которая сама открывает пасть крокодилу и забирается туда по самые гланды? Нет, девушка ни в коем случае не должна влюбляться сама и особенно первая. Идеал – когда юноша любит девушку, а она одаривает его смиренным принятием его любви, – уверенно заявил Багров.

Ирка так озадачилась, что забыла считать предложения. Она лишь торопливо пыталась запомнить ход его мысли, чтобы поразмышлять на досуге.

– Тебя я не одарю! – буркнула она и подумала, что многие боятся настоящей любви – сильной, искренней, яркой.

Когда их так любят, они пугаются и предпочитают что-нибудь умеренно-тёплое, как бульончик для болящего. Любить самому проще, чем быть любимым. Сам ты любишь, когда тебе это удобно, помучаешься пять минут в день и все дела, а так тебя достают, дёргают, грузят эмоциями, когда ты к ним не готов. Неужели и Багров такой? Нет, едва ли. Видимо, для него достижение цели важнее самой цели. Он человек процесса, а не результата.

Любовь, как известно, проявляется в мелочах и на мелочах же прокалывается. Слишком абстрактная любовь без бытовых проявлений – демагогическая фикция, речевое упражнение для нравственных заик, не более. У Багрова же с мелочами было всё в порядке. Чего стоило одно его постоянное стремление накормить её, Ирку. Прямо без пяти минут паж Бэтлы с его патронташем из булочек и шоколадок.

У «Приюта валькирий» Ирка ждала от Багрова хотя бы формального поцелуя в щёку, чтобы обвинить его в озабоченности, в комплексах или в чём-нибудь таком в этом духе. У неё давно заготовлена прекрасная колючая фраза, которая должна была просто втоптать Багрова в пол.

Увы, фраза так и осталась в полной и безраздельной Иркиной собственности. Матвей сдержанно сказал «Спокойной ночи!» и растаял. Ирка поняла, что её раскусили, и обозлилась.

– Ненавижу некромагов! Сами гады, а глазки такие добрые-предобрые! – сказала она в пустоту.

Пустота поёжилась, дохнула ветерком, покачала ветвями кустарника, однако возражать не стала. Ей не хотелось связываться с раздражённой валькирией да ещё на ночь глядя.

Ирка стояла, сурово уставившись на звёзды, которые, как ёлочные игрушки, запутались в вершинах сосен. Ей хотелось собрать воедино и проанализировать все впечатления вечера. Решительно выбросить и изгнать всё лишнее, поняв наконец, зачем ей нужен Матвей и в каком статусе его воспринимать. В голове должен быть порядок. Хотя бы в голове, потому что на столе, в шкафу и других местах его точно нет.

Антигон нетерпеливо пыхтел рядом, переминался с ноги на ногу, изредка позволяя себе замечания, что ночью приличные люди спят, а не шляются.

– Мудрая мысля. Где-то прочитал или сам додумался? – спросила Ирка.

Она замёрзла и собралась вскарабкаться по канату в вагончик, когда услышала подозрительный шорох. Отделившись от столба, к ней из темноты шагнул незнакомый мужик – высокий, плечистый и грузный. Ирка мысленно приготовилась к бою. Мужик подошёл ещё на метр. Внезапно Ирка поняла, что испугавший её «мужик» – валькирия Таамаг, и нервно засмеялась.

– А, это вы, Таамаг! А я почему-то подумала… – начала она и, спохватившись, осеклась.

От валькирии каменного копья её робость не укрылась.

– Что подумала? – спросила она басом.

– Ничего… Просто испугалась, – сказала Ирка виновато.

Взгляд Таамаг был сфокусирован на Иркином подбородке, но время от времени зорко всплескивал выше. Точно солдат выглядывал из окопа и сразу прятался.

– Ты меня с кем-то перепутала? И кого же наша малышка ждала? – напирала валькирия каменного копья.

Ирка молчала, понимая, что не сможет объяснить, в чём дело. Порой ложь предпочтительнее правды. Едва ли Таамаг будет счастлива услышать, что её приняли за маньяка-культуриста.

Таамаг сверлила её взглядом.

– Не хочешь говорить? Ну-ну… – угрюмо сказала она и, косолапя, как медведь, обошла вокруг Ирки.

– Рядом с тобой тьма! Я чую её! Будь осторожна, одиночка! Мы тебя предупреждали! – прогудела Таамаг.

– Зачем вы пришли?.. – спросила Ирка.

Она знала, что в схватке с валькирией каменного копья у неё шансов нет, но не собиралась позволять унижать себя. Лучше погибнуть сразу, чем дать тиранить себя по кусочкам.

От столба отделился второй силуэт. Это был оруженосец Таамаг, такой же внушительный, как его властительница. В руке он держал щит. Учитывая, что сам оруженосец был в строгом костюме, да ещё с радионаушником, щит выглядел нелепо. Оруженосца это, правда, не смущало. Он скользнул по Ирке ничего не выражающим взглядом и застыл с каменным лицом.

Ирка готова была поставить своё копьё против банки со шпротами, что до знакомства с Таамаг парень работал в охране. Причём охранял, судя по солидному виду, не склад с лопатами.

– Мы на месте! Пока всё чисто! – вполголоса сказал охранник.

– Вас понял! – отозвался наушник. Ирке показалось, она узнала голос оруженосца Филомены.

Ирка представила, что вместо забавного ворчуна Антигона за ней день и ночь таскается мрачный дядька, бормочущий в наушник, и решила, что ей ещё сильно повезло.

– Не знаю, слышала ты или нет, но у Буслаева появился дарх. Пока он пуст, уничтожить его проще всего.

Таамаг подозрительно разглядывала Ирку, точно суровая мать, которая проверяет, не извалялось ли её чадо в грязи вопреки родительскому наставлению парить в небесах и ни к чему не прикасаться.

– А что станет с самим Мефом? – спросила Ирка и тотчас испугалась, что выдала себя, назвав Буслаева Мефом. Безопаснее было назвать его «наследник» или по фамилии.

– А что с ним станет? Он будущий повелитель мрака. Чего с ним церемониться? – отрезала Таамаг.

– У Мефа цел эйдос. Мы не имеем права трогать человека, который не определился. Свет запрещает делать это, – не согласилась Ирка.

Таамаг раздражённо перебросила оруженосцу своё копьё. Сделано это было так резко, что того спасла только профессиональная реакция. Он поймал древко в двух сантиметрах от переносицы. Ирка пригляделась, и ей почудилось, что великану уже один раз ломали нос. Он сросся, но немного в сторону.

– Свет слишком нежен. Его избаловали волшебные цветочки Эдема… Белые барашки, которые без опаски играют со львом. Наивные дураки! Рано или поздно инстинкты всё равно дадут себя знать. По мне так вырви льву зубы, отпили когти, а потом играйся, – сказала Таамаг.

– Ослушаться света? – спросила Ирка растерянно.

Даже допущение этой мысли казалось ей кощунственным.

Тёмные, почти мужские усы на верхней губе Таамаг дрогнули.

– Запомни и никогда не забывай, одиночка! Валькирии не свет. Валькирии – мусорщицы света. Мы расчищаем завалы, выгребаем грязь. Да, это неприятно, да, смердит, но мы на это идём, потому что это нужно свету. Свет может позволить себе ходить в белых перчатках только потому, что существуем мы.

«Слишком много связных слов для Таамаг. Тут ощущается влияние Филомены», – подумала Ирка. Лозунги и напыщенные слова действовали на неё мало. Наверное, поэтому она и была одиночкой.

– Троил запретил нам трогать Буслаева – мы его не тронем. Но мы вырвем у змеи её зуб. Отберём и уничтожим его дарх.

Таамаг сдвинула брови. Ирка заметила, что правая бровь у Таамаг гуще левой. Левую некогда обожгло огнём вместе со скулой, которая казалась мятой и красной, как кожица печёного яблока.

– А если не получится? Если дарх отберёт эйдос? – сказала Ирка, сердцем угадывая правду.

– Пусть так. Мы разобьём дарх, извлечём из осколков эйдос и оставим у себя. Пусть у мрака окажется властитель без дарха, эйдос которого хранится у нас, валькирий! – ответила Таамаг.

Поняв, что они предусмотрели и такую возможность, Ирка задумчиво уставилась на верхнюю пуговицу своей собеседницы. Пуговица была янтарная, безвкусная, с искусственной осой внутри. Ирка впервые видела валькирию каменного копья без доспехов, в «гражданской» одежде. Ирка испытала к ней человеческую симпатию. Интересно, кем Таамаг была до того, как стать валькирией? Ведь, по логике вещей, она тоже, как и сама Ирка, сменила некогда ту, кто бился с мраком до неё и пал в бою.

Ирке смутно виделась продавщица привокзального магазинчика, которая в свободное время занималась чем-нибудь не романтичнее метания ядра. Некрасивая, вспыльчивая, легко распускавшая руки, она утешалась лишь тогда, когда ей удавалось наорать в магазине на пьянчужку или бросить кость бездомной собаке.

Ирке подумалось, что в целом идея валькирий недурна. Разбить дарх, который доставляет Мефу непрерывные муки, вытащить из него эйдос Буслаева и оставить у себя. Валькирии сумеют отразить посягательства мрака вновь завладеть эйдосом. Лигул получает шах и мат, а Тартар остаётся без наследника. Возможно, Ирка даже сумеет устроить, что эйдос Мефа окажется на хранении лично у неё.

Ирка представила, как на её ладони золотится крошечная песчинка – душа Мефа, и улыбнулась, представив, как будет беречь её. Возможно, со временем она вернёт эйдос Мефу и скажет… хм… ну что-нибудь совсем простое, например: «На, возьми! Я ничего не хочу за это». Лишь одно смущало Ирку. Если всё так просто, то почему свет сам до этого не додумался?

– И что? Вы надумали разбить дарх Буслаева и пришли спросить моего совета? – спросила Ирка недоверчиво.

Таамаг расхохоталась с такой издёвкой, что мгновенно утратила кредит симпатии, полученный благодаря Иркиному воображению. Как известно, миром управляют люди, с равной лёгкостью применяющие кулак и пряник. Из этих двух стилей Таамаг освоила только стиль кулака. По бедности ей пока хватало.

– Совета? У тебя? Да кто ты такая? Я пришла передать приказ. Встреться с Буслаевым и убеди его отдать дарх по доброй воле.

– Сомневаюсь, что он согласится.

– Так устрой ему эту добрую волю! Прояви смекалку! Мозги есть? Вот и выполняй! – Таамаг хлопнула Ирку по плечу, вроде и не сильно, однако валькирии-одиночке почудилось, что ей сломали ключицу.

– А полегче нельзя? – спросила Ирка, морщась от боли.

– Можно! Так? – сразу согласилась Таамаг и ударила её по другому плечу. Ударила будто и легче, но костяшкой большого пальца, что оказалось в пять раз больнее.

«Садистка несчастная! Ей нравится это делать. Вот какую хозяйку нужно было Антигону!» – подумала Ирка, наблюдая, как Таамаг плотоядно ухмыляется.

Вслух же спросила:

– А почему именно я должна встречаться с Буслаевым? Что, двенадцати валькирий мало, чтобы отобрать у Мефодия дарх?

Таамаг сплюнула.

– Что ты несёшь, одиночка? Какие двенадцать валькирий? Я и одна заломала бы этого сопляка, но Фулона и Гелата опасаются, что он окажет сопротивление, – проговорилась она.

Стоило Ирке услышать это, как всё стало на свои места. «А! Так вот в чём дело! Фулона и Гелата знают, с кем имеют дело. Они догадываются, что Таамаг и Филомена без зазрения совести прикончат Буслаева, едва он потянется к мечу. А он к нему потянется», – подумала она.

– В общем, чего тут болтать? Дело ясное. Обработай Буслаева сама, или это сделают девочки, – сказала Таамаг.

«Девочки… ага…» – подумала Ирка и тотчас напросилась. Никогда нельзя думать о людях плохо. А о валькириях тем более.

Валькирия каменного копья ткнула Ирку в солнечное сплетение пальцем твёрдым, как наконечник копья, мимоходом зарядила Антигону коленом в печень, назвав его уродцем, и исчезла. Её последние слова были:

– Однажды ты уже провалила задание, одиночка. Не думай, что кто-то забыл. За тобой должок.

Оруженосец буркнул в микрофон: «Всё чисто! Отбываем!», сочувственно взглянул на Ирку и поспешил за своей госпожой. Ирка посмотрела на Антигона. Тот лежал на земле, держался за печень и всё никак не мог разогнуться.

– Какая женщина! Владеет же кто-то таким чудом! – прокашлял он в полном восторге.

Ирка уставилась на траву, примятую богатырскими ступнями Таамаг.

«Дураки бывают активные и пассивные. Остановимые и неостановимые. Контролируемые и неконтролируемые. Самая утомительная разновидность – это активный, неостановимый, неконтролируемый дурак», – вспомнилось Ирке.

Вот только вписывалась ли Таамаг в эту схему? Была ли она действительно грубой дурой или просто глубоко несчастной? Вопрос остался открытым.

Ирка уже забиралась по канату, когда ветер внезапно перестал раскачивать вершины. В странной, опустелой тишине отчётливо слышно стало, как первые тяжёлые капли забарабанили по крыше «Приюта». Вот он – долгожданный дождь!

* * *

Часом позже Ирка спала в гамаке. Дождь барабанил по крыше. Антигон примостился на лежанке в соседней комнате и, положив булаву на колени, охранял хозяйку. Несколько часов он крепился, изредка для бодрости давая себе затрещину, но под утро сон сморил и его. К тому времени дождь стих. Лишь запоздавшие капли виновато постукивали по крыше.

Тухломон, притаившийся у крайнего столба, перекосил гибкий рот в ухмылке. Лигул не ошибся, выбрав для этого поручения именно его. Комиссионер просчитал всё до мелочей. Охранный круг валькирии составляет около сотни метров. На этом расстоянии валькирия обязательно ощутит любое наделённое силой существо.

Ощутить-то ощутит, но как отреагирует? Комиссионер не вызвал у спящей Ирки особой тревоги и не разбудил её, а вот появление стража или одиночной мавки, безусловно, заставило бы её проснуться. Сейчас же присутствие комиссионера забивало слабую ауру мавки, как острые специи перекрывают вкус яда.

Вот что-то зашевелилось в углу под старыми тряпками… Медленно и неуклюже оттуда выползло существо, похожее на небольшого человека, слеплённого из выброшенных на берег дохлых медуз. Ростом оно было с пятилетнего ребёнка. Существо выглядело слабым, раскачивалось при ходьбе, оставляло на досках влажные, ничем не пахнущие следы. Изнутри грязный туман был прошит красными и фиолетовыми нитями сосудов. Лицо у существа отсутствовало – лишь впадины глаз и длинный, узкий, наискось прорезанный беззубый рот.

Это был лишённый сущности биовампир – голодный, измотанный, деградировавший. Он не помнил, как очутился здесь и где был до того. Его вело то, что заменяло ему ум – голод и плотское ощущение другого человека. Всё остальное было покрыто мутью забвенья. Память тоже нужно заслужить. Она требует энергии и сил. «Я Фролок. Меня зовут Фролок… я сын Римма… внук Хоакина», – это всё, что он знал.

Комиссионер донёс его до входа в «Приют», подсадил, позволив рыхлому телу просочиться в щель, и бросил. Фролок на миг растерялся, но ощутил добычу и запульсировал от нетерпения.

Подобравшись к Иркиному гамаку, Фролок первым делом быстро и бескровно укусил Ирку в сгиб руки. Валькирия рванулась, стала привставать, но вязкий холод уже растёкся по её крови. Она была в состоянии, близком к наркозу. Этот распространённый у вампиров приём назывался «не уходи никуда, малышка!».

Последним рывком Ирка опрокинула Фролока, отбросив мавку на метр. Фролок шлёпнулся со звуком свалившегося с верёвки мокрого полотенца. На эти несколько шагов до гамака и укус ушли почти все его силы. Если бы укус не вышел, валькирия убила бы мавку. Глупо было рассчитывать на снисхождение. Но вампир не боялся. Страх, как и память, требует сил.

Отдохнув, Фролок привстал и вновь подполз к гамаку. Гамак качнулся и, возвращаясь, толкнул вампира. Удар был слабым, но и его хватило. Фролок лежал на полу лицом вниз и думал, что, если не дотянётся до сонной артерии жертвы, – умрёт. Сил оставалось только на одну попытку. Теперь он действовал осмотрительнее. Следил за движениями раскачивающегося гамака и сумел ухватиться цепкими пальцами за верёвку. Подтянулся, воспользовался тем, что тело Ирки съехало чуть к краю, и присосался жадным беззубым ртом к пульсирующей жилке на её шее. Его беззубые челюсти в первую секунду слишком туго сдавили Ирке горло. Фролок заметил это и поправился. Глупо… очень глупо и неосторожно. Правило первое биовампира гласит: если хочешь тянуть силы долго – никогда не убивай. Мёртвый донор не даёт сил. Спокойнее, ещё спокойнее!

Фролок впитывал силу большими глотками. Впитывал так жадно, что перебрал, захмелел и, не удержавшись, свалился на пол. Он был ещё слаб. Слишком долго ему пришлось голодать. Фролок лежал на полу и слабо вздрагивал. Он вновь потерял счёт времени. Медлительное сонливое блаженство охватило его. Дряблое тело, похожее на сдувшийся шар, постепенно обретало упругость.

Всё же Фролок не удержался и вновь подполз к гамаку. Ещё хотя бы глоток. Он был так уверен, что парализующий укус ещё действует, что забыл снова укусить Ирку в сгиб руки. Валькирия, которая начала уже приходить в себя, громко вскрикнула, ощутив на шее беззубые слюнявые челюсти. Фролок понял, что допустил ошибку.

За стеной, где спал Антигон, послышался шум. Кикимор тревожно закашлялся, завозился, сел на сундуке. Фролок ощутил его беспокойство. Сейчас кикимор возьмёт булаву и придёт посмотреть, в чём дело.

Фролок встревожился. Он не хотел сражаться. Честные битвы не для него. Так было ещё при жизни. Выживают не сильные, выживают умные. Главное вовремя появиться и вовремя исчезнуть.

– Ты ничего не будешь помнить, валькирия! Ничего! Просто сон, просто кошмар! Мало ли что привидится в душной комнате под утро? – торопливо прошептал он на ухо Ирке, усилив свои слова не то укусом, не то коротким поцелуем в лимфатический узел под ухом.

Маленькая фигурка поспешно скользнула под тряпки, протиснулась в широкую щель между гнилыми досками и исчезла. Доски пола зашевелились. Это Фролок выбирался наружу. Он дополз до балки и повис, готовясь спрыгнуть. Руки его были слишком коротки. Фролок, сын Римма, внук Хоакина, болтался над пустотой. Насосавшаяся энергии мавка очень уязвима. Она может погибнуть, даже упав со стула. Голодной же мавке, напротив, нанести урон очень сложно. Сбросьте с балкона пустой пакет, пусть даже с двадцатого этажа – и вы не причините ему никакого вреда. Но наполните его водой и, встретившись с асфальтом, пакет непременно лопнет.

Фролок болтался и пищал, не решаясь подвергнуться неизвестности. К счастью для него, Тухломон терпеливо дожидался его. Комиссионер подхватил мавку за бока, как толстую жабу, бегло осмотрел её и, ухмыльнувшись, исчез вместе с ней.

* * *

Ирка проснулась разбитой. Никогда прежде с ней такого не случалось. Умываясь, валькирия взглянула в зеркало. Синие круги под глазами. На шее вытянутое малиновое пятно. Пришлось долго тереть его полотенцем, пока оно не исчезло.

Тренируясь в метании дротиков, она трижды подряд промазала не то что мимо центра – мимо самой мишени. В скверном настроении Ирка вернулась в «Приют» и позволила Антигону отпаивать себя кофе. Кикимор смутно ощущал себя виноватым и хлопотал, как деревенская бабуля, к которой приехал тощий и зелёный внук из города.

– Булочку возьмите, хозяйская мерзайка! Скверная, чёрствая, вонючая, с плесенью! – бубнил Антигон.

На его перевёрнутом языке это означало, что булка вкусная и более чем съедобная.

– А откуда она вообще взялась? – строго спросила Ирка.

Она ежедневно грызла Антигона за воровство продуктов. «Мы их от зла защищаем? Сами пить-кушать должны? Это такой налог на добро», – оправдывался кикимор.

Однако на этот раз слово «супермаркет» не прозвучало.

– Булки Матвей принёс, пока вы вчера – хи-хи! – лебедячей уточкой в Оке плавали. Первый раз вижу некромага, который о ком-то заботится, – заявил Антигон.

«Ну не смешно ли, что о моём быте пекутся одни мужики? Кикимор, некромаг… Надо хоть бутерброды самой иногда делать», – подумала Ирка. Она всё ещё ощущала себя слабой, словно выпитой. Захватив с собой кофе и булки, валькирия-одиночка отправилась в спальню, снова легла и взяла на колени ноутбук.

Пальцы привычно забегали по клавишам. Ирка печатала вслепую, лишь изредка в рассеянной задумчивости взглядывая на клавиатуру. То, что она писала, в чистом виде нельзя было назвать дневником. Это был некий текст без дат и даже без годовых делений, который произвольно продолжался в любом произвольном месте.

Записи Ирки (отрывки):

«Надо мне придумать себе абсолютные тезисы. Просто так.

Тезис первый: «Никому никого не жалко». Вывод: «Глупо жалеть себя – надо действовать».

Тезис второй: «Делать что-либо ради благодарности глупо. Добром надо жить и дышать, даже не осознавая, что то, что ты совершаешь, – добро. Только такое деятельное добро настоящее. Всё остальное – суррогат напоказ».

Тезис третий: «Ничего абсолютного нет. Всякие неприятности имеют жёсткие временные пределы. Глупо измерять время в месяцах и годах. Даже недели – это слишком круто. Надо в днях. Так проще терпеть. Мышечная боль после тренировки – два дня. Ссадина на локте – четыре. Депрессия – пять дней. Грипп – семь дней. Бессонница – сутки через трое. Любовь – сто дней, большая любовь – гм… ну, двести дней…»

Написав про двести дней, Ирка спохватилась, что не может выкинуть Мефа из головы гораздо дольше, и стёрла последнее предложение.

«Нет, лучше не в днях… Надо считать в минутах. Нудная лекция – сто минут. Обидел кого-то – через две тысчонки минут тебя простят. Любовь вдребезги – ещё десять тысяч минут страданий. Ну пятнадцать от силы… Можно даже таблицу составить. Чуть какое переживание – сразу подбежал к таблице и справился, сколько терпеть осталось.

Всё же интересно, почему я не могу забыть Буслаева. Нелогично. Может, это не любовь, а уязвлённое самолюбие? Досада? Недоумение, как это меня, такую хорошую и чудесную, такую… ну меня, меня!.. могли не оценить?

Интересно, почему я не могу полюбить Багрова, хотя он романтичнее Мефа втрое и заботливее раз в семь? Видимо, новая любовь не приходит просто так. К её приходу надо морально приготовиться. Чуток убраться в душе, замести мусор в углы. А так глупо ожидать, что ты шлёпаешь, скажем, на тренировку, а тут – бум! бац! – человек всей твоей жизни. Да ты его и не узнаешь, потому что, во-первых, он смотрит в сторону и думает про футбольный матч, а, во-вторых, лицо у него закрыто старым матрацем, который он тащит выбрасывать на помойку.

И вообще надо выкинуть из головы все эти мысли. Я валькирия-одиночка, а раз так, то любовь не для меня. Если рвать, то рвать совсем. Полумер не бывает. Не бывает полунадлома или полуболи».

Ирка встала, закрыла ноутбук и положила его на подоконник. Голова болела уже не так сильно. Молодые свежие силы постепенно приходили на смену той энергии, что вылакал жадный Фролок.

Глава 9
Флейты златокрылых

Идеал: человек, который всю жизнь вечером живёт радостным ожиданием завтрашнего дня, а, утром каждого следующего дня встаёт с твёрдым осознанием того, что этот день наступил.

«Книга Света»

В тот день на Чимоданова снизошло вдохновение. Оно отыскало его в объятиях Морфея, бесцеремонно отряхнуло от крошек сна и вручило кусок одноцветного скульптурного пластилина. Петруччо сел и послушно принялся лепить человечков.

Примерно через полчаса к нему без стука вошёл Меф и, не сказав даже «доброе утро!», направился к зеркалу. У самого Мефа в комнате зеркала не было.

– Решил собой полюбоваться? Тебя что, Вихрова покусала? – поинтересовался Петруччо.

Он сидел на полу и старательно дышал на вылепленного человечка, оживляя его.

– Нет. Мне кажется, у меня лицо меняется, – сказал Меф.

Чимоданов был единственный, кому он об этом сказал. Дафна немедленно забила бы тревогу, выдав больше внимания, чем он был способен переварить. Петруччо же настолько интересовался только сам собой, что помнить о других был органически не способен.

– Прыщи? – радостно спросил Чимоданов.

– Нет. Само выражение лица. Высокомерное. Резкое. Глаза запали.

– А-а-а. Я-то думал, нашего полку прибыло, – разочарованно протянул Чимоданов и вдруг ляпнул такое, глубину чего сам не осмыслил: – А про выражение чего ты удивляешься? Печать Каина. Бог шельму метит, – заявил он и снова принялся пыхтеть на пластилин.

Меф содрогнулся. Он слышал об этом и прежде и даже замечал, что у большинства их клиентов неприятные лица, но никогда не пытался систематизировать.

– Не оживляется никак! А, это же комиссионерский пластилин! Не надо было у мрака заказывать. Можно было и в худсалоне купить… – бубнил в эту минуту Чимоданов.

Обнаружив, что Меф продолжает жадно слушать, он сказал:

– В общем, как пьяниц беспроигрышно видно, так и всяких прочих. У всякого порока своё клеймо. Просто у одних лицо дольше сопротивляется, у других меньше.

И Чимоданов снова засопел на пластилин. Сегодня Петруччо был в кожаной жилетке без рукавов. Жилетка шла Чимоданову гораздо больше пёстрых свитеров. В ней он смахивал на цыгана. Руки у него тоже были цыганьи – тощие, без видимой мускулатуры, но жилистые и цепкие. Правый бицепс обвивала татуировка – ленточный китайский дракон.

– Да что ж это такое! Не хочешь оживать, собака такая! – ворчал Чимоданов.

Кусок пластилина, от которого Петруччо настойчиво требовал жизни, внезапно сам собой смялся, принял новую форму, выскользнул из рук Чимоданова, и на столе заплясал маленький глумливый комиссионерчик.

– Папаша! Папаша, эйдос дай! – пищал он, протягивая к Петруччо ручки.

Чимоданов кивнул, взял со стола словарь и с размаху опустил его на голову комиссионерчику. Под книгой что-то хлюпнуло.

– А те, что недвижимостью занимаются, эти как умные обезьянки. Взгляд у них такой – чик! рентген! – а потом снова сладенький! – продолжая прерванный разговор, сказал Чимоданов.

Меф невольно представил себе быстрое, умное, сладкое лицо…

– А ты наблюдательный! – сказал он.

Петруччо не стал прикидываться польщённым. Мания величия имеет кучу минусов и лишь один большой плюс. Тех, кто ею страдает, невозможно удивить.

– Я же и из глины много леплю, не только из этой дряни. У меня это профессиональное…

– Ты с детства лепишь? Давно начал? – спросил Меф.

Когда он познакомился с Чимодановым, тот уже достиг в лепке высокого уровня. Получается, начал раньше.

– Угу. Я был задумчивый ребёнок. Правда, задумчивость моя была слабоумного характера. Прихлопнуть кому-нибудь пальцы дверью, связать верёвкой, кинуть камнем. А потом мне как-то купили белую глину, не какой-нибудь там вонючий пластилин, ну я и подсел… – Петруччо ностальгически шмыгнул носом. – Ты, Буслаев, не страдай! У тебя есть, конечно, уже печать, но на начальной стадии. Жить пока можно. И вообще я завидую тебе белой завистью… Ну, может, с небольшими чёрными прожилками! – добавил он покровительственно.

– Почему завидуешь? – заинтересовался Меф.

– Ну ты как-никак наследник конторы, девчонка у тебя есть, и вообще ты на рожу симпатичный. А я вот моральный уродец, и, как ни крути, мне приходится тщательно эксплуатировать эту тему, – заявил он.

Меф взглянул на дарх. В его витых спиралях заблудился солнечный луч. Луч метался, бился о края, как загнанный, и вдруг исчез. Сожравший его дарх имел удовлетворённый вид.

* * *

Чимоданов враскачку вошёл в приёмную и с размаху плюхнулся в кресло. Улита оценивающе уставилась на него.

– И как ощущения? Ничего не чувствуешь? – ласково спросила она.

– Нет.

– И совесть не чешется? Когда садишься на червяков – извиняйся перед ними, пожалуйста. Им ведь обидно, хотя они и маленькие, – пояснила ведьма.

Чимоданов подскочил на метр и с ужасом уставился на свёрток. Сквозь газету проступала красная кашица.

– Что это?

– Корм для рыб, мотыль. Я завела себе золотую рыбку. Её зовут Федя.

Улита кивнула на свой новый стол, где между двух черепов-чернильниц стоял аквариум. В аквариуме, плохо понимая, куда она попала, плавала пучеглазая рыба.

– Это и есть Федя? – невинно спросила Вихрова. Только она умела маскировать ехидство так, что наружу не проглядывало его, ехидства, мохнатых ушей.

– Точно. Но я уверена, что это рыб мужского пола. Женский пол я на дух не переношу, даже в виде кильки в консервной банке, – заявила Улита, выразительно уставившись на Нату.

– Кто бы сомневался! Но вообще-то, когда девушка твоего плана заводит себе живность, пусть даже хомяка, это говорит о многом! – сказала Ната.

Улита щёлкнула ногтем по стеклу аквариума. Рыб Федя заметался, не понимая, откуда взялся звук.

– Ты хочешь сказать, что только пушистые Дафночки могут заводить себе котиков? – мрачно спросила ведьма.

– Заводить могут все. Но есть определённый тип девушек, у которых никогда не было ничего живого. Ни крыс, ни собак, ни попугайчиков, ни кактуса на окне. Они просто органически не способны ни за кем ухаживать. Так вот, когда такая девушка заводит себе рыбку Федю – это уже кое-что! Это обычно говорит о чудовищном одиночестве и жажде любви! – заявила Вихрова.

Улита посмотрела на неё долгим взглядом, таким проникновенно-прозрачным и отрешённым, что Нате стало не по себе. Она представила себе, как клинок входит в горло и выходит у позвоночника. «Сколько раз я клялась не дразнить её!» – сказала себе Ната, ощущая, как внутри у неё всё замерзает.

Дверь резиденции распахнулась. Мефодий набрал в грудь воздуха, чтобы разобраться с наглыми комиссионерами, но воздух так и остался у него в груди, не превратившись в слова…

В резиденцию ввалились Аида Плаховна и Арей. Плаховна, бодрая и оживлённая, сразу затопала к кабинету на своих стреуголенных старостью ножках. Сила, сродственная той, что тянет гусей осенью лететь на юг, а ночных бабочек биться в стекло фонаря, влекла Мамзелькину к бочонку.

– А если ей не дать медовухи? – спросил как-то практичный Чимоданов.

– Не дашь – она и так возьмёт. А то и притащится за тобой раньше времени. Заявит потом, что перепутала имя и четыре буквы в фамилии, – резонно ответил Меф.

Арей задержался у двери. Он пошатывался. На лбу запеклась кровь. Под мышкой мечник держал свёрток из толстой мешковины. Из свёртка выглядывали мундштуки двух флейт. Взять флейты светлых просто так, ничем не обмотав, Арей, как создание мрака, не смог бы.

Мефодий попытался загородить свёрток от Дафны, но опоздал. Она уже заметила его и в ужасе уставилась на флейты. Даф слишком хорошо поняла, что это означает. Арей поморщился. Однако теперь прятать флейты или натягивать на мундштуки мешковину было поздно.

– Надо было оставить снаружи, – проворчал он.

– Златокрылые вас выследили? – спросил Меф.

Арей покачал головой. Чтобы не упасть, он был вынужден опереться о дверной косяк.

– Встреча была случайной. Её никто не ожидал: ни я, ни они. Я так и не понял, кто атаковал первым. Эта пара златокрылых всем была хороша, но они подпустили меня ближе, чем следовало.

Даф слушала, дрожа. Арей ничего не замечал. Ему порой не хватало такта, когда он увлекался и начинал говорить о том единственном, что действительно его интересовало.

– На их месте я держал бы разрыв метров в шесть-восемь. Тогда второй успел бы завершить маголодию, пока я разбирался с первым. Но и без того им почти удалось меня прикончить. Если бы Аида не подобрала меня, я долго бы валялся, – сказал Арей.

Барон мрака предпочитал воспринимать жизнь просто. Златокрылые не успели завершить маголодий, поэтому он лишь ранен. Завершили бы – уже они понесли бы в Эдем его меч и дарх, тоже для надёжности обернув их чем-нибудь.

Внезапно Меф понял, что всегда смущало его в Арее и мешало попасть под влияние этого цельного характера. Порой глаза мечника застывали и подёргивались плёнкой, как у мёртвых кур. В них появлялся мутный, неподвижный блеск, какой бывает у убийц – нет, не убийц-психопатов, а спокойных деловитых убийц, вроде военных пулемётчиков или снайперов, для которых людей нет, а есть заградительная стрельба или мишени.

Арей убивал будто нехотя, по необходимости, но в то же время не без ленивого удовольствия, какое испытывает профессионал, когда ему удаётся недурно сделать свою работу.

Мечник опустился в кресло, из которого незадолго до этого вспорхнул Чимоданов. Во взгляде Улиты Петруччо прочитал, что, если он вякнет о мотыле, исчезнувшем из кресла пару минут назад, это будет последняя шутка клоуна.

Дверь скрипнула. Из кабинета начальника русского отдела, кокетливо прихрамывая, вышла Мамзелькина. В руках она цепко держала чашу с медовухой.

– Не против, Ареюшка, что я у тебя распоряжаюсь? – спросила она.

Начальник русского отдела что-то промычал, не открывая глаз.

Мамзелькина глотнула медовухи. Подержала во рту, посмаковала и проглотила. Желтоватые щёчки, покрытые сеточкой старческих жилок, раскраснелись. Аида Плаховна пришла в хорошее расположение духа.

– А ну, Буслаев, ходь сюды! Разговор есть! – приказала она.

Меф приблизился. Мамзелькина отвела его в угол и, небрежным взмахом руки выставив барьер против подслушивания, спросила:

– Лихо ты с яросом управился. Сам или помог кто?

Глазки старушки алчно сощурились. Меф молчал.

– Ну да хоть бы и помог. Всё равно лихо, – бойко затараторила Мамзелькина. – Не ожидал Лигул, хоть дархом и подстраховался. Приглядываются к тебе в Тартаре многие. Лигул-то не всем по нраву! Скупердяй он, бумажная душонка, в канцеляриях штаны просидел, всех паутиной оплёл. Рубакам-то и служакам старым, вроде Арея, плохо при нём стало. Эйдосы-то нынче ручейком текут, не речкой. Горбун это знает и зол на тебя… Жди беды!

Меф усмехнулся. Ждать беды от Лигула – не новость.

– Прасковью тут давеча видела. В Москве. Привет она тебе шлёт! – продолжала частить Мамзелькина.

Буслаев смутился.

– Как это? Она же не разговаривает?

– И-и, милый, что я немых мало носила? Важное-то глазами говорят. Язык, он так: по зубам потрепаться да остановку автобуса узнать.

– Не верю.

– Не веришь, так и не верь. За что купила, за то продаю. Заинтересовал ты её. Да только не гордись сильно: кого она в Тартаре видела? Выбор-то сам понимаешь: из двух ёлочек да из сосёнки! Ты, милый, Прасковье не верь. Не простая она. Лигул-то не за красивые глазки её взял.

– А зачем он её взял? – спросил Меф.

Аида Плаховна воздела лукавые глазки к потолку.

– Вот уж не знаю. Он мне не докладается.

Меф, научившийся разбираться во лжи, понял, что старуха что-то утаивает.

– Дарх-то как? Шейку до крови не натирает? – поинтересовалась Мамзелькина.

– Нет. Всё врекрасно, – сказал Меф, нарочитой оговоркой выдавая истину.

Аида Плаховна понимающе хмыкнула.

– И валькирии-одиночке не доверяй! Осторожен будь… Через неё, через Прасковью, да через Даф беда к тебе ползёт. Уж с какого боку, не знаю, да только чую, – пропела она.

Сухими пальцами Мамзелькина ущипнула Мефодия за щёку и, позванивая косой, засеменила к двери.

– Всё, голубки, пошла я. Двадцать минут уж на Земле никто не помирал. Лопухоиды, коли заметят, диссертации научные защищать будут. На озон да на витамины всё списывать. А что Мамзелькина у друзей гостила, ни одна собака не догадается.

Продолжая бубнить, Аида Плаховна взялась за ручку двери и исчезла. Если стражи телепортировали всегда с чёткой вспышкой, то Мамзелькина втягивалась внутрь и исчезала с шашлычным дымком. По характеру исчезновений она напоминала Дафне джиншу Гюльнару, которая давно сидела в кувшине. Однообразные шуточки про блондинок всех порядком достали.

По приёмной расплылся сладковатый, грустный запах кладбища. Казалось, старуха, исчезая, высосала из мира всю радость.

– Подчёркиваю: когда-нибудь у нас закончится медовуха. Тогда старуха перестанет прикидываться доброй и всех прикончит, – сказал Чимоданов.

– А другую медовуху раздобыть нельзя? – спросил Мошкин. – Или наложить на бочонок заклинание, чтобы он никогда не пустел?

– Магия, что ли? Стреляного воробья дихлофосом не траванёшь, – презрительно заявила Улита, и Евгеша почувствовал полную безнадёжность своего предложения.

В двери резиденции поскреблась тишина. Портрет Лигула оскалился лошадиными зубами. По портрету поползла неосторожная, томная от летней жары муха. Зубы щёлкнули. Муха исчезла.

– Чёрный юмор Аиды мне надоел! – решительно заявила Ната, подводя черту под недавним разговором.

Меф улыбнулся.

– Ты не знаешь, что такое настоящий чёрный юмор. Я тоже не знал, пока вчера сам не увидел. Мужик, продающий у метро памятники, высек на граните свой портрет. С датой рождения, со всеми делами, даже с чёрточкой. Стоит, лыбится. Мамзелькиной бы такой понравился.

– Ей вообще дураки нравятся. Только напрасно дураки думают, что им это сильно поможет, – цинично заявила Улита.

* * *

Арей с час просидел на кресле, закрыв глаза. Затем рывком встал и удалился в кабинет. Меф знал, что сегодня он будет отлёживаться. Золотые крылья стражей Арей унёс с собой, а флейты в мешковине остались на полу. Дафна подошла и горестно присела рядом, глядя на грустно сияющие мундштуки. Лицо у неё было бледным. Из него точно выпили весь румянец. Она смотрела на флейты и ей хотелось, с криком ворвавшись в кабинет Арея, броситься на него и расцарапать ему лицо.

Что он понимает, этот тупой барон мрака, для которого убийство – спорт! Первым нанёс удар, сорвал с шеи золотые крылья – вот и всё. Угрызений совести не больше, чем у пенсионера, который выиграл у приятеля партию в шашки. Разве он понимает, сколько раз заботливые, чуткие руки касались флейт! Сколько раз полные спокойной мудрости маголодии поднимались в прозрачное небо Эдема. Сколько эйдосов отвоёвано, сколько размазано липких и мерзких комиссионеров! И вот теперь флейты в мешковине, а их хозяев, которых она, Дафна, возможно, знала, больше нет.

Лишь стражи мрака с их извращённым сознанием могут думать, что флейты – оружие. Это их мечи годятся только для войны. Флейты же света прежде всего инструмент созидания и пробуждения. Боевые маголодии – это вторично. Они возникли лишь в последние тысячелетия, когда появилась необходимость защищаться от мрака.

Какое оправдание можно придумать Арею? То, что он несчастен? Но не потому ли Арей несчастен, что он слишком часто сам причинял страдание, и оно по неумолимому закону вечности вернулось к нему с лихвой?

Меф внимательно наблюдал за Дафной. Ему казалось, что она где-то далеко, не в резиденции мрака. Даф то бормотала что-то, то горестно раскачивалась, то слабо улыбалась, а под конец развернула мешковину и стала гладить флейты, точно они были живыми.

Поведение Даф не укрылось от остальных. Мошкин сочувственно вздохнул. Улита покачала головой. Ната прищурилась: «Тэк-с, вякать не будем, но на заметочку возьмём!»

Депресняк сидел у ног Дафны и, прижав единственное ухо, смотрел на флейты. С таким видом коты и собаки глядят на огонь. Он и пугает их, и притягивает. Сына адского кошака и райской кошечки раздирали противоречия.

Улита подошла к парадному портрету Лигула и мокрой губкой стала энергично вытирать с лица горбуна пыль. Лигул, начавший было приглядываться к Дафне, поспешно отвернулся. Губка – это, конечно, прекрасно, но только если от неё так не воняет прогорклым кухонным жиром. И откуда, интересно, ведьма её телепортировала?

– Буслаев! – сказала ведьма дежурным голосом. – Ничего личного, но советую начать шевелиться! Твоя девушка чуток потерялась и забыла, в какой очереди стоит.

Растерявшись, Меф подошёл к Дафне и мягко попытался взять флейты. Когда на неё упала тень, Даф вздрогнула, дёрнула флейты, и получилось, что вместо мешковины Мефодий схватился за мундштуки. Быстрым движением он отобрал флейты, оставив в руках у Даф одну мешковину, и тут только понял, что произошло.

Он держал флейты светлых голой рукой и не испытывал боли. Более того, его охватило странное чувство. Мефу казалось, что он стоит в осеннем, светлом и прозрачном лесу, а ветер, дующий откуда-то снизу, вдоль земли, закручивается вокруг его тела, и вместе с ветром закручиваются сотни жёлтых и красных листьев. Это было щекотное, тревожащее чувство, которое порой бывает, когда к радости примешивается лёгкая печаль. Сам не зная зачем, Меф поднёс мундштук флейты к губам. Он действовал не задумываясь. Просто ему захотелось исторгнуть из флейты хотя бы один звук.

Однако прежде чем он коснулся губами мундштука, другой флейтой он случайно задел цепь дарха. Дарх налился тяжестью и рванул его шею вниз с силой якоря. Выронив флейты, Меф упал на одно колено.

Быстро оглядевшись, он понял, что никто ничего не заметил. Всё произошло мгновенно. Улита продолжала тереть губкой физиономию Лигула, сладко повторяя: «Где ж ты, родимый, так засвинячился?» Ната разбиралась с Чимодановым, а Мошкин изучал стыки мраморных плит.

Одна Даф, кажется, поняла, что случилось. Она схватила Мефа за локоть.

– Ты вырвал у меня флейты златокрылых!

– Прости!

– Я не о том! Ты их коснулся!

– Твоей флейты я тоже касался, – сказал Меф.

Он не понимал пока значения происходящего.

– Моя флейта – другое. Я твой страж-хранитель. А сейчас ты коснулся их флейт! И тебе понравилось! Но тише! Здесь – больше ни слова! – прошептала Даф.

Её глаза лучились счастьем. В них Меф снова видел тот залитый солнцем лес.

Оставив, наконец, в покое портрет Лигула, Улита подобрала мешковиной обе упавшие флейты, тщательно их завернула и спрятала в стол.

– Прозрачно намекаю, что сегодня на работе никого не держу. Арею нужно отдохнуть! – заявила она. – Мошкин, не кажется ли тебе, что ты забыл о чём-то важном? Не навязчив ли ты? Не утомил ли меня своим присутствием?.. Вихрова! Ты-то у нас девушка умная, найдёшь, как себя развлечь!.. Чимоданов, где Зудука? Иди взорви чего-нибудь, не маячь!.. – принялась распоряжаться ведьма.

Меф ждал, пока и до них дойдёт очередь.

– Буслаев, чего ты тут топчешься? Иди стой на кулаках!.. Дафну возьми с собой! Пусть поработает подставкой для секундомера!.. Завтра утром жду всех на работе в восемь ноль-ноль. Если к десяти ни одна скотина, кроме меня, не притащится, всех сглажу насмерть. Кого не сглажу – прокляну. В общем, все кыш!.. Не мешайте шефу отдыхать, а его покинутой секретарше ронять слёзы в аквариум.

Однако настрадаться всласть Улите не удалось. С улицы раздался знакомый треск двигателя. Ведьма метнулась и настежь распахнула дверь. В пяти метрах от резиденции мрака на чихающем выхлопами мотоцикле сидел Эссиорх и нетерпеливо колупал пальцем краску на знаке: «Стоянка запрещена».

– Привет! – сказал он, улыбаясь.

Сложно сказать, почему он не слез с мотоцикла. Должно быть, скрутил подставку по привычке скручивать с байка всё, что не имело прямого отношения к разгону и торможению.

Улита рванулась было к нему, но взяла себя в руки.

– А, это ты?.. Ну, привет! Я тебя не ждала! – сказала она небрежно.

– Конечно, не ждала! Просто летела к дверям так, что сшибала людей как кегли. Оно и понятно: когда весишь, как танк – всё, что легче слона, за препятствие не засчитывается, – громко произнесла Ната.

Она знала, что в присутствии Эссиорха убивать её ведьма не станет. Вечером же и подавно не станет: Улита – дама вспыльчивая, но не злопамятная.

– Танковых людей не бывает! – укоризненно произнёс Эссиорх, ловко переводя разговор из опасной диетологической плоскости в философскую.

– Как это не бывает? Учите матчасть, дядя! – удивилась Вихрова.

– Не бывает. У танка куча уязвимых мест: днище, бензобак, гусеницы, смотровая щель, пушка и так далее. А у человека-танка уязвимых мест ещё больше. Он и грустит не реже других, и страдает, и минуты, когда хочется поджать лапки, у него бывают. Слабые они и беззащитные, эти танковые люди, – убеждённо сказал хранитель.

Ната фыркнула, на автомате обожгла Эссиорха огненным взглядом и удалилась, по привычке охмуряя прохожих мужского пола в возрастной нише от четырнадцати до восьмидесяти четырёх лет.

– Свадебные шарики пошли! Скатертью дорожка! – напутствовала её Улита, но тотчас, выбросив из головы Нату, запрыгнула на мотоциклетное седло позади Эссиорха.

К ним, негодующе шагая, уже спешил толстый гаишник. Мало того что Эссиорх остановился там, где остановка запрещена, но и мотоцикл у него был без глушителя и номерных знаков.

– Полицейский, подойдите сюда! Посмотрите на меня внятным и осознанным взглядом! Где тут у вас можно выпить чаю и вообще перекусить? – задорно крикнула ему Улита.

Мотоцикл рванулся и пропал в дымном облаке. Когда бензиновая завеса рассеялась, обнаружилось, что мотоцикла нет не только поблизости, но и на обозримом расстоянии. Изумлённый гаишник проглотил свисток. Хоть мотоциклы и не боятся пробок, ни один мотоцикл не может исчезнуть так быстро.

Напоследок Дафна успела обменяться взглядами с Эссиорхом и безошибочно поняла, что хранителю есть что сказать ей. Интересно, получилось у него что-нибудь? Хотя поручись за неё свет, дар бы уже вернулся и она испытала бы то счастливое, невыразимое удовольствие, которое ни с чем нельзя спутать.

– Как же я хочу летать! – сказала Дафна Депресняку. – Никто не может представить как. Очень-очень-очень хочу!

Глава 10
Лучше быть тормозом, чем газом

Сам он не торжествовал победы. Ибо удавшееся дело тотчас же влечёт за собой следующее; кто не хитростью добивается успеха, а честно зарабатывает его, тот даже не чувствует победы, а ещё меньше опьянения.

Генрих Манн. «Зрелые годы короля Генриха IV»

Эссиорх мало-помалу вновь привыкал к Москве. После прохлады райского сада пыльная июльская Москва казалась шумной и бестолковой. Он уже не верил, что мог сюда рваться, и усомнился в своём психическом здоровье.

Правда, здесь не летали катапультируемые гномы, а в кронах стриженых тополей не сидели снайперы-эльфы, однако и без них хватало назойливых звуков. Машины на забитых дорогах непрерывно гудели, точно за громадный руль засел единый коллективный психопат.

Ещё весной смутно ожидалось, что летом все разъедутся в отпуска и город хотя бы немного опустеет. Ничего подобного. Москва, казалось, наполнилась ещё больше, и людские массы тугими волнами перекатывались по её проспектам, улицам и площадям.

А тут ещё к Эссиорху явилась сердитая муза и постучала его крылатым костылём по голове. Эссиорх вспомнил, что уже сто лет ничего не рисовал, и ему стало неловко. Он купил холст и только-только установил его, как вдруг раздался звонок в дверь.

Эссиорх сделал неосторожное движение и опрокинул на ногу мольберт. Отступил на шаг и свалил выхлопную трубу, которая до этого момента благополучно удерживалась от падения недели две. Хромая, он добрался до двери и открыл.

На пороге стоял Корнелий – покрытый веснушками очкарик-курьер из Эдема. В правой руке он держал клетчатый чемодан, окончательно исчезнувший из магазинов в середине семидесятых годов двадцатого века и сохранившийся исключительно в медленно обновляемых запасниках Эдема. Эссиорх мысленно позавидовал стражам, которые в отличие от хранителей могли являться на землю в собственном обличии.

– Э-э… – сказал Эссиорх.

Ничего другого он произнести не успел. Корнелий отшвырнул чемодан, благополучно повисший в воздухе, и потряс ему руку. Его юное лицо выражало такую безграничную радость, что Эссиорх устыдился, что не обрадовался ему в первую минуту.

– Я отпросился у Троила связным в Нижний Мир! – выпалил Корнелий и замолчал, ожидая, когда Эссиорх упадёт в обморок от счастья.

К его огромному удивлению, хранитель устоял на ногах.

– Это было непросто, – буйно радовался Корнелий. – Пришлось три дня срывать всю почтовую переписку Эдема и потерять несколько абсолютно секретных писем. Троил был в бешенстве. Это была его переписка с Прозрачными Сферами.

Эссиорх насторожился.

– Могу себе представить, – сказал он.

Корнелий замотал головой так решительно, что едва не растерял все веснушки.

– Не можешь! Я и сам не мог, пока не увидел. Пару секунд мне казалось, что Троил меня прикончит. Натурально! Но он вовремя опомнился, и вот я здесь. Ты ведь счастлив, да? У такого старикана, как ты, наверняка иссякли идеи, как сражаться с мраком, а? Признайся!

Очки Корнелия блестели так маниакально, что Эссиорх воздержался от ответа.

– Сколько тебе земных лет? Лет тридцать? Какая жуть! Да ты развалина!.. – новый связной великодушно махнул рукой, прощая Эссиорху возраст его тела.

Хранителю захотелось поймать юнца за розовые ушки и раза четыре повернуть голову в одном направлении. Он едва убедил себя повременить и посмотреть, что будет дальше.

– Думаешь, я не понимаю тебя, старичок? Понимаю и сочувствую! Это в юности трясёт от страстей. Проблема возраста – прежде всего проблема отсутствия сильных желаний. Рано или поздно всякий с этим сталкивается. Ровным счётом ничего не хочется – только сидеть, смотреть на собственный пупок и медитировать. Для всякого мало-мальски хлопотного усилия приходится долго раскачивать себя кофе, сигарами, алкоголем ну и так далее… – в этом месте Корнелий подмигнул Эссиорху, мол, «знаем мы вас!».

«Интересно, он хоть знает, что такое «сигары», или так по учебнику и шпарит?» – устало подумал хранитель.

Тем временем указующий перст Корнелия взмыл к потолку. Эссиорх на всякий случай посмотрел на потолок, но ничего не увидел, кроме сидящей на нём мухи.

– И что ты предлагаешь в моём запущенном случае? – спросил он.

– Крепись, старичок! Знаешь, как заводят старый мотоцикл? С пинка. Вот и ты себя заводи с пинка. И ничего – всё прекрасно работает. Сила воли – единственный бензин для машинки по имени «человеческое тело». Нет её – некому дать тебе по затылку.

– Слушаюсь и повинуюсь! – сказал Эссиорх, мысленно прицеливаясь для подзатыльника.

К счастью для себя, юнец сменил тему. Он поправил очки и озабоченно огляделся.

– Где у вас тут стражи мрака, чтобы можно было разобраться с ними прямо сейчас? В первую очередь я намерен заняться Ареем. Он убил много наших. Его пора «закрыть».

Эссиорх поперхнулся.

– Так решил Троил?

– Что он понимает, твой Троил? Такой же дремучий, как ты, даже хуже!.. Так решил я!

– А-а-а, – с облегчением протянул Эссиорх. – Но вообще-то связной – это от слова «связь». Сражаться – дело златокрылых.

– Чушь! Никто быстрее меня в Эдеме не умеет выхватывать флейту. Златокрылым нужно шесть шагов, чтобы опередить стража мрака, мне же достаточно двух. Демонстрирую!

– Может, не стоит? – осторожно спросил Эссиорх, однако Корнелия было не остановить.

– Ещё как стоит! Представь, старик, ты тёмный страж. Подходишь ко мне весь такой вразвалочку… «Ну что, светлый, поговорим? Что ты мне сделаешь своей вонючей дудкой?» Ну повторяй, старик!

– Что ты мне сделаешь своей маленькой ничтожной дудочкой, мелкий приставала? – с удовольствием озвучил Эссиорх.

Круглые очки Корнелия полыхнули закатным солнцем. Он стремительно вскинул руку, в которой появилась флейта и… больше ничего не произошло. Эссиорх мрачно потёр лоб.

– Небольшая неполадка! А… вот в чём дело! Кажется, я зацепился мундштуком за какую-то дрянь, и он погнулся… – признал Корнелий после пятой безуспешной попытки добиться от флейты звука.

– Не дрянь, а лоб, – вежливо пояснил хранитель.

– Чего?

– Я говорю: какая-то дрянь, за которую ты зацепился флейтой, мой лоб, – уточнил Эссиорх.

Надо отдать юнцу должное, если он и смутился, то лишь на мгновение.

– Мне не стоило стоять ближе, чем в двух шагах! Но вообще-то я рад, что так получилось. Ты навёл меня на мысль, старик!.. Тебе зачтётся! – заявил Корнелий и похлопал Эссиорха по плечу.

Хранитель посмотрел на его руку, но Корнелий уже убрал её сам.

– А мысль вот какая! Арея можно не убивать, а взять живым! Оценил, а? Будет совсем круто доставить его в Эдем на суд!.. Смотри: подходишь к Арею, ошеломляешь его ударом флейты (ты ведь был ошеломлён, почти раздавлен, не так ли?), резким ударом ноги выбиваешь меч и… ой!

Эссиорх согнулся.

– Ещё раз попытаешься вскинуть свою тощую коленку, я оторву тебе ногу там, где она крепится к бедру, – прохрипел он.

Корнелий оскорблённо вспыхнул.

– Но-но, старик, не надо кипеть! Тебе не идёт! Не хочешь – не буду делиться с тобой мыслями!

– Да уж пожалуйста. Или мне придётся тебя связывать.

Корнелий небрежно кивнул, отодвинул Эссиорха и мимо него протиснулся в квартиру. Чемодан плыл за ним, цепляясь за углы.

– Ну и где моя комната? Надеюсь, там чисто. Ненавижу грязь, – заявил юнец.

– Твоя что? – не понял Эссиорх.

– Комната. Я остановлюсь у тебя, если ты не против.

– А если против? – спросил хранитель.

Корнелий наморщил лоб. Было заметно, что о такой возможности он не задумывался.

– Ты что, шутишь, да? Ну тогда тоже поживу, только недолго. Не напрягайся, старичок! – сказал он.

Эссиорх вздохнул. У стражей света, привыкших к временным масштабам Эдема, своё представление о «недолго». С другой стороны, если не присмотреть за парнем, его прикончат ещё до вечера.

– Тронешь мою зубную щётку или бритву – убью. В рисунках не рыться. Ничего не перекладывать. Запчасти для мотоцикла не цапать. Если где-то беспорядок – это у меня такой порядок. Усёк? – сказал он сурово.

– Да, Эссиорх. Не волнуйся! – снисходительно заверил его Корнелий и тотчас чемоданом опрокинул стеллаж со всем содержимым.

– Прости, старичок! – сказал он.

– Слушай, ты!.. – заорал Эссиорх.

– Да, слушаю… – немедленно отозвался Корнелий и захлопал глазами.

Увеличенные стёклами очков, его глаза казались жалобными, как у раненой лани. Новому связному это было хорошо известно. Когда было нужно, он использовал свою беспомощность, как кастет в подворотне.

Вот и сейчас, стоило Эссиорху заглянуть ему в глаза, как он сдался. Злиться на Корнелия было бессмысленно. Всё равно что кричать на большую собаку, которая поставила ему на грудь грязные лапы.

– Ты ляжешь на кровати, – проворчал он.

– Но она же твоя! Нет-нет-нет, не уговаривай! Я лягу на полу! На голом холодном полу! – благородно отказался Корнелий, что не помешало ему немедленно плюхнуться на кровать и туда же забросить чемодан.

– У меня есть ещё диван, – сказал Эссиорх и отправился поднимать стеллаж.

* * *

В ближайшие сутки ему предстояло узнать о Корнелии массу неожиданного. Например, что новый связной боится темноты. В Эдеме полного мрака нет никогда и нигде, даже ночью. Другое неприятное открытие было связано с тем, что Корнелий болтал не переставая. Не болтал он только, когда ржал, а ржал очень громко, топая ногами и стуча по стенам. Дважды к ним приходил сосед снизу, чтобы спросить, не нужна ли врачебная помощь. Причём второй раз он явился с топориком для разделки мяса.

– Знаешь кодировку т9 на телефоне? Которая сама угадывает слова? – лепетал Корнелий, ухитрившийся ещё в Эдеме ознакомиться с земными реалиями.

– Ну.

– Первый вариант слова «воля» знаешь какой? «Боль». Наша жизнь – одна сплошная боль.

– Я почему-то так сразу и подумал, – говорил Эссиорх, созерцая розовощёкого Корнелия, чья жизнь, вне всякого сомнения, была одной сплошной болью.

Ещё одно открытие – перед сном Корнелий два часа играл на флейте, причём не маголодии, а нечто невообразимое собственного сочинения. При этом у всех присутствующих в лице одного несчастного Эссиорха вымогалось непрерывное восхищение.

И, наконец, самая потрясающая новость: у Корнелия оказалась пижама с розовыми слониками. Из коротких брючин и рукавов торчали его непропорционально длинные худые конечности. Где-то в вышине поблёскивали очки. Корнелий не снимал их и ночью, чтобы смотреть цветные сны.

Эссиорх, когда увидел эту пижаму, едва не свалился со своего неудачливого дивана, пахнущего табаком и многократно пролитым на него супом из пакетиков. У дивана было только три ножки. Четвёртой блудной ножкой служил русско-греческий словарь тысяча девятьсот дремучего года издания. По всем признакам, до Эссиорха диван долго был прописан в общежитии МГУ.

– Слушай, – сказал Эссиорх. – По земному счёту тебе лет двадцать. В двадцать лет нельзя носить пижаму со слониками.

– А с кем можно? – немедленно осведомился Корнелий.

Эссиорх затруднился ответить. На другой же день он вообще перестал обращать на что-либо внимание.

– Я оторвал душ! Это ничего? – доносилось из ванной.

Ещё вчера Эссиорх подскочил бы, а сегодня уже привык и только скорбно смотрел на потолок.

– Ничего. Это третий шланг за год. И второй смеситель. Уверен, что существует мировой заговор производителей быстроломающихся товаров.

– Заговор? – восторженно переспросил Корнелий.

– Да. Чем чаще шланги рвутся, тем чаще покупаешь новые. Заводы работают, помойки тоже трудятся. Мировая экономика развивается.

Вместе с Корнелием Эссиорх таскался по городу. Корнелий забредал в самые скучные музеи, например, в музей свиноводства или пожарного дела, осматривал их от первого зала до последнего и неуклонно заявлял, что ему не понравилось. Эссиорх уже едва переставлял ноги.

Попутно Корнелий выискивал на улицах Москвы суккубов и комиссионеров и обстреливал их маголодиями с упорством охотника, который пытается восполнить отсутствие меткости пулемётной пальбой. Парочку суккубов ему случайно удалось подстрелить, однако комиссионеры явно глумились над ним, неожиданно выглядывая из канализационных решёток, водосточных труб и дамских сумочек.

– Ну и где этот жалкий Арей? Боится меня, прячется? – спрашивал Корнелий трижды в день.

Эссиорх отмалчивался.

«О небо! Зачем ты послало мне этого психа?» – думал он. Хранитель не мог найти даже пяти минут, чтобы увидеть Улиту. Не тащить же с собой в резиденцию мрака этого восторженного воителя, которого там сразу прикончат?

Самое ужасное, что Корнелий и не думал отдыхать. Если он и ложился спать, то лишь затем, чтобы надеть свою кошмарную пижаму и вскочить уже через час в зашкаливающе бодром настроении.

– Не мешай мне отдыхать! – рычал Эссиорх.

– Конечно-конечно, старичок! У тебя уже не те годы! – соглашался Корнелий.

Хранитель яростно сопел.

На третий день с утра вконец измотанный Эссиорх всё же попытался задремать на своём прокрустовом диванчике и тотчас понял, что его трясут.

– Чего тебе? – спросил он, не открывая глаз.

– Я забыл. У меня для тебя срочное послание от Троила! – сказал Корнелий.

Эссиорх рывком сел на диване, который воспользовался неосторожным движением, чтобы сложиться и катапультировать хранителя. Эссиорх схватил Корнелия за ногу и рывком сдёрнул его на пол.

– Какое послание? Давай его сюда!

Корнелий замотал головой.

– Ты не понял! Троил опасался, что меня могут перехватить. Это секретное устное послание. Слушать будешь?

– Валяй!

Корнелий выпрямился, уставился в потолок и внезапно произнёс глубоким голосом Троила:

«Эссиорх, я посылаю к тебе моего племянника. Присмотри за ним. Он неплохой парень, хотя малость без… Ну, в общем, тра-ля-ля-ля-ля…

– Троил так и передавал: «тра-ля-ля-ля-ля»? – уточнил Эссиорх.

Корнелий немного смутился.

– Это так, семейные разборки. Тебе будет неинтересно, старичок!.. Слушай дальше: «Нам стало известно, что мрак готовит что-то против Дафны. Подробности пока неизвестны, но береги её неусыпно. Не оставляй ни на минуту. Да пребудет с тобой свет».

– Всё? – спросил Эссиорх подозрительно спокойным голосом.

– Слово в слово! Ну за исключением семейного! – заверил его Корнелий.

Он внимательно посмотрел на хранителя и, внезапно пискнув, попытался отодвинуться, но не успел. Эссиорх сгрёб его за ворот, притянул к себе и щелчком сбил очки.

– И ты молчал два дня?

– Я забыл. Старичок, есть такое простое русское слово «забыл»!

– А ещё есть простое русское выражение «дать в рыло»! Сейчас твоя жизнь станет сплошной кодировкой т9, особенно когда тебе захочется посмотреть на свой нос в зеркало!

Корнелий попытался воспользоваться ланьими глазами, однако без очков у него не получилось добиться нужного градуса жалостливости.

– Ты на меня злишься, старичок? Мне правда ужасно жаль. Я такая шляпа, что самому противно! – покаянно сказал Корнелий.

Эссиорх уже не слушал. Оттолкнув Корнелия, он метнулся к дверям. Он нёсся и чувствовал, что опоздал.

…Где-то в закоулках бытия, в аппендиксе нереализованных его желаний, Тухломоша довольно улыбался проеденными зубками. В склизких тёплых помоях, заменявших ему душу, шевелился червячок тщеславия.

Выскочив на улицу, Эссиорх попытался нашарить сознание Дафны, чтобы немедленно переместиться к ней, но увы. Присутствие Даф он улавливал, причём не очень отдалённое, в пределах города, но где – разобраться не мог.

«И надо же было ей лишиться дара! Теперь я слышу её всё хуже и хуже!» – подумал он беспомощно.

Эссиорх попытался нашарить Мефа, но тут результат был совсем нулевым. Если Дафну он ощущал хотя бы смутно, то Меф шухерился и был хорошо экранирован.

– Страж мрака! Нахватался у них привычек! – пробурчал Эссиорх.

– Где страж мрака? Какой? – нетерпеливо спросил кто-то рядом.

Эссиорх повернул голову. Опять Корнелий! О, небо! Сумеет ли он когда-нибудь отвязаться от этого неудачника? Раньше Эссиорху казалось, что самый бестолковый и несерьёзный хранитель он сам, однако теперь у него появился сильнейший конкурент.

– Исчезни! – сказал он.

Корнелий понимающе кивнул.

– Когда человеку плохо, он кусает того, кто рядом. Даже если этот кто-то желает ему помочь. Выходит, долг настоящего друга – подойти и быть укушенным. Так и быть, грызи меня, и пусть тебе станет легче! Я иду на это! – жертвенно сказал он.

Эссиорх вздохнул.

– Хочешь, чтобы тебя не грызли – лечи склероз. Письма будешь терять на травке в Эдеме, где их не возьмёт никто чужой, – посоветовал он и закрыл глаза, соображая, что ему делать.

Отправиться в резиденцию мрака? Но вместе с ним наверняка увяжется Корнелий и попытается продемонстрировать Арею своё знаменитое выхватывание флейты с двух шагов. Чем это закончится для Корнелия, лучше не думать.

«Улита! Вот кто мне нужен! Надеюсь, она сейчас не на Большой Дмитровке!» – решил Эссиорх.

Улита знает всё и обо всех, не прилагая для этого никаких усилий. Если Улита не знает, где Дафна, то это не известно никому.

* * *

Резиденция мрака в Москве работает по раз и навсегда утверждённому графику. Среда – день неприёмный. Вздумай кто из суккубов или комиссионеров сунуть своё любопытное рыльце в среду, мигом загремит в Тартар. Они это знают и не лезут.

С людьми, желающими сдать в аренду эйдос, сложнее. Их мрак обязан принимать в любое время. Многие об этом знают и приходят поторговаться. Вот и сегодня с утра притащился всклокоченный гений с заклеенным бумажкой бритвенным порезом на щеке. Проект казался ему настолько гениальным, что он, не задерживаясь у Улиты, самонадеянно прорвался к Арею.

– Климат теплеет. Ледники тают. Так? – спросил он, не здороваясь.

– Ну, – кивнул Арей.

– Сушу затопит. Исчезнут пахотные земли. Голод будет. Так? – напирал гений.

– Примерно, – терпеливо согласился мечник.

– Начнутся войны, новое великое переселение народов. Сильные начнут давить слабых – непременно начнут. Человек, он по-другому не может, чтобы не давить. Самые шустрые кадры на горах усядутся и пулемёты выставят, чтобы никто лишний не залез. Ведь выставят пулемёты?

– Куда ж денутся – выставят и пулемёты. Может, и посерьёзнее что выставят, – снова согласился Арей.

Он склонил голову и, прищурившись, наблюдал за гением. Будь гений поумнее, он вспомнил бы крокодила, который, притворяясь бревном, высматривает добычу.

– Вот когда можно будет развернуться! Просто жизнь пообещать, хоть пять лишних минут жизни за эйдос. Когда вода к горлышку подойдёт, как миленькие будут эйдосы отдавать. Так? – гений с бритвенным порезом на щеке был в полном восторге.

На этот раз Арей поддакивать не стал.

– И это всё? – спросил он сухо.

– Всё! – сообщил гений, крайне довольный.

Он явно ожидал награды за усердие. И награда нашла героя.

– И с этим ты припёрся в среду? Прямо ко мне? – мягко уточнил Арей.

– Ну как же! Такой проект! – заклеенный бумажкой гений пылал.

– И эйдос свой за него отдашь?

– Готов служить мраку! – браво отрапортовал гений.

С ним всё было ясно.

– Умница, родной! Иди Лигула порадуй! – сказал Арей и щёлкнул пальцами.

Гений исчез. Чёрная воронка на полу быстро затянулась. Мечник задумчиво посмотрел на ладонь, на которой лежал эйдос. Эйдос был гнилой. Арей без сожаления сдул его на пол.

– Дафна! – крикнул он. – Открой в приёмной окно! Воняет.

Даф поспешила исполнить приказ. Испепелённый гений пах действительно скверно.

– Почему вы так с ним поступили? – удивилась Даф.

– Слишком наивен, – вздохнул Арей.

– А, по-моему, подлости выше крыши.

– Ты увлекаешься, светлая. Судишь по внешним проявлениям. Ты думаешь, человеческая подлость абсолютна?

– А разве нет?

– В том-то и дело. Подлость имеет форму, температуру, цвет, но главное в подлости всё же градус. Его всегда нужно просчитывать. У одного подлости едва хватит, чтобы оболгать друга. У другого – вытрясти мелочь из карманов у приятеля или незаметно позвонить по межгороду с чужого телефона. У третьего подлость имеет кучу оговорок. Удовлетворяя потребность гадить, он уверяет себя, будто гадит только врагам, и потому внушает себе, что у него куча врагов. Абсолютных чистокровных подлецов не так уж и много.

– Но ледники правда могут растаять. И войны начнутся. И новый передел мира. И крови прольётся куда больше, чем… – Даф осеклась, договорив уже про себя: «чем вы сами прольёте своей сабелькой».

Арей разгадал окончание фразы и ухмыльнулся.

– Мы ж не вампиры, чтобы кровь втупую проливать. В часы испытаний не только паникёров больше становится. Многие и к свету поворачивают её. Это всё равно что деревья в лесу раскачивать. Упадёт-то оно упадёт, да вот в какую сторону, не всегда угадаешь.

День был такой душный, что часам к двенадцати все спеклись, и Арей в порыве великодушия прогнал всех сотрудников из офиса. Улита направилась к бульварам. Позволив себе временно забыть, что худеет, Улита взяла пять порций мороженого и жестом фокусницы достала крупную купюру.

– У меня нет сдачи! – резко сказала продавщица.

Из-под фирменного фартука у неё выглядывала рубашка, из-под рубашки синяя майка, из-под той майки ещё одна майка – жёлтая. И не было гарантии, что та, последняя майка действительно последняя. Не исключено, что майки уходили в дурную бесконечность.

«Женщина-капуста», – определила Улита. Ещё она определила, что сдача есть, но продавщице лень её отсчитывать.

– Кто говорит о сдаче? Не помню, чтобы я когда-нибудь искала в словаре это пошлое слово. Оставьте себе всё! – сказала ведьма, продолжая протягивать деньги.

Рука у женщины-капусты дрогнула. Дождавшись, когда она потянется за купюрой, Улита легко подула ей на лоб. Затем спокойно спрятала купюру в карман, повернулась и пошла. Продавщица умиротворённо моргала, не делая попыток преследовать ведьму.

Размышляя, где ей сесть, Улита отыскала глазами пустую скамейку, вернее, относительно свободную, – пустых не было. На ней, закинув ногу на другую, сидел молодой байкер, рядом с которым обретался радостный шпендик в веснушках.

Улита не удивилась. Ведьмы не удивляются.

– Привет, Эссиорх! Ну и куда ты запропал? – спросила она.

– Опять твои проделки с деньгами! – с укором произнёс хранитель. – Ну скажи, тебе не стыдно?

Улита потупилась.

– Стыдно, но мы с этим чувством боремся… – призналась она.

– Я же просил тебя! И ты обещала! – строго напомнил Эссиорх.

– Ну в самый последний разик! Должна же твоя крошка кушать? А то похудею до невозможности и силой неукротимого духа уйду в вечность, – взмолилась ведьма.

Эссиорх сидел суровый, как статуя командора. Улита почувствовала, что не удалось убедить своего щепетильного приятеля. «Будет теперь пилить до вечера!» – подумала она и жалобно сказала:

– Ты же знаешь: фокус сработал потому, что я сумела вызвать у неё жадность. Я подцепила её за это чувство и вытянула, как рыбку из речки. Иначе дуй не дуй – ничего бы не вышло, кроме сквозняка.

– Ладно, проехали, – отмахнулся Эссиорх.

Улита посмотрела на пять порций мороженого, немного помучилась и разделила их. Четыре себе и одну Эссиорху. Для ведьмы это было ещё довольно честно.

– Смотри, у тебя на мороженом девочка нарисована с сачком для бабочек. Разрешаю тебе на неё глазеть. Ты рад? – сказала она.

Рядом кто-то хихикнул. Улита повернулась медленно, как танковая башня. Шпендик с веснушками с интересом прислушивался к разговору. Причём даже нагло этого не скрывал. Улита многозначительно уставилась на шпендика, всем своим видом намекая, что тому пора по делам.

– Эй ты, недоразумение природы! Вот тебе палочка от мороженого, представь, что это лошадка, и скачи на ней отсюда! – сказала ведьма грозно.

Однако малый с веснушками никуда не ускакал.

– Это Корнелий! – представил Эссиорх. – Корнелий, это Улита. Она служит мраку, но, как мне представляется, по роковому стечению обстоятельств.

Улита фыркнула, впрочем, скорее польщённо.

– Работать-то надо! Что-то я не слышала, чтобы свет проводил набор секретарш.

Шпендик хихикнул. Ведьма посмотрела на него чуть внимательнее. Только теперь она кое-что разглядела и умилилась.

– О! – сказала она. – Какие черепашки в нашем зоомагазине! Здравствуйте, молодой человек! Вы мне сразу понравились. Что это, думаю, тут за чучело сидит? Чужую болтовню слушает, а глазки такие умные-умные, добрые-добрые!

– Мне тоже приятно! – сказал Корнелий, опуская длинные и пушистые, как у девушки, ресницы. – Мы едва знакомы, но я уже сейчас могу сказать, что вы яркая женщина!

Улита расцвела, как кактус зимой. Она оценила слово «яркая». Если бы Корнелий сказал «красивая», она бы рассердилась, а вот «яркая»… Тут не поспоришь. Бедная ведьма не знала, что у света существуют комплименты для нейтрализации словесной агрессии, и это один из них. Зато Эссиорху это было известно, и он незаметно лягнул Корнелия.

– Ой!.. – пискнул Корнелий и тотчас поправился: – Это я от восхищения!

– Ого! Эссиорх, меня отбивают! Люди добрые, а-а! – радостно заорала Улита на весь бульвар. Она умела делать из своей любви массовые зрелища.

Эссиорх коснулся пальцами ушей. Он ненавидел громкие звуки, если их производил не его мотоцикл.

– Никто никого отбивать не будет. Ты можешь сосредоточиться? Нам нужно знать, где сейчас Даф! – сказал он.

– Что?

– Улита, мы пришли к тебе, потому что я не могу найти Даф! – пояснил Эссиорх.

Лучше бы хранитель прикусил себе язык. Это была самая неудачная фраза, которую он произнёс за минувший год. Улита вскочила. С колен посыпалось мороженое.

– Так ты пришёл не потому, что соскучился, рожа ты поганая, а потому, что тебе нужна твоя Дафочка, а сам ты её найти не можешь? – спросила она громовым голосом.

Со стены ближайшего дома сорвался мойщик окон и повис на страховке.

– Улита, не надо сцен! Я тебя люблю, но только не сейчас. – («Что я несу?» – страдальчески подумал Эссиорх, заглядывая в глаза ведьмы.) – Ты знаешь, куда пошла Дафна?

– Я-то знаю! И ещё я знаю кое-что про тебя! – ведьма покраснела, как раскалённая медная труба. – Ты жалкий, ничтожный, ничего не понимающий, ничего не стоящий лузер!

– Улита, сосредоточься!.. Я задал тебе вопрос!

– Чего ты орёшь! На кого ты орёшь, ты? Можешь успокоиться, ты? Купи ты себе валерьянки, ты! – заорала Улита, хотя единственной, кого следовало успокаивать, была она сама.

Над Тверской с глухим звуком лопнул светофор. Сухой листвой, бумажками, сором на бульвар стали скатываться любопытные комиссионеры. Ситуацию разрулил всё тот же Корнелий. Он встал и нежно, трепетно коснулся руки взбешённой ведьмы. Похоже, Эссиорх ошибался, считая, что этот недотёпа умеет только терять письма.

– Вы единственная женщина, которой идёт быть разгневанной! – сказал Корнелий, подпуская в глаза ланьих слёз.

Его очки блестели так честно, так восторженно, что Улита озадачилась.

– Врёшь ты всё, шпендик! – сказала она грубо, но уже заметно смягчаясь.

– Обычные женщины в гневе смешны. Они пищат, царапаются, толкаются слабыми ручками, производят всхлипывающие звуки. А тут такая стать, такое величие! Просто царица! Я впечатлён!

«Ах ты, манипулятор!» – подумал Эссиорх с восторгом.

– Я ещё не так могу! – сказала Улита. – Если этот тип меня доведёт, я так заору, что…

– Не сомневаюсь. Меня, кстати, всегда удивляло, почему некоторые люди, с другими вроде спокойные, тихие, совсем не психи, когда встречаются, начинают вдруг орать друг на друга? Сразу, с ходу, с пеной у рта, безо всякого повода. Зачем? Какой смысл? – спросил Корнелий.

– Чувствуют, что этим всё закончится, и экономят время, – пояснила Улита.

Пока она говорила, Корнелий вгляделся во что-то за её спиной и вновь пустил в ход свои убийственные ресницы.

– Ой, а кто это к нам идёт? Это не Дафна? – охнул он.

Улита даже оборачиваться не стала.

– Не-а, откуда? – сказала она. – Дафна с Мефом обедают. На Рождественском бульваре подвальчик есть под синим козырьком. Там его дядя днём подрабатывает.

Если хочешь что-то узнать от женщины, спроси её о чём-нибудь другом. Эссиорх исчез без вспышки, а следом за ним с секундным интервалом исчез и Корнелий. Улита некоторое время озабоченно разглядывала опустевшую скамейку. Затем наклонилась, чтобы поднять мороженое, и обнаружила, что вокруг собралась толпа.

– А вы чего уставились? – обратилась она к прохожим. – Театральное представление с исчезновением в финале закончено! А ну все быстро скинулись по пять рублей!

Подвальчик с синим козырьком Эссиорх и Корнелий отыскали почти сразу. Это оказался типичный молодёжный клуб-бункер – прокуренный, со сводчатыми потолками бывшего бомбоубежища, толстенными стальными дверями, оставленными «как есть» и гудящими трубами внутренней вентиляции.

Одного только не было в клубе. Одного, но самого главного. Мефодий и Дафна там, увы, не появлялись. Эссиорх и Корнелий проторчали в подвальчике добрых полчаса. Корнелий успел познакомиться с официанткой и взять у неё телефончик, который самым тщательным образом занёс в записную книжку. Книжку он купил в музее пожарного дела. На обложке был усатый прапорщик в каске, глядевший так сурово, что просто физически страшно было вызывать 01.

Глава 11
Звонок среди ночи

Каждый человек рано или поздно вынужден перешагнуть через разочарование, когда всё кажется лишённым смысла. Если не сможет или не захочет перешагнуть – человека не будет.

«Книга Света»

Ночью у Мефа зазвонил мобильник. Не открывая глаз, он нашарил его на стуле и потянул к себе, запутавшись в проводе зарядника. Мобильник он держал в основном для успокоения Зозо. Смешно, конечно, называть родную маму Зозо, но Меф относился к ней скорее как к старшей сестре. Воспринимать Зозо в банальном комплекте обыденной мамы («помой голову – я погладила тебе рубашку – обед остынет – приходи домой не поздно») было физически невозможно.

Со второй попытки Меф попал на правильную кнопку, и тотчас в трубку вклинился зашкаливающе бодрый голос.

– Добрый вечер, это Ромасюсик! Ах, узнали, что вы говорите, право, мне так неловко… Отнимаю ваше драгоценное… Нет-нет, не убеждайте меня, я знаю, что у вас каждая минута расписана… Я знаю, что вы от меня устали, но я так люблю вас!

Меф с трудом сфокусировал взгляд на часах и понял, что говорить «добрый вечер!» со стороны Ромасюсика было, прямо скажем, оптимистично.

– Ромасюсик, я тоже вас люблю! Но не в половине четвёртого утра. В половине четвёртого я вас ненавижу! – сказал Меф, с трудом подстраиваясь под манеру Ромасюсика говорить.

Ромасюсик даже не заметил, что его передразнивают. Он был выше мелочей.

– Мы сняли квартиру на «Речном вокзале». Двушку! Огромные окна, огромная кухня! Восхитительный вид на соседние дома! Фантастично! Я долго торговался. Если бы они не уступили, я вызвал бы мальчиков Лигула. В Канцелярии нам дали с собой всего сто тысяч. Мы должны экономить!

«Ты ещё и скряга!» – подумал Меф.

– Как же вы торговались, Ромасюсик? – спросил он, получая некоторое удовольствие от этого «вы».

– Праша натянула на меня морок! Абсолютно никто не подозревает, что я из шоколада. Только многие облизываются, знаете ли, как-то подозрительно! – с удивлением сообщил Ромасюсик.

– Праша?

– Так я её называю. Прасковья как-то тяжеловесно. Кстати, она уже устроила в квартире пожар и потоп, но так как они произошли одновременно, почти ничего не пострадало… – щебетал Ромасюсик.

– Как же вы её до пожара довели, Ромасюсик? – спросил Меф, зевая.

– О, она ужасно вспыльчива! Крайне вспыльчива! Я понял, что с ней главное не спорить. И ничему не удивляться. Даже если происходит что-то из ряда вон выходящее.

– А что, происходит что-то из ряда вон выходящее?

Ромасюсик замялся. Видно, ощутил, что сболтнул лишнее. Да нет, ничего особенного не происходит. Прасковья часто куда-то пропадает, а он, Ромасюсик, остаётся один. Но это совсем неплохо. У него масса свободного времени.

– Нет, вы не подумайте, Мефодий, – поспешно заговорил он. – Когда ей говоришь «нет», она относится к этому нормально. Совершенно нормально. Но через некоторое время что-то обязательно взрывается, или загорается, или замерзает. Так что лучше, конечно, говорить «да».

– Она же не разговаривает. Как можно догадаться, чего она хочет? – не понял Меф.

– По глазам. Она смотрит на тебя, и сразу всё становится ясно. Как по книге читаешь! Я буквально в шоке…

Меф улёгся ухом на мобильник и закрыл глаза. Ромасюсик мог щебетать до бесконечности.

– Помните, ваша секретарша хотела отъесть у меня ухо? – спросил он.

Меф заверил, что это самое яркое воспоминание его жизни, не считая момента рождения, который он плохо запомнил. Ромасюсик опять оказался выше иронии.

– Оказалось, бояться нечего. Можно отъедать у меня уши, пальцы, даже голову – всё прекрасно вырастает… Брутально, да?

– Невероятно брутально. Прямо-таки каннибально, – согласился Меф, размышляя, не является ли Ромасюсик экспериментальным образцом съедобного комиссионера. Разновидность для гурманов, почему бы и нет?

– Да, забыл спросить. Эта девушка, Дафна, действительно страж света? – спросил Ромасюсик.

– Действительно, – подтвердил Меф.

– Что, реальный страж? А крылья и флейта у неё есть?

– Есть.

– В прошлый раз я не видел у неё на шее крыльев.

– Возможно, они были в её комнате, – сказал Меф, прикидывая, как можно вежливо заставить Ромасюсика заткнуться.

– Фантастично! – проблеял Ромасюсик и, потрепавшись ещё минут пять, наконец попрощался.

Напоследок Мефодий ещё раз услышал, как его любят и как он, Ромасюсик, недостоин счастья знакомства с самим Буслаевым.

Меф отключил мобильник, сожалея, что не сделал этого с вечера. Интересно, откуда Ромасюсик знает его номер? Хотя разве для мрака это может быть секретом, даже если это мрак невысокого полёта?

Меф был уверен, что заснёт, но ему не спалось. Он стал думать о Даф, о её бронзовых крыльях, о флейте. Он вдруг понял, что не может забыть странное ощущение, которое испытал, когда коснулся флейт златокрылых.

«Чувствуешь такую безграничность, что жить хочется. И радость спокойная, ровная, без задвигов, без провалов в уныние», – думал он, озабоченно трогая языком скол зуба. Это стало почти привычкой. Особенно когда он о чём-то размышлял или писал. Языком он выучил малейшую шероховатость отколотой эмали.

– А если я восстановлю зуб? Есть же куча всякой магии. Почему бы мне этого не сделать? – поинтересовался он как-то у Арея.

– По той же причине, по которой Лигул до сих пор горбун, а Мамзелькина не модельная блондинка. Да и я, прямо скажем, не красавец, – ответил мечник, имевший привычку потешаться над шрамом, рассекавшим его лицо.

– И что же это за причина?

– Истинное зрение. Представь: ты смотришь на красавицу и видишь, что на самом деле это столетняя ведьма, а то и суккуб. Жалкое зрелище!

– Что, лучше иметь горб?

– Горб иметь дальновиднее. Тогда хотя бы потешаются над горбом, а не над тобой, – резонно сказал Арей.

За окном занимался рассвет. Меф вспомнил, что сегодня они с Даф договорились встретиться с Эдей.

* * *

Утро выдалось спокойным. Даже дарх мучил Мефодия меньше, чем обычно. Казалось, он уже утолил голод и теперь сонно поблёскивал у хозяина на шее.

Когда Арей отпустил их, Мефодий с Дафной честно отправились к Рождественскому бульвару. Некоторое время за ними тащился Мошкин. Как это обычно бывало, когда он оказывался с приятными ему людьми, Евгешу донимали неразрешимые вопросы.

– Знаете, что мне подумалось? А я ведь людоед, – рассуждал он.

– В каком смысле?

– В буквальном. Ну я ногти свои грызу и пальцы. Значит, я ем человеческое мясо.

– Тогда мы оба с тобой людоеды, – признался Меф, и они скрепили это открытие рукопожатием.

Вскоре Евгеша попрощался и нырнул в метро.

– У него собака болеет. Резали её уже два раза в ветеринарке, а теперь и резать нельзя. А Арея он просить не хочет. Мрак задаром не помогает. Ни Мошкину от такого исцеления лучше не будет, ни его собаке, – глядя ему вслед, сказала Дафна.

– Откуда ты знаешь про собаку? Мне он не говорил.

Меф ощутил лёгкую ревность. Он считал, что у Евгеши от него тайн нет.

– А мне сказал. Если бы у меня остался мой дар, может, я и смогла бы чего сделать, а так…

Меф кивнул.

– Скрытный он.

– Он гордый, – сказала Дафна. – Робкие люди почти всегда гордые. Только у них особая гордость, жертвенная.

Меф вспомнил Мошкина. Смешного, задумчивого, увлекающегося Мошкина. А ведь, пожалуй, да. Евгеша вежлив, деликатен, он готов простить и стерпеть любую неумную шутку, но при этом всегда оберегает свою суть, своё внутреннее пространство.

Депресняк, голой шкуркой лисы свисавший у Дафны с плеча, внезапно вскинул морду и хлестнул хвостом с зазубриной. По его хвосту и спине прокатывались волны, гасившиеся где-то у лопаток.

– Он психует! – обеспокоенно сказала Даф.

Буслаев посмотрел на кота.

– Удивила слона ушами. Он вечно психует. Небось увидел где-то собаккёра и вспомнил, что сутки не драмшись. Эдак целый день проживёшь – ни одного шрама не получишь!

– Нет. Тут что-то другое. Когда он хочет драться, он дерётся. Мой котик не из тех, кто из драки делает событие, – возразила Дафна, с тревогой разглядывая Депресняка.

Мало-помалу кот успокоился. Хвост уже не вздрагивал, лишь лопатки сохранили недовольный изгиб.

– Слушай, – вдруг сказала Дафна. Она говорила быстро, немного сбивчиво, проглатывая слова. – Я всё не могу выбросить из головы тех златокрылых, которых убил Арей. Я не могу к нему по-старому относиться после этого случая. Смотрю на него и думаю: а вот он их убил. Не кто-нибудь другой. Он. И простить не могу.

– У Арея не было выбора. Они атаковали его маголодиями, – вступился Меф.

Дафна посмотрела на него так, будто удар мечом нанёс не Арей, а он, Буслаев.

– А если бы выбор был? Думаешь, Арей не убил бы?

– Скорее всего, да, – невесело согласился Меф.

– И тебе это нравится? Ты всё ещё хочешь быть учеником серийного убийцы?

Мефу был неприятен этот разговор.

– Серийный убийца – это другое. Это тот, кто, убивая, получает удовольствие, – сказал он.

– Ага. Значит, если удовольствия нет, то убийца уже не убийца? А если, допустим, кто-то работает забойщиком на мясокомбинате и убивает коров током. Тысячи коров. Он не серийный убийца?

– У него такая работа. Не факт, что он её любит. Но кто-то же должен её делать, раз люди едят мясо и строят мясокомбинаты. Не ждать же, пока корова сама застрелится, предварительно написав в завещании: «Прошу пустить меня на котлеты», – попытался найти оправдание Меф.

– Чушь! Мы говорим не о людях вообще, а о конкретном человеке. Он же зачем-то выбрал для себя эту работу. Именно ЭТУ, хотя существовали сотни других. Мог бы стать таксистом или штукатуром. Получал бы примерно те же деньги. Нет, если человек соглашается работать тюремщиком, или забойщиком скота, или палачом – значит, с ним что-то неладно.

– Ты сбилась с темы. Мы говорили об Арее, – напомнил Буслаев.

– Я больше не желаю о нём говорить. Я хочу забрать флейты, что он взял у златокрылых. Ты достанешь их для меня? – Дафна умоляюще посмотрела на Мефодия.

– А если Арей спросит, где флейты? По правилам, все трофеи должны отправляться в Тартар, – засомневался Меф.

– Ты отлично знаешь, что Арей никогда ничего не отправляет в Тартар, кроме эйдосов. У него с Лигулом не те отношения. Достань флейты, пожалуйста! – сказала Дафна.

– Я подумаю, – пообещал Мефодий.

Себе он обещал, что будет думать очень долго. Дафна плохо представляет, насколько сильно может рассвирепеть Арей, если встанет не с той ноги и обнаружит пропажу.

– Меф! – окликнула Дафна совсем тихо.

Меф заглянул ей в глаза и понял, что это тот случай, когда невозможно сказать «нет», разом не перечеркнув всего.

– Хорошо. Когда ты хочешь, чтобы я это сделал? – сказал он.

– Прямо сейчас!

– Нас ждёт Эдя.

– Подождёт пятнадцать минут. Он у себя на работе.

Мефодий решился.

– Жди меня здесь. Если Арей заметит, я… в общем, это моя забота. Что-нибудь придумаю, – сказал он и быстро зашагал к резиденции.

Дафна осталась одна. Она стояла рядом со щитовым забором, которым был обнесён ремонтирующийся дом. Это был обычный доходный дом последней трети XIX века, построенный одним инженером-железнодорожником, о котором история ничего не сохранила, кроме его шведской фамилии. Хотя для забывчивой тётушки-истории и это немало.

– А! Тётя, помогите! Я зацепился! – вдруг услышала она.

Дафне почудилось, что в окне третьего этажа мелькнуло напуганное детское лицо. Даф, как светлый страж, не могла пройти мимо. В Эдеме любят повторять, что дети – цветы жизни и фрукты счастья. О том, что эти маленькие пройдохи в десять минут достанут кого угодно, почему-то деликатно не упоминается. Видимо, предполагают, что до этой истины каждый добредёт сам и нет необходимости раньше времени сдувать с пончика сахарную пудру.

– Что с тобой случилось? – крикнула Даф.

– Не могу спуститься! – жалобно отозвался мальчуган.

– Стой на месте! Уже иду! – пообещала Даф и рассмеялась, подумав, что, если парень зацепился, он и так никуда не денется.

Она огляделась. Мефодия ещё не было видно. Ничего, она успеет вернуться, пока он будет добираться до резиденции и обратно. Даф подлезла под забор и в одну минуту взлетела вверх по лестнице. Даже ободранный, с вырванными окнами, старинный дом был заведомо лучше того, чем он вскоре станет. Скучные пластиковые панели, гипсокартонные извращения, многоуровневый свет. Деловая и вместе с тем увечная обстановка дорогого офиса. Второй этаж, третий… Ага, здесь! Даф остановилась на площадке, соображая, куда идти дальше.

Депресняк спрыгнул с плеча Дафны и зашипел. Будь на его спине хотя бы клочок шерсти, он наверняка встал бы дыбом.

– Чего ты? – нервно спросила Даф.

Внезапно за её спиной послышался смех. Дафна резко повернулась, но никого не увидела. Вскинула голову. Ей почудилось, что с балки ей на лицо упало мокрое полотенце. И это всё, что она запомнила. Мгновенный и быстрый укус в шею распространил по телу холод и погрузил Дафну в состояние беспамятства.

Фролок сидел у Даф на груди и, наклонившись, касался её шеи пустыми челюстями. Крови он не любил. Даже не переносил её вида. Кровь – дурной тон. Пусть трансильванские вампиры хлебают эту гемоглобиновую взвесь. Они, мавки, выпивают из человека его суть, его свежие силы, его помыслы, оставляя его, внешне здорового, отравленным, депрессивным, с пустыми глазами.

Фролок ощущал свою силу и намеренно тянул, откладывал сладкий миг. Теперь это был не тот Фролок, сын Римма, внук Хоакина, которого Тухломону приходилось тащить по Лосиному Острову на собственных плечах, дряблого и полудохлого. Силы валькирии, которых ему довелось хлебнуть, сделали мавку упитанной и наглой.

Фролок настолько был занят Дафной, что не понял, откуда на него метнулся кот. Он даже не осознал, что это был кот. Ощутил лишь, как что-то, зашипев, прыгнуло ему на спину и раздирает её когтями, как дохлую медузу. Отпустив Дафну, Фролок принялся кататься по полу. Он понимал уже, что получил серьёзную рану.

Всё же он сумел придавить Депресняка и нанести коту замораживающий укус. Кот отпустил Фролока. Он лежал и вяло шевелил передней лапой, точно и во сне пытался с кем-то сражаться. На его когтях повисли клочья кожи мавки. Они походили на обрывки непропечённых блинов.

Из стены вышел Тухломон. От волнения он отломал себе палец и теперь спешно приляпывал его обратно. Комиссионер не любил батальных сцен. Как существо уязвимое, он давно усвоил, что во время битв его место в тяжёлом блиндаже второй линии обороны.

Тухломон толкнул ногой кота. Затем обошёл вокруг Фролока и озабоченно осмотрел его. Мавка пострадала куда серьёзнее, чем сама подозревала. Её спина представляла собой одну сплошную рану. Комиссионер озабоченно подумал, что этот дрянной кот хорошо изувечил мавку, и надо, чтобы мавка не подохла прежде, чем успеет сделать своё дело.

Тухломон подхватил Фролока под мышки и отволок его на грудь Дафне. Фролок почти утратил ориентацию. Пришлось насильно брать его голову и пригибать к шее светлой.

– Давай, маленький! Жри, родименький! Жри, собака страшная! А то тебя закопают и меня закопают! – увещевал он раненую мавку.

Фролок несколько раз вхолостую щёлкнул челюстями, а затем всё же присосался. Тухломон озабоченно ждал. Примерно через минуту мавка разжала беззубые челюсти и тяжело завалилась набок.

«Готов!» – подумал Тухломон.

Адский котик своего добился. На мавку комиссионеру было плевать. Главное: выполнено ли задание? Тухломон подошёл к светлой. Поцокал языком. Ран нет, но их и не должно быть. Поди теперь пойми, удалось или нет. Как докладывать Лигулу? Что ему, Тухломону, помешал кот, а мавка погибла при исполнении? За такой доклад по головке не погладят, а если и погладят, то прежде открутят её с плеч, чтобы туловище не мешало проявлениям нежности.

«Будем считать, что всё прошло блестяще. Мавка напитала Даф гнилостной пустотой», – решил комиссионер и, опустившись на четвереньки, осторожно коснулся ухом груди Дафны.

Сердце билось. Светлая по-прежнему без чувств, но жива. Через четверть часа будет как новенькая. Ну или почти как новенькая. И, разумеется, ничего не вспомнит.

При мысли, что ему удалось навредить светлой, Тухломон хихикнул и потёр ручки. Недаром Улита говорила о нём: «Он когда кому-нибудь нагадит – ходит, песенки поёт. А если ему нагадят – строит из себя страдальца за всё человечество».

Тухломон поднял Фролока за ногу, перекинул его через плечо и, насвистывая, стал спускаться по лестнице. Мёртвая мавка не знала, что четверть часа спустя её доставят в Тартар и небрежно, как старую тряпку, швырнут на дно глубокой расщелины.

Тот, кому кажется, что предательство оплачивается, существует в мире иллюзий.

* * *

Когда Мефодий отыскал Дафну, она уже очнулась. Дафна сидела на полу и тёрла рукой лицо. Меф осмотрелся и спрятал меч. Чутьё, верное как хронометр, подсказывало, что, кроме Даф, в доме никого нет. Сражаться не придётся.

Депресняк, очнувшийся намного раньше хозяйки, хмуро вылизывался. Вид у кота был недовольный. Битва с мавкой успела изгладиться из короткой кошачьей памяти. Осталось лишь недоумение, что это за вонючие клочья висят у него на когтях и почему во рту такое ощущение, словно он дегустировал содержание мусорника.

– Как ты здесь оказалась? – спросил Меф у Дафны.

– Не знаю, – ответила она, озираясь ничуть не с меньшим недоумением, чем сам Меф.

– Как не знаешь?

– Ждала тебя. Какой-то ребёнок закричал, что ему нужна помощь. Я поднялась – и больше ничего не помню, – сбивчиво пояснила она.

– Какой ребёнок? Где он?

– Понятия не имею.

Меф сосредоточился. Опасность и враждебность ощущались, однако были уже размазанными. На полу он нашёл несколько вонючих пятен. Пятна слабо светились, и Меф предположил, что это слизь, оставленная раненой нежитью. Такая же слизь была на лапах у Депресняка.

С нежитью ясно. Она заманила Дафну и напала. Кот сумел дать отпор, и нежить убралась. Однако помимо нежити существовало ещё нечто. Мефу казалось, он ощущает присутствие валькирии. Оно не выражалось ни в запахах, ни в материальных следах, но всё равно Мефодий не мог отделаться от этой мысли.

– Ты не сражалась с валькирией? – спросил он.

Даф с сомнением хмыкнула.

– Если бы сражалась, ты разговаривал бы со мной в загробном режиме.

Всё же Меф не мог выкинуть из головы, что валькирия здесь была. Бредь какая-то! Именно так, бредь – в женском роде.

– Как ты меня нашёл? – спросила Даф.

– Подключил истинное зрение… – пояснил Меф. На его взгляд это было очевиднее некуда.

Даф слушала его рассеянно. Она продолжала тереть щёки, удивляясь, что почти не ощущает собственных прикосновений.

– На, держи! Я всё-таки их достал! – сказал Мефодий.

Он вытащил флейты и, спокойно держа их голой рукой, без мешковины, положил на колени Дафне. Она, слабо улыбаясь, потянулась к ним и, вскрикнув, отдёрнула руку.

– Что ты с ними сделал? Что? – крикнула она.

– Ничего, – удивлённо ответил Меф.

– Нет сделал! Они обожгли меня! Забери! – Дафна дёрнула коленом. Если бы Меф не подхватил флейт, они бы упали.

– Возможно, дело во мне и в дархе. В нас много мрака, и флейты им пропитались. Я их испортил. Не стоило их вообще касаться, – виновато предположил Меф.

Дафна кивнула.

– Как хрупко всё, что создано светом, – сказала она грустно.

Дафне казалось, её слова относились к флейтам. В действительности же получалось, что она говорит о себе. Наконец Даф встала, опираясь на руку Мефа. Её пошатывало, но идти она могла.

Примерно через час Дафна оправилась настолько, что почти стала прежней. Синие круги под глазами исчезли. Лишь изредка она вздрагивала и оглядывалась. Ей чудилось, что кто-то стоит у неё за спиной. Она же первая затащила Мефа в кафе.

Ела Дафна неожиданно жадно и много. Меф её не узнавал. Обычно Даф не испытывала особого аппетита, с лёгкостью перебиваясь шоколадками, булками, пиццей.

«Кажется, она ничего. Восстанавливается. А всё же с валькирией я встречусь», – подумал Меф.

Он и не подозревал, что случится это скорее, чем он думал.

Глава 12
Скушай печеньице!

Каждый день должен содержать яркий поступок. Пусть даже самый нелепый. Пусть даже это будет жёлтый шарф, банально завязанный на берёзе.

Йозеф Эметс

Иркин ключ от квартиры Бабани немного погнулся, стал застревать в замке, и она решила сделать дубликат. Даром копирования сущностей валькирии не владеют. Делать нечего – пришлось обращаться в киоск на рынке.

В киоске царствовал мачо лет шестидесяти, с широким пиратским лицом и бородой, как у шкипера. Он с такой небрежностью ронял слова, так швырял ключи в коробку, так восхитительно пропускал мимо ушей все обращённые к нему вопросы, был так хрипл, так высокомерно холоден, так отстранённо прекрасен и отрешён от всякого земного труда, что Ирка даже проверила, нет ли у него магической ауры. Кто знает, может, он страж в изгнании? Но нет, мужик был нормальный – не страж и даже не монарх без трона. Наблюдая за ним, Ирка получила искреннее удовольствие, хотя ей и пришлось приходить за ключом дважды и сделан он был в результате плохо.

– Мамой клянусь, не понимаю я вас, хозяйка! Я б его убил. Или меня пошлите: я убью. Пошлите, а? – попросил Антигон.

– Нет.

Кикимор озадачился.

– Но почему? Он же криворучка, хозяйка! Зачем ему жить?

– Антигон, ты странный. Вместо того чтобы наслаждаться жизнью в процессе её проявлений, ты ожидаешь каких-то внешних результатов, – заявила Ирка.

Антигон удивлённо заморгал синеватыми русалочьими веками. Сложных рассуждений он не любил, имея все причины не доверять им. Чем сложнее хозяйка рассуждает, тем больше вероятность, что она стремится себя обмануть. Если задуматься, то большая часть жизни проходит в поисках вариантов самообмана. Стоит ли игра свеч и салат майонеза – вот в чём вопрос?

Навестив Бабаню, Ирка от нечего делать заглянула в Серебряный Бор к Багрову, однако на лодочной станции того не оказалось. Ирке это не понравилось, и она сдвинула брови.

– Бедная мерзкая хозяйка! – посочувствовал Антигон.

– Почему это я бедная?

– Досадно, когда хочется сказать кому-то, как сильно он не нужен, а найти того, кто не нужен, никак не удаётся, – невинно сообщил Антигон и тотчас – о счастье! – заработал первый за день пинок.

Ирка уже уходила, когда возле лодок – их вечно красили, так часто, что непонятно было, когда же на них плавают, – Ирка встретила какую-то девушку. Пляжного вида, с великолепными ногами, с облезшим носом, она была явно из тех, кто всё лето пропадает у воды.

Девушка тоже кого-то искала. На Ирку она зыркнула без интереса и без ревности, как на человека, который не может представлять угрозы. Ирка подумала, что это её карма. Ни одна женщина никогда не считала её соперницей. Напротив, женщины её подозрительно любили, за исключением разве что таких бабищ, как Таамаг.

Первый, колясочный, период жизни, конечно, не в счёт, но даже и позднее, когда она уже была валькирией, Ирке вечно, не церемонясь, давали подержать пальто, велели занять очередь или бросали на неё чужих детей. Все это делали небрежно, точно никому и в голову не могло прийти, что она способна отказаться. Даже у незнакомых людей Ирка вызывала безусловное доверие.

Взять хоть Буслаева. Он всегда относился к ней по-приятельски. Ему, должно быть, и в голову никогда не приходило, что Ирку можно любить, что она не только друг, товарищ и брат, но и что-то ещё. Матвей был первым, кто открыл в ней девушку, и, должно быть, именно за это она ему теперь мстила. Люди устроены странно. За добро они мстят всегда суровее, чем за самое злобное зло.

Багров появился неожиданно. Он шёл от лодочной станции с веслом в руке. Девушка с облезшим носом и Ирка разом кинулись к нему и притормозили, вопросительно косясь друг на друга.

Матвей, как показалось Ирке, был не особо доволен, увидев их вместе. Это не помешало ему спокойно остановиться и прислонить весло к закрытой двери сарая.

– Вы не знакомы? Ирка – Лена. Лена – Ирка, – представил он.

– Матвей – Багров. Багров – Матвей, – передразнила его валькирия-одиночка.

Багров и бровью не повёл, а девчонка с облезшим носом рассмеялась.

– О, Ирка!.. Так ты Ирка? – затарахтела она.

– А что? – спросила Ирка напряжённо.

Эта Лена явно не видела в ней конкурентку, оттого и тон у неё был расслабленный, даже покровительственный. Симпатия для бедных.

– Матвей как-то говорил мне о тебе! Просто у меня есть хорошая подруга, она тоже Ирка, и, когда я сказала при Матвее «Ирка», он подумал, что я говорю совсем не о той Ирке, а когда оказалось, что есть две Ирки, он сказал, что есть ещё одна Ирка и… – защебетала она.

– Лена, возьми печенье! – мягко сказал Багров.

В руке у него неизвестно откуда возник пакет. Раньше его точно не было.

– А да… спасибо! – поблагодарила пляжная девица.

– А мне о тебе он ничего не рассказывал, – заметила Ирка.

Пляжная девица не удивилась.

– Ну, он такой скрытный! Прямо разведчик! Хотя у меня дядя тоже разведчик, но он ужасно болтливый. Прямо как я. Даже больше, чем я, хотя это невозможно. Он говорит, что самые болтливые мужчины в мире – бывшие разведчики. Я ему говорю: «Ну как это так? Слушай, ты не понимаешь. Они не могут быть болтливыми! Им нельзя!» – «Я и понимать ничего не хочу. Я знаю», – отвечает он. Вот и Матвей. В него тут весь пляж влюблён, а ты небось и не знала.

– Лена, возьми печенье! – сказал Матвей, снова протягивая пакет.

Пока девушка с облезлым носом набивала рот печеньем, Ирка насмешливо разглядывала Багрова.

– А что ещё он обо мне говорил? – напомнила Ирка, дождавшись, пока Лена вновь обретёт способность производить звуки.

– А, ну да… Он говорит ты прямо как Наташа Ростова!

– Почему как? – спросила Ирка.

– Ну я не знаю. Я не читала. Но он говорит, что…

– Лена! Печенье! – напомнил Багров.

– Она не хочет! – сказала Ирка.

– Хочет! – Весло под взглядом Багрова задымилось.

– Не хочет! – От двери лодочного сарая отлетела ручка, к которой никто не прикасался. Ирка тоже умела сердиться.

Пляжная девица испуганно переводила взгляд с одного на другого.

– Она не просто хочет! Она мечтает! Лена! Возьми печенье! – настаивал Багров.

– Но я правда не очень хочу… – осторожно возразила девушка с облупленным носом.

– Ты не понимаешь, Лена! Это апельсиновое печенье. Твоё любимое! – сказал Матвей.

В голосе Багрова появилась непривычная Ирке вкрадчивая властность. Лена сдалась и, как зомби, взяла печенье.

– Я же говорил: апельсиновое её любимое! – произнёс Багров победоносно, и тотчас, как по сигналу, Лена закашлялась, судорожно отплёвывая крошки.

– Ты чуть не убил её! Не проще было попросить её помолчать? – сказала Ирка.

– Может, надо было остановить ей сердце? – поинтересовался Матвей.

Он так взбесился, что зрачок у него почти совсем исчез. Весло уже не просто горело – пылало. Огонь грозил перекинуться на сарай.

– Слушайте, ребят! Я не знаю, что там между вами, но вы оба какие-то странные. Я, наверное, пойду! – восстановив дыхание, заявила Лена.

– Не забудь печенье! – ласково сказала Ирка.

Девушка с облезшим носом тревожно взглянула на неё, покрутила у виска пальцем и отступила на пляж.

«Цапля! Очень красивая цапля!» – подумала Ирка.

Багров уже забрасывал песком горящее весло. Ирка повернулась и, не прощаясь, пошла. Она знала, что Матвей из гордости не побежит за ней. Во всяком случае, сегодня. За Иркой, пакостно хихикая, тащился Антигон.

– Мерзкая хозяйка! А ведь вы устроили ему сцену ревности! – сказал он.

Ирка остановилась.

– Ты это мне? Сейчас будешь лопать печенье! – сказала она.

– Всё-всё! Молчу! Ой, у вас волосы дымятся!

* * *

Ирка успокоилась быстро. Ей потребовалось не больше пяти минут, чтобы разобраться, что эта Лена волнует Багрова не больше созвездия Большой Медведицы. И даже, пожалуй, меньше, потому что звезды он любит. Если живёшь на лодочной станции в Серебряном Бору, рядом с тобой вечно возникают такие Лены.

Всё же Ирка была встревожена. Ей впервые пришло в голову, что она может потерять Багрова. И именно поэтому ей захотелось потерять его прямо сейчас, немедленно, не откладывая в долгий ящик. Она повернула было обратно, чтобы выяснить всё до конца, но опомнилась.

«А, неважно!» – подумала Ирка и выбросила Багрова из головы. Во всяком случае, на этот день.

Она решила вернуться в «Приют валькирий», но желания телепортировать в себе не обнаружила. Ирка впрыгнула в троллейбус. Толкавшийся рядом Антигон, чтобы не смущать никого своим запойным носом и ластами, натянул морок младенца.

– Девушка! Вы случайно задели ногой вашего брата! Бедняжка прямо скорчился! – укоризненно обратилась к Ирке некая благоухающая дама-цветок.

– Пните его ещё раз! Сделайте человеку приятно, – разрешила Ирка.

Антигон только хрюкнул. Он уже просёк, что от дамы-цветка, кроме охов, никаких конструктивных действий не дождёшься.

Потолкавшись в пробке китовой тушей, троллейбус остановился у станции метро. В нос Ирке ударил гниловатый, пахнущий терпкой бомжатинкой запах подземного перехода, сменившийся тёплым и приятным, отдающим резиной и пластиком духом метро.

Проездного у Ирки не оказалось. Карточки тоже. В единственное работающее окошко стояла длинная очередь. Ирка пристроилась в хвост и надолго зависла. С ней вечно так бывало. Она настолько благородно пропускала тех, кто бесцеремонно лез вперёд – всех опаздывающих юнцов, потеющих мужиков и прочих пронырливых попрошаек, что под конец очередь начинала грызть её, считая изменницей корпоративным интересам.

«Таамаг бы сюда! Её бы ты потолкал локотками. А потом сложил бы ручки и ножки в пакет и пошёл домой!» – с досадой подумала Ирка, когда прямо перед ней к окошку протиснулся очередной нетерпеливый субъект. На его лысине художественно располагались три волосинки. Две из них стояли дыбом, что в мире условностей могло означать богемную причёску.

Этот даже не выглядел особо наглым. Можно было легко приструнить его, навлечь коллективный гнев очереди, но начались бы вопли, оправдания, писки, а бытовые разборки были Ирке глубоко противны. Она предпочитала уступить, пусть даже уступка будет на её моральной территории.

– Да будьте же вы понаглей, девушка! – с досадой сказали за спиной.

Ирка оглянулась. Увидела одинокое, жалкое, недоброе лицо женщины смазанных лет. На её лице отражалось не негодование, как ей хотелось, а лишь старая привычка чувствовать себя несчастной.

«Ты и сама хотела бы быть наглой, но не можешь. И простить себе этого не можешь», – определила Ирка. Ей стало неловко, и она пропустила вперёд и эту даму тоже. Пускай на её счету будет маленькая победа. Больше никто не влезал, и карточка на пять поездок была куплена.

«Нет, не то, – подумала Ирка, стремящаяся бесконечно анализировать каждый свой поступок. – Гордиться нечем. Есть доброта и снисходительность сами по себе, в чистом виде, а есть доброта и снисходительность от презрения к людям. Вроде как к дебилу или слюнявому младенцу, который выливает себе на голову кашу. И вот это второе хуже гордыни».

Она спустилась по эскалатору и остановилась внизу, у мраморной колонны, похожей на слоновью ногу. Метро дребезжало вагонами. Тоннель глотал поезда. Забыв о своём слабоумном братце, который намеренно лез в самую толчею в надежде, что кто-нибудь врежет ему коленкой в нос, Ирка стояла и наблюдала людей. Каждый вспыхивал на миг, оказываясь в фокусе взгляда, и сливался с толпой.

В метро, когда мимо течёт поток, как-то сразу становится ясно, что люди – это река. Медлительная и узкая лесная речка, прокопавшая русло в торфяных берегах. Кто-то подобен блику на воде. Кто-то лилия, кто-то кувшинка, кто-то притопленная у берега коряга, покрытая тёмной слизью.

«Есть течение времени, а есть люди, выпавшие из течения времени. В теории, возможно, есть люди, существующие вне времени, но их мало и в толпе они неотличимы», – рассуждала Ирка.

Рядом с ней нарисовались двое молодых людей, словно подскакивающих постоянно. На Ирку они не обращали внимания. Так уж повелось, что её замечали только бездомные собачки, попрошайки и субъекты с неадекватной психикой. Для них она существовала как факт бытия.

– Этому человеку нельзя верить. Он и сам себе не верит, – сказал один подскакивающий молодой человек другому.

– Почему? Ты же никогда его не видел, – отвечал второй.

– А мне и видеть его не надо. У него гуманитарное образование.

– Ну и что?

– Гуманитарии – жалкие люди. Я сам гуманитарий, если на то пошло. У нас слишком быстрый мозг, чтобы нам можно было верить. Для нас слова ничего не значат. Мы жонглируем словами, как мячиками. Они у нас круглые, хорошие, правильные, но всего лишь слова. Нужно же говорить такие слова, чтобы за каждое слово, за каждую фразу не стыдно было отдать жизнь.

Ирка внимательно слушала. Второй подскакивающий молодой человек заметил её интерес и с негодованием уставился на неё.

– Девушка, вам что-то надо? – спросил он.

– Нет. У меня уже всё есть, – заверила его Ирка.

Молодой человек кивнул и метнулся в двери вагона. Кающийся гуманитарий последовал за ним, и оба скрылись, подпрыгивая, как самцы кенгуру.

«Если случайных встреч не бывает, значит, и у этой был какой-то смысл», – сказала себе Ирка. Очевидный смысл не находился, и она на него временно плюнула. Однако запомнила всё сказанное молодыми людьми. Жизнь давно представлялась ей логической игрой, где везде и всюду надо искать ключи.

Ирка пропустила ещё один поезд и наконец шагнула в вагон. Замешкавшемуся Антигону прихлопнуло ласты, и он зарумянился от счастья, тем более что пять взрослых мужиков немедленно кинулись раздвигать двери и спасать «деточку». «Деточка» хлопала выпуклыми, со сквозившей в них глубинной русалочьей тоской глазками и старалась не дышать болотным перегаром.

Предоставив Антигону самостоятельно отвечать испитым голосом на вопросы, где его мама, и отгрызать пальцы тем, кто пытался погладить его по головке, Ирка прислонилась спиной к двери с надписью «Не прислоняться!».

Внезапно валькирия-одиночка ощутила сосущую тревогу. Она даже оглянулась, как если бы кто-то мог напасть на неё со спины, из тоннеля. Но нет, в тоннеле никого не было. Лишь поезд болтало, и ползли куда-то толстые связки проводов. Понимая, что интуиция не могла сработать просто так, Ирка переключилась на истинное зрение и проверила весь состав. Всё чисто. Лишь в третьем от конца вагоне обнаружился суккуб, прикинувшийся яркогубой блондинкой с непрокрашенными корнями волос. Суккуб старательно охмурял парня простецкого вида, который час назад впервые в жизни вошёл в метро на «Комсомольской».

Ирка послала суккубу мысленное предупреждение, и тот мгновенно сник. На первой же станции он поспешил улетучиться, отделавшись от парня телефоном общества любителей аквариумных рыбок, который сам, очень нежно, написал у него на запястье помадой, вместо чёрточек ставя поцелуйчики. С валькириями суккубы благоразумно не связывались. Имели печальный опыт. Слишком много их отправилось в Тартар по бесплатному проездному билету, выписанному копьями огненных воительниц.

Беспокойные, вечно в поиске, валькирии рыскали по городам и весям России, старательно отправляя в небытие всех духов мрака, что встречались им на пути. Они не знали, что Лигул лишь посмеивался, узнавая о потерях. Сорняки на поле растут всё равно быстрее, чем их пропалываешь.

«Нет, дело не в суккубе… В чём-то другом!» – подумала Ирка.

Её снова кольнула тревога. Виски сжались от мгновенной боли. В стекле вагона, где прежде было лишь её отражение, вспыхнуло лицо Буслаева. За его спиной, там, где теснились быстрые тени, Ирка увидела ещё одно лицо – повёрнутое вполоборота, затенённое, недоброе, с сухо поблёскивающими глазами. Ирка жадно всмотрелась.

– Дафна! – недоверчиво воскликнула она.

Воскликнула вслух, поймав на себе удивлённый взгляд грузной дамы. Ирка смутилась. Бесцеремонно растолкав пассажиров, к ней пробился Антигон. Для большей устойчивости кикимор лез на четвереньках, и голова его высунулась на уровне колена.

– Мерзкая хозяйка, наступи мне, пожалуйста, на голову! Ласты мне уже отдавили! – плаксиво потребовал он.

Взгляд дамы стал ещё круглее. Она-то видела Антигона хорошеньким малюткой лет трёх.

– Мерзкая… кто? – изумлённо воскликнула она.

– А ты молчи, добрая и пушистая! Было б лучше, если б я назвал её «мама»? – огрызнулся кикимор. – И вообще квакаю здесь я, а остальные подквакивают!

Лицо дамы стало медленно багроветь. Ирка примерно догадывалась, что за этим последует. Едва дождавшись ближайшей станции, она зацапала за ухо свою разговорчивую «дитятю» и быстро выволокла её из вагона. Несколько секунд спустя мгновенная вспышка телепортации унесла их со станции.

– Надо встретиться с Мефодием! – решила Ирка.

* * *

– Сколько времени? – спросила Даф.

Меф повернулся к ближайшему дому, на миг закрыл глаза и нашарил часы, скрытые от него двумя кирпичными стенами. Это только чайнику кажется, что камень непрозрачный. На самом деле он прозрачнее стекла и болтливее ищущего работу пиарщика. Кроме того, камень никогда не лжёт, чем выгодно отличается от того же стекла, на которое только ленивый не наложит морок.

– Тысяча восемьсот пятьдесят шесть, – ответил Меф. Он всегда так говорил.

– Без четырёх семь… Вот и этот день куда-то просвистел, – грустно заметила Даф.

– Вот уж нет. У большинства день сейчас только начинается. До этого времени все работали на дядю, а теперь спешат хлебнуть чуток жизни. На пути у них лучше не стоять – затопчут, – сказал Мефодий, кивая на ближайшее офисное здание.

Его двери вертелись, как револьверный барабан, с равным интервалом выстреливая спешащих клерков. Чей-то невидимый многомудрый палец нажимал на курок. Клерки выскакивали, озабоченно смотрели на небо, точно на доску служебных объявлений, и с их лиц мало-помалу сползало выражение деловой колбасы.

– Избыточное потребительство – лучшая идея Тартара. Не будь его – Тартар потерял бы половину эйдосов. Не просто автомобиль, а самый лучший автомобиль. Не просто телефон – а самый лучший телефон. Человек работает на износ, сам у себя обгладывает дни, чтобы получить нечто лишнее. Плюёт на любовь, на мораль, на сегодняшнюю жизнь ради иллюзорных надежд великого «потом». Но «потом» – оно потому и «потом», что всегда «потом». Собака сможет догнать свой хвост, лишь если кто-то сжалится и отрубит его, – сказала Дафна.

Меф засмеялся.

– Чёрный юмор у светлого стража – это уже кое-что. Год назад тебя передёрнуло бы от такого сравнения. Помнится, ты меня чуть не убила, когда я пошутил, что общество защиты пёсиков после банкета запинало одинокую дворняжку, – заметил он.

Внезапно дарх налился тяжестью и потянул цепь вниз. Буслаев ощутил себя псом, которого подцепили на верёвку и волокут куда-то. Сознание Мефа подтопила чернота. В глазах замерцало. Мир смешался, раздробившись на осколки. Меф едва понимал, где он. Чувство пространства и времени исчезло. Остался лишь волчий голод. Но это был голод не его, Мефа, это был звериный и ледяной голод дарха. Хотелось броситься на первого же прохожего и мечом, зубами, хитростью – чем угодно – выгрызть из него эйдос. Поддавшись искушению, Меф даже попытался нашарить взглядом этого прохожего, но перед глазами всё путалось. Он готов был ползти, надеясь хотя бы так, наощупь, вцепиться кому-нибудь в ногу и сбить человека на землю.

Мефа то бросало в жар, то трясло от холода. И всё это в одно и то же время. Это было неописуемое чувство – чувство человека, которого захлестнуло властью Тартара. Рядом из хаоса вдруг смешавшихся цветов выплыло лицо Даф.

– Что с тобой?

Рука Мефа медленно потянулась к её горлу.

– Меф! Что ты делаешь?

Прохладная ладонь коснулась его пылающего лба. Рука Буслаева повисла. Ледяное кольцо разжалось. Спустя секунду Меф понял, что сидит на асфальте, прислонившись спиной к стене дома. Над ним наклонилась Дафна. Её ободряющие, дающие силу пальцы касаются его лба.

– Ну как, отпустило? – спросила она участливо.

– Да, – с трудом выговорил Меф. – На этот раз сильнее, чем обычно… С каждым разом всё сильнее. Когда-нибудь я могу сорваться.

– Я не позволю тебе сорваться!

– Надеюсь. Однако если меня перемкнёт, остановить меня будет непросто, – сказал Меф, с омерзением вспоминая, как он готов был ползти, чтобы вцепиться хоть в кого-то. Хоть зубами. Проклятый дарх!

Буслаев рывком встал.

– Ну всё… идём!

– Ты должен отдохнуть. Ты бледный, – сказала Дафна.

Меф оценивающе взглянул на неё.

– От румяной слышу! Не обижайся, но ты похожа на привидение, которое пулей выскочило из крематория! – произнёс он.

– Но это же ничего! – умилённо сказала Даф. Голос её дрожал. – Главное, что мы любим друг друга. Ты никогда не видел совсем дряхлых старичка и старушку, которые вместе идут по улице? Он поддерживает её, а она его, и у обоих такая угасающая, очень спокойная важность на лицах. Вот и мы теперь так!

Меф покосился на Дафну, которой не мешала цвести даже бледность, и усмехнулся.

– Угасающая важность? Ну-ну! Бабки с дедками вечно грызутся. Чаще годам к семидесяти пяти бабка берёт верх, начинает ворчать на дедку без умолку и тюкать, пока не загонит в гроб. Инстинкт очищения пространства. Оттого деды и спешат оглохнуть. Защитная реакция.

– Ты невыносим! Ты видишь в жизни лишь мрачные стороны! – сказала Даф с негодованием.

– Какая же это мрачная сторона? Это обычная сторона. Мрачная – это если бабка в двадцать пять лет умерла от передоза, а дед как сел в первый раз за убийство по пьяни, так до сих пор и сидит… – заметил Буслаев.

В отличие от Даф его мало трогали сентиментальные картины. Ему больше понравились бы восьмидесятилетние старики, которые спрыгнули бы с парашютом в океан и на высоте метров в семьсот отстегнули бы парашюты. В такой смерти было бы, во всяком случае, что-то красивое. Но это уже издержки мрака с его брутальным воображением.

Дафна грустно смотрела на Мефодия и думала, что его интересуют лишь тёмные стороны жизни. Да, мрак есть, и его немало, но, когда видишь всюду только мрак, это означает, что Тартар уже просочился тебе в душу и пеленой заволок глаза. Пелена эта отсекает всё светлое, доброе и хорошее. В результате человеку всё кажется беспросветным, он становится озлобленным, теряется и рано или поздно погибает. Дафна с возмущением посмотрела на дарх, покачивающийся на груди Мефодия, и дарх ответил ей упругой волной ненависти.

– Меф! – сказала Дафна. – Ты думаешь, что ты циник, а ты совсем не циник. Это я тебе как твой хранитель говорю.

Меф вновь хмыкнул, однако, как Дафне показалось, растерянно.

– Ну и кто же я такой?

– Просто ты мучаешься. Ты когда-нибудь бывал на стройке? Грязь, изгаженные вёдра с раствором, по семьдесят окурков на метр бетонной стяжки, арматура торчит. Шагу не ступишь, чтобы гвоздь не поймать. А теперь представь себе человеческую душу в минуты сомнений. То же самое, если не хуже! – сказала Дафна.

– Да ну… Можно же строить чисто, – неуверенно предположил Меф.

– Угум. И рисовать гуашью, не пачкая кистей и бумаги. В теории и свинка отдаёт мясо с радостью, особенно если посмотреть, как она пляшет на коробке пельменей с цветком за ухом.

Меф гоготнул. Такие примеры он любил.

– Ежедневное общение с Улитой всем идёт на пользу! – оценил он.

Даф огорчилась, что комичным примером опошлила неплохую мысль.

– Хорошо, могу объяснить проще. Ты когда-нибудь просовывал голову сквозь тесный ворот водолазки? Это неприятно. Многие предпочитают делать это рывком. Вот и к свету надо стремиться так же, рывком, не думая о неприятном.

Они были уже на улице, когда из толпы внезапно вынырнул Эссиорх.

– Где Даф? Ей нужна помощь! – крикнул он Мефу, не замечая Дафну, которая стояла от него на расстоянии вытянутой руки.

– Вот что я называю светлые силы немедленного реагирования. Когда всех уже похоронили, с неба сваливается долгожданный автобус со златокрылыми и раздаётся: «Всем лежать!» – насмешливо заявил Меф.

Эссиорх наконец заметил Дафну и с тревогой стал разглядывать её, изредка переводя глаза на Депресняка. Кот хмуро болтался у хозяйки на плече, успешно изображая бритого горностая. Как и Дафна, он не совсем отошёл от укуса мавки.

– Прости, что опоздал. Почти час творилось нечто невообразимое. Вся муть поднялась со дна! Суккубы и комиссионеры взбесились! Всё металось, мелькало, как в кофемолке! – сказал Эссиорх виновато.

Он смотрел лишь на Даф и был очень озабочен.

– Слушай, Меф. Ты не мог бы оставить нас ненадолго? Что-то с ней не так. Я хочу разобраться…

Буслаев вопросительно взглянул на Дафну. Та кивнула.

– Ну хорошо. Пойду пройдусь! Когда освободишься – позвони мне по обычному сотовому. Отмазки про забитые телепатические каналы я уже слышал, – сказал он Дафне.

* * *

Около часа Меф бродил по улицам. Пытался впитывать архитектурные впечатления, но они не особо впитывались. Ну дом… Ну двухэтажный… Ну построен для фабриканта в стиле «модерн»… Не исключено, что архитектор даже пытался выразить какую-то мысль, но ему помешало упрямство хозяина, возжелавшего три несимметричных балкончика и отдельную лестницу для ручной обезьянки. Допустим, он, Меф, всё это заметит и даже посочувствует архитектору. И что дальше? Вешаться от счастья здесь или можно добрести до дома? Меф всё же был больше практик, чем романтик.

Где-то в толпе мелькнул суккуб, похожий на Хныка. Меф попытался нагнать его, но суккуб уже улетучился. Да и был ли это Хнык или кто-то другой из его многочисленного и пёстрого племени? Уверенность, что он не ошибся, у Мефа отсутствовала.

В районе Курского вокзала, заранее телепатически уловив его близость, Меф встретил Чимоданова. Тот стоял у мусорного бака и раз за разом ударял о стену старый приёмник. Сегодня Чимоданов был в зелёной рубашке с жёлтыми подсолнухами. По подсолнухам прыгали обкуренные дюймовочки с фиолетовыми лицами. Кроме того, на рубашку зачем-то были нашиты майорские погоны.

Приёмник просвистел мимо уха Мефа и ударился об стену.

– Мне надо достать из него одну штуковину! – пояснил Чимоданов.

Меф не спорил. Надо так надо. Чужие заскоки нужно уважать, чтобы другие в ответ гуманно относились к твоим собственным тараканам. Буслаев стоял и смотрел, как четвёртая по значимости фигура в русском отделе мрака, перед которой каждый третий политик согласится голышом прокукарекать петушком, сердито роется в мусоре и пинает приёмник ногами. Через пару минут, когда приёмник был доломан, оказалось, что нужная штуковина сломалась.

– Надо было другой стороной шарахать! – огорчённо сказал Чимоданов.

– А нельзя было раскрутить?

– Раскручивают девчонок, а приёмники шарахают, – сказал Петруччо авторитетно.

Меф уже уходил, когда Чимоданов, которого тянуло общаться, вдруг спросил:

– Слушай, тебя милиция на улице останавливает?

– Нет.

– А меня останавливает. Раза два в день точно. «Куда идёшь?» – спрашивают. Какое им дело куда? – пожаловался Петруччо.

– Ещё бы. Как тебя не остановить? Идёт взъерошенный тип с боевым топором, в попугайской рубашке, подстриженный в стиле «Не пытайте меня! Я всё скажу!».

– С топором я редко хожу. Во всяком случае, не всегда, – буркнул Петруччо.

С остальным он спорить не стал. Только энергично почесал лоб. Майорские погоны встопорщились, как крылышки у бройлерного цыплёнка.

Оставив Чимоданова, Меф продолжил свою бесцельную прогулку. Хотя нет. Цель всё же существовала. Сегодня она формулировалась примерно так: обойти вокруг Садового кольца и постараться ни разу не подумать ни о чём неприятном.

Минут десять спустя Буслаев вышел на набережную и, облокотившись на чёрные, недавно окрашенные перила, глянул вниз. Яуза понуро влачила в бетонных берегах свои воды. Вид у реки был измученный. Она напомнила Мефу человека, который упал в лужу, попытался отчиститься, но лишь втёр грязь и теперь с ненавистью к самому себе тащится домой, брезгливо ощущая, как чавкают ботинки и липнут к ногам мокрые брюки.

Дарх провис на цепи, качнулся над водой. Следуя внезапному порыву, Меф наклонился, перевесился через перила и нагнул голову. Под тяжестью дарха замешкавшаяся цепь скользнула по затылку и понеслась вниз, к воде.

– Бульк! Непредвиденная случайность! – зачем-то сказал Меф, хотя никто пока не заставлял его оправдываться.

На всякий случай он стиснул зубы, ожидая неминуемой боли, которая должна была захлестнуть его в момент разлуки с дархом. Однако больно не было. Всё прошло на удивление легко и гладко. Слишком легко и слишком гладко. Ему даже не захотелось прыгнуть в Яузу вслед за цепью. Меф нахмурился, смутно понимая, что так просто ничего не бывает.

«Может, это оттого, что дарх сейчас в воде, а вода нейтрализует магию?» – подумал он, прикидывая, что дарх, как порождение Тартара, не слишком дружественен земным стихиям, особенно упорной и миролюбивой воде.

Яуза оставалась по-прежнему спокойной. Буслаев только приблизительно сумел бы определить сейчас место, куда упал дарх. Меф быстро пошёл к метро. Сделал шагов тридцать и телепортировал, понимая, что слишком взбудоражен, чтобы продолжать путь пешком.

* * *

Меф был уже на Большой Дмитровке, когда перед носом у него что-то пронеслось. Он ощутил упругий толчок ветра. В дверь резиденции вонзился дротик. Меф перекатился, уходя с линии следующего возможного броска, и выхватил меч. Меч Древнира покинул ножны неохотно. Он раньше Мефа понял, что рубить некого. На наследника никто не нападал.

Меф выругал себя. Интуиция не сработала. Никакого предвидения опасности. Может, причина в том, что дротик намеренно был пущен мимо? Буслаев подошёл к дротику и, не прикасаясь, осмотрел его. Судя по всему, это был заговорённый дротик, пущенный с расстояния километров в тридцать. Недурной бросок, да ещё при отсутствии прямой видимости. К рукояти, которая ещё дрожала, была привязана записка:

«Надо увидеться. Валькирия-одиночка».

Меф улыбнулся. Он прожил на свете почти шестнадцать лет, но никогда его не приглашали на свидание таким оригинальным способом.

«Примазывается она, что ли? Знает, что я ощутил её присутствие в том доме рядом с Даф?» – подумал он.

– Придётся писать ответ, а то твоя хозяйка обидится! – сказал он дротику.

Час спустя Ирка сидела с Антигоном за столом и собиралась пить чай. Она уже протянула руку к сахарнице, когда прямо в центр жестяной тарелки, пригвоздив её к столешнице, воткнулся топор. Это был удачно подогнанный метательный топорик с двумя лезвиями – нечто среднее между боевым топором и секирой. Послан топор был тоже километров с тридцати, не меньше. Нет, Меф умел владеть не только мечом. Его ответная записка была короткой и состояла всего из одного слова.

«Когда?» – было написано краской на топорище.

Ирка просияла. Антигон, вскочивший на стол и воинственно размахивающий булавой, был удивлён. Повелительница, которую на его глазах едва не убили, вела себя загадочно.

– Это от Мефа, – сказала Ирка.

– Мерзкая хозяйка, как-то вы очень довольны! У вас что-то есть с этим Осляндием Слюняевым? – негодуя, спросил Антигон.

– Нет и не может быть. Ты что, забыл кодекс валькирий?

– Я-то нет, а вы, видно, да, хозяйка. Эффектное начало любовной переписки, – фыркнул кикимор.

– Ты-то что в этом понимаешь?

– Я-то как раз понимаю. Моя жуткая бабушка переписывалась с моим кошмарным дедушкой подобным образом. Правда, они бросались выпотрошенными мышами. В более поздней и запущенной стадии брака перешли на табуретки… Но опять же так круто, сразу с копий и топоров, они не начинали! – укоризненно заявил Антигон.

Ирка слушала его вполуха. Написав фломастером несколько слов, она спустилась в люк по канату, закрыв глаза, определила, где сейчас Буслаев, и послала ответ.

Меф читал на втором этаже резиденции мрака, когда метательный нож пригвоздил его подушку к спинке кровати. Протянув руку, он сдёрнул с лезвия бумажку, сообщавшую:

«Завтра вечером».

Ирка ещё не вскарабкалась в «Приют», когда тот же нож перерубил верёвку. Ирка упала. Верёвка свалилась сверху, задев её по щеке. На нож, который валькирия нашла в траве, был насажен клочок бумаги с единственным словом:

«Лады».

Буслаева нельзя было назвать говорливым. «Второй Матвей! Всего-то два слова – «Лады» и «Когда?», а я ему целых шесть. Не просто экономия речевых средств, а подлое скупердяйство», – прикинула Ирка с обидой. Она ощущала себя дурочкой. Причём болтливой и увлечённой дурочкой, что было вдвойне неприятно.

Меф тем временем снова читал. Он перелистывал страницы, стараясь ничего не упустить, чтобы руна школяра не настигла его возмездием, и одновременно нервничал, что не знает, где сейчас Дафна и о чём так долго может говорить с ней Эссиорх.

Что-то застучало на подоконнике. Меф решил было, что это незакрытая рама, но стук становился всё назойливее, пока Буслаев наконец не понял, что это Книга Хамелеонов. Арей давно не прибегал к этому способу, когда нужно было его вызвать. Теперь Меф, чей внутренний слух был уже развит до совершенства, обычно слышал его окрик – повсюду, даже если он был на другом конце Москвы.

Меф заглянул в Книгу Хамелеонов. Единственное слово «спустись!» заставило его сбежать по лестнице. Улита ещё не вернулась. Первый этаж был погружён во тьму. Во мраке проносились тени. Шуршали неразличимые голоса. По стенам скользили алые блики. Они то сближались, вспыхивая, то отдалялись и гасли. У Мефа мелькнула мысль, что это сущности погибших стражей, таких как Хоорс, не могут найти успокоения и бродят.

Арей сидел в глубоком кресле у себя в кабинете. Кресло окутывал такой непроницаемый мрак, что даже Меф с его способностью видеть в темноте различал лишь вытянутые ноги мечника. Буслаев догадался, что это облако тьмы затягивает раны Арея.

Мефодий остановился в дверях. Он не видел, но безошибочно ощущал, что мечник разглядывает его из-под полуопущенных век. Взгляд его был неподвижен, тяжёл и мутен. Меф незаметно натянул на своё сознание экран равнодушия. Последнее время ему всё чаще казалось, что Арей не так уж и прост и далеко не всегда искренен со своим «синьором помидором». Страж мрака не всегда то, чем он кажется, но всегда то, чему он служит.

Из сгустка мрака, окутывавшего кресло, тянуло испепеляющим, серным холодом Тартара.

– Как вы себя чувствуете? Как рана? – спросил Меф, первым не выдерживая молчания.

Он знал, что Арей терпеть не может вопросы типа: «Как ваше здоровье?», но ничего другого в голову как-то не пришло.

– Рана чувствует себя прекрасно. Я – нет, – ответил хриплый голос из тёмного облака. Он звучал медленно, с усилием.

– Но вы…

– О, я выживу! В этом можешь не сомневаться, – сухо заверил мечник. – Сожалею, что показал Дафне флейты. Не встреться мне Мамзелькина, я не оказался бы в резиденции так скоро и успел бы от них избавиться. Как твоя бескрылая подруга?

– Ничего, – ответил Меф, торопливо соображая, знает ли Арей, что на Дафну напали. В любом случае до встречи с валькирией рот лучше держать в закрытом непроветриваемом состоянии.

– Исчерпывающий ответ, особенно если трактовать его в духе «ничего хорошего», – перевёл Арей.

Меф физически ощущал, как взгляд Арея скользит по нему. Он был как холодная рука, которая ползёт по коже. Вот взгляд касается шеи, плеч и останавливается на груди.

– Почему я не вижу цепи? Где твой дарх, мой мальчик?

– Упал в воду. Случайно, – сказал Меф с вызовом.

Он заранее ожидал гневной вспышки и готов быть дать отпор, однако реакция Арея оказалась неожиданно мирной.

– Случайно? Ты начинаешь таиться, мой мальчик. Хотя я и не ценитель глупой искренности, мне досадно, – сказал он.

– Таиться?..

– Не считай меня глупцом! Я порождение мрака, Мефодий. Всякую страсть я считываю в твоём сердце прежде, чем она пустит корень. Вижу семя до того, как оно станет деревом, а ложь раньше, чем она сорвётся с твоих губ.

– А я вот не вижу, – сказал Меф с сожалением.

– Не сочти за навязчивую агитацию, но тебе мешает эйдос. Чтобы воспринимать чужие пороки острее собственных, нужно быть пустым внутри.

Мефодий с сомнением уставился на сапоги мечника, жалея, что не может увидеть его лица.

– У меня никогда не было своего эйдоса. Мой разум слишком гибок, резок и нетерпелив, как бич. Знаешь, в чём главное неудобство бича? При всяком неосторожном замахе он бьёт того, у кого он в руках. Так и мой разум. Он объемлет сразу все точки зрения, никакую не считая своей, – глухо продолжал Арей.

– Разве это плохо? – усомнился Меф.

– Говоря откровенно, да. Ирония – кусачая животинка. Когда рядом никого нет, грызёт тебя самого. Я ни во что не могу поверить. Во всём сомневаюсь. Смеюсь над тем, что достойно слёз. Расчленяю жизнь на смешные или презренные подробности, не видя сути замысла. Да, я ненавижу Лигула, но это отнюдь не делает меня союзником света. Всякий клоун с дудочкой, попавшийся мне на пути, пожалеет об этом!

Носок сапога Арея дёрнулся.

– Ты никогда не задумывался, в чём главное отличие стражей мрака от стражей света? Ну, дудочки с маголодиями, мечи, дархи, бронзовые крылья – это понятно. А если глобально? Мы, стражи мрака, живём сиюминутными страстями: месть, ревность, зависть. Урвать эйдос, наполнить дарх, стать сильнее других, возвыситься. Нам кажется, что чем мы выше в пирамиде, тем больше унижаем мы и тем меньше унижают нас.

– Принцип власти, – сказал Меф.

– Возможно. Но это убого. Стражи света в отличие от нас созидательны. Они сажают леса, помогают слабым, строят замки из песка.

– Ну а мрак их разрушит, и все дела, – заметил Мефодий.

Он не понимал, куда Арей клонит, и был осторожен. Отрицательный опыт подсказывал, что ничего не оплачивается по такому высокому тарифу, как несвоевременная искренность. Уж чему-чему, а этому суккубы с комиссионерами научили его давно.

– Большинство разрушит, но некоторые останутся. Другое дело, что, разрушая, мрак подтверждает свою вторичность. Одного не понимаю: как нам это не унизительно? – рассуждал Арей. Сам того не подозревая, он повторял Троила, но повторял уже с других позиций.

– Почему?

– Разрушение само по себе невозможно без созидания. Чтобы разбить вазу, нужно, чтобы эта ваза существовала. Нет вазы – нечего разбивать. Вот и получается, что мрака как отдельного независимого понятия – нет. Мрак – это отсутствие света.

Меф жадно слушал, но при этом не мог отделаться от ощущения, что это провокация. Арей рассуждает, а сам пристально разглядывает его, окутанный одеялом тьмы. Буслаев невольно вспомнил флейты, завёрнутые в мешковину, и дракон, повернувшись в груди, задел хвостом его сердце.

– В каждом человеческом сердце живёт свет, – сказал Меф осторожно.

– Так-то оно так, но человеческим сердцем, в сущности, управляет мрак… А теперь ступай, и мой тебе совет: займись поисками эйдоса для своего безвременно утопшего дарха, – в голосе Арея прозвучала явная насмешка.

Сапог снова дрогнул.

– Когда Улита появится, пусть зайдёт. Мы позорно завалили отчётность за первое полугодие. Пусть отыщет парочку малоценных комиссионеров, которых можно показательно казнить за наши провалы, – приказал Арей на прощание.

Меф вернулся к себе и замер на пороге, ощущая, что в позвоночник ему вогнали ледяной стержень. В одну секунду ему стала понятна ирония в голосе Арея. На кровати, точно змея, свернувшись в продавленном в подушке углублении, лежал и ждал его дарх.

Меф осторожно шагнул назад, но боль, солнцем взорвавшаяся в глазах, заставила его застыть. Дарх ясно и чётко предупреждал, что шутки закончились. И ещё одно понял Меф. Все эти часы, когда он был мнимо свободен, дарх продолжал удерживать его на поводке, ехидно ухмыляясь из небытия переливчатыми гранями.

Мефодий подошёл, решительно взял дарх за цепь и надел его на шею. Нет смысла обманывать себя. Дешёвыми фокусами от врага не избавишься. Дрянь из глубин Тартара будет настойчиво касаться его груди и требовать от него того, что он никак не может исполнить, не перечеркнув всей своей жизни.

– Ну давай, собака, давай! Только имей в виду – я не сдался, – сказал Меф дарху.

Дарх промолчал. Лишь блеснул злорадно. В его тусклом блеске ощущалось спокойствие голодной змеи, которая лежит у тропы и знает, что рано или поздно её голод будет утолён.

Глава 13
И дома не оставляй, и в поле не бери!

Уклонение от страданий и поиск удовольствий – два простейших инстинкта эгоистического бытия. Однако всякое удовольствие, впавшее в крайность, чревато страданием, и всякому неглупому человеку это известно. Вот и получается, что человек едет где-то посреди проезжей части на равном удалении от обоих краёв дороги.

«Книга Света»

Ирка проснулась с мыслью, что сегодня ей предстоит нечто, что уже сейчас, с утра, тревожило и беспокоило её. Она лежала и разглядывала обитый вагонкой потолок. На вагонке во многих местах проступали выпуклые капли смолы. Обычно в воображении Ирки капли складывались в рисунок, однако сейчас она видела только капли и ничего больше.

Не пытаясь вспомнить конкретно, что ей надо сделать, Ирка принялась исследовать свои ощущения, определяя, как она относится к тому, что ей предстоит. Она всегда так поступала: вначале копалась в себе и искала эмоцию, а потом, уже по эмоции, нашаривала и потерявшееся воспоминание. Почти сразу Ирка обнаружила на дне беспокойство и лёгкий страх, но в то же время и приятное волнение. Такое волнение испытывает человек, которому вместо сдачи втюхивают лотерейный билет. Вроде и знаешь, что ничего не выиграешь, но всё же смутно надеешься на чудо.

«Ага! Сегодня ко мне притащится Меф! Как он меня достал!» – поняла Ирка, позволяя себе забыть, что сама пригласила его.

Она рывком села в кровати.

«А, плевать на всё! Не буду мыть голову! Не буду готовиться! Не буду никак особо одеваться. И вообще вечером меня не будет дома», – решила она и тотчас начала действовать в порядке буквального и последовательного опровержения всех этих «не».

Она вымыла голову дождевой водой из бочки. Водопровода в «Приюте валькирий» не было. Создавать же его магически Ирка не рисковала. С общей магией стихий дела у неё обстояли далеко не блестяще, а силы были немалые. Переусердствуй Ирка, Лосиный Остров вполне могло смести с карты города низвергнувшимся с небес океаном. Когда голова высохла, Ирка оделась не то чтобы броско (броскость была не в её стиле), но продуманно.

Антигон ворчал, подбирая Мефодию Буслаеву самые нелестные прозвища. Лексикон у него был не особо богатый, но фантазия работала бойко. Ирка даже задумалась, унаследована ли она от кикимор, домовых, русалок или вампиров.

– Я его подкараулю и тюкну булавой! Пусть Слюняев заранее дрожит! – предупредил Антигон.

– Он уже дрожит. От нетерпения. Где ему такой кофе приготовят? Две ложечки сахара или сколько там? – поинтересовалась Ирка.

Антигон хрюкнул, невнятно заругался и заглох. Он терпеть не мог, когда ему напоминали про кофе. Ирка и не напоминала особо часто. Такую хорошую дубинку надо беречь, а то она перестанет работать.

Высушив голову, Ирка мельком взглянула в зеркало. Недурно. Она не помнила, когда выглядела так хорошо. «Нет, разумеется, не красавица. Обманываться не стоит. Но всё же и не Таамаг», – честно призналась она себе. С такими картами можно было играть, а при некотором везении и побеждать.

– Ну как я тебе? – не удержавшись, спросила она у Антигона.

Кикимор бросил на неё испытующий взгляд и дёрнул себя за бакенбарды.

– Никогда не видел такую уродину! – заявил он.

Ирка благодарно кивнула. От старого ворчуна редко услышишь что-то приятное.

– Только не смейте прикасаться ко лбу, хозяйка! Ничего не идёт вам так сильно, как угорь над правой бровью! – добавил Антигон, не давая ей зазнаться.

Ирка избавилась от угря, прижгла и разгладила ногтем кожу, и спустилась по канату на улицу. В такой солнечный день глупо торчать в четырёх стенах. Она бродила по Лосиному Острову, глазея на убегающих от инфаркта поджарых спортсменов и задёрганных собачников, которых выгуливали на парашютных стропах их массивные псы. Антигон недовольно тащился за Иркой, как пожилой телохранитель за не в меру бойкой принцессой.

– Хоть бы вы ногу поломали, кошмарная хозяйка! Сил никаких нет! – бубнил он.

Ирка запустила в Антигона комом земли, просвистевшим у уха, и кикимор в надежде на взбучку разворчался ещё сильнее. Выбрав уединённое место, Ирка легла и стала смотреть на солнце. Преимущество валькирий, что они делают это, не щурясь. Внезапно Ирка поняла, что хочет поскорее увидеть Буслаева.

Неожиданная мысль заставила её сесть.

– Антигон! – окликнула она.

– Чего? – неохотно отозвался кикимор, едва успевший развалиться в траве.

– Смотайся, позови Багрова! Пусть он заскочит, но не сейчас, а вечером… Понял? – приказала Ирка, безуспешно пытаясь придать голосу деловое звучание.

Кикимор уставился на валькирию с плохо скрываемым торжеством. Он рад был отыграться за кофе с сахаром.

– А как же «скушай печенье»? Амнистия Матвейке вышла? – спросил он пакостным голосом.

– Антигон, не влезай!

– Кто влезает? Моя бабулька русалка всегда говорила: «Повторенье – мать мученья, а сравненье – мать сомненья», – забормотал Антигон.

Ирка вспыхнула и стала гневно озираться. Кикимору повезло (или, скорее, не повезло), что рядом не оказалось ничего тяжёлого.

* * *

– Лопаете? Подчёркиваю: чтоб вы все подавились! – пожелал Чимоданов, входя в канцелярию мрака во время обеда. Правда, прежде, надо отдать ему должное, он убедился, что за столом нет Арея.

Такая выборочная юродивость не понравилась Даф. Почему-то люди склонны нарываться лишь тогда, когда могут позволить это себе без больших потерь. Такое дозированное геройство. Пинать стул начальника, когда начальник в командировке, и вылизывать его ножки во всех остальных случаях.

– И тебе приятного аппетита, Петюнчик! – отвечала Дафна.

Петруччо передёрнулся. Вместе с забытым именем в воздухе повис призрак его беспокойной мамаши, которая относилась к сыну как к умственно отсталому. Прятала спички, ножи и вилки, не говоря уже о всевозможных дезодорантах, которые, как известно, отлично взрываются.

Улита созерцала столик на колёсиках, который только что доставил в фургончике несчастный шеф-повар. Столик был уставлен едой.

– Креветки почему мелкие? Чтоб больше я таких не видела! – предупредила Улита.

– В этот салат других не положено, – попытался оправдаться повар.

– Я знаю, что где положено. Не надо ля-ля! Убери это живо, пока я тебя не убила! Живее, я сказала! – огрызнулась Улита, отворачиваясь.

Повар пугливо убрал салат, а вслед за тем и сам поспешил убраться. Он миллион раз пожалел, что связался с мраком. «Мрак никогда не благодарит своих слуг, кроме первого и единственного раза, который больше похож на толчок в спину», – думал повар. Он, конечно, не знал, что ведьма в очередной раз вздумала худеть и уже второй день была социально опасна. Голод терзал её, однако Улита только раз в час позволяла себе кусочек ананаса или яблоко.

Вот и сейчас Улита торчала за столом, грызла крепкими зубами плодоножку от яблока и с ненавистью смотрела, как едят другие. Дафна извинилась, взяла тарелку и пересела за другой стол.

– Не смотри на меня! Я единственный ребёнок в семье! – сказал Меф, когда ведьма случайно остановила на нём тяжёлый взгляд.

– Не смешно! – проворчала Улита и вдруг сцепилась с Натой.

Сцепилась так, что клочья полетели. Хорошо, что это была битва слов и взглядов, а до мордобоя дело не дошло. Меф с Дафной кое-как успокоили разъярённую ведьму, которая, измучившись диетой, быстро скатывалась к банальному людоедству.

– Я думаю, Эссиорх будет больше любить толстую и добрую Улиту, чем тощую психопатку, от одной близости которой в кармане взрываются газовые зажигалки, – бесстрашно сказал Меф, когда другим казалось, что утихомирить Улиту вообще нереально.

– Не надо мне тут пропаганду разводить! – сказала ведьма.

Ната ткнула Мошкина пальцем в бок.

– Спорим? – прошептала она.

– Не спорим, – сказал Мошкин.

– Ну позязя! Ну хоть на щелбан! Обещаю, что щелбан будет без магического усиления! – взмолилась Ната.

Евгеша великодушно кивнул, заранее зная, что проиграет. Они спорили, что всю ночь внизу будет хлопать дверца холодильника, который днём, в присутствии комиссионеров, хитрым образом превращался в античную статую, чтобы не портить интерьер резиденции.

Депресняк неожиданно спрыгнул с колен Дафны и принялся энергично выкусывать блох, которых у него не могло быть в принципе. Блохи не любят котов, у которых нет ни единой шерстинки и кровь содержит синильную кислоту.

Затеялась дискуссия, что в таком случае кот выкусывает, если не блох, и не является ли это унаследованным от предков инстинктом. Даф предположила, что инстинкт мог передаться по отцовской линии, из Тартара, вместе с прочей дурной наследственностью. Улита заявила, что в Тартаре блох нет, не тот климат, зато они вполне могут водиться в Эдеме, где, как в Греции, всё есть. Чимоданов заспорил, что в Эдеме блох тоже нет, причём заспорил не потому, что был в Эдеме, а просто из врождённой жажды противоречия.

Внезапно послышался звук разбившейся тарелки. Дафна вскочила и с ужасом уставилась на осколки.

– Что на тебя нашло? – удивился Меф.

Мрак вполне переживёт потерю одной тарелки с морепродуктами, и Дафне это, без сомнения, известно. В резиденции вечно что-то падало, разлеталось, ломалось. Особенно в дни, когда Арей устраивал тренировки прямо здесь, на месте. Или когда очередной армейский деятель додумывался дать Чимоданову взятку – сумку с гранатами или пехотными минами, до которой раньше Петруччо добирался Зудука.

– Мне показалось, там был щенок, – сказала Дафна.

Меф заглянул в разбитую тарелку.

– Кальмары, мидии, морская капуста… Никаких щенков! – сказал он.

– Нет, я видела щенка! Он там лежал. Маленький такой, дрожащий. Мне захотелось убить его, содрать кожу и выпить кровь, – алчно произнесла Дафна.

Осознав, что именно она сказала, Дафна взвизгнула и зажала рукой рот.

– Вполне нормальное желание для начинающей ведьмы. Хочешь, я сделаю заказ по телефону? Тебе какого конкретно щенка? По-моему, на тарелке круче всего будет смотреться далматинец. Все эти чёрные пятнышки… – предложила было Ната, но на неё зашикали.

– Как можно быть такой свиньёй? – с негодованием спросил Мошкин.

– Не знаю как, но можно, – с вызовом отвечала Вихрова.

Ей нравилось казаться хуже, чем она есть. Простенькое хобби постепенно становилось привычкой, которая со временем должна была выковать из Наты законченную стерву.

Дафна прижалась к Мефодию.

– Со мной никогда такого не было. Наверное, я схожу с ума, – плача, пожаловалась она.

Меф взял Дафну за руку и решительно увлёк её на второй этаж. Ему не хотелось, чтобы их слышали. Толкнув Даф в кресло, он начертил на стене руну третьего уровня. Эта руна никак не могла помешать подслушивать, но превращала все сказанные слова в невинный и даже отчасти слабоумный трёп.

– Кто-то мог послать видение, – предположил Меф.

– Видение – да. Сколько угодно. Но он не мог послать желание. Я могла увидеть щенка, но не могла пожелать его убить. Снять кожу, выпить кровь!

– А ты хотела?

– В том-то и дело, что да. Пусть на мгновение, но мне очень этого хотелось!

И вновь Даф так ужаснулась этой мысли, что до крови прокусила себе руку. Мефодий понимал её. Каково было существу, выросшему в Эдеме, существу цельному и прекрасному во всех своих проявлениях, поймать себя на таком жутком желании! Желании, скорее свойственном простейшей нежити, какому-нибудь хмырю болотному, но никак не светлому стражу.

– Значит, и желание было не твоё! – снова предположил Меф.

Даф кивнула. Глаза у неё сухо блестели.

– Тем хуже. Если они могут заставить меня испытывать желания – значит, они пробрались глубоко. Мрак уже сидит во мне. Как вирус, как инфекция. Он разрушает и разъедает меня изнутри. И самое скверное – я не знаю, как он там оказался.

– Заброшенный дом… – подсказал Меф.

– Я сама виновата. Я пропитываюсь мраком как губка. Я чувствую себя грязной. Такой грязной, что хочется забраться в ванну и тереть себя мочалкой, пока не сдерётся кожа, – беспомощно сказала Даф.

Меф про себя решил, что для прежней Дафны это желание чересчур брутально. Истинный свет даже в покаянии не впадает в психопатию. Самобичевание, равно как и прилюдное блуждание с растравленными язвами, – развлечения мрака. Очередная его пародия на свет.

Надо что-то делать, но что? Мысль тоскливо буксовала, колёсами выбрасывая грязь пустых сомнений. Меф взглянул на часы. Короткая стрелка прилипла к шести, а длинная болталась где-то на подходе. Он вспомнил, что вечером должен быть у валькирии.

«Вот пусть валькирия всё мне и объясняет!» – сердито подумал Мефодий, подсознательно радуясь, что его внутренний гнев сумел найти громоотвод. Когда тебе тяжело – пни кого-нибудь, и тяжело будет не только тебе.

– Я найду Эссиорха. Не уходи, пока он не свистнет снизу. Хорошо? Сам я скоро приду!

Дафна не ответила, однако Меф понял, что она его услышала и сделает всё, как он сказал.

* * *

Меф вызвал Мамая. Можно было телепортировать, но мрак зорко отслеживает телепортации своих сотрудников. В случае же с Мамаем шпионы вполне могли решить, что он поехал по делам мрака. За чистыми пергаментами к таксидермисту, да мало ли куда ещё. Если же кто-то из недоверчивых комиссионеров всё же увяжется, Меф сумеет объяснить ему значение слова «неприятности».

Мамай прибыл быстро. Снаружи послышался красноречивый звук, какой бывает, когда один автомобиль с большой железной радостью приветствует другой. Буслаев подозвал Улиту и шёпотом попросил её заглянуть в кабинет к Арею, спросить: может ли он, Меф, отлучиться. Конечно, Буслаев мог заглянуть и сам, но ведьма справлялась с такими поручениями успешнее.

Улита заглянула и почти сразу вернулась.

– Ну, что он сказал? – нетерпеливо спросил Мефодий.

– Он сказал: «Хм», – передала ведьма.

– И всё?

– Всё!

– Значит, услышал и принял к сведению.

– А если бы не принял?

– Тогда он выразился бы более определённо.

На этот раз Мамай прирулил на доисторическом джипе. Его шипованная резина, мало подходящая для лета, была выкрашена в белый цвет. Судя по верным признакам, джип некогда подорвался на фугасе.

– Эхо иракской войны? – спросил Меф.

Мамай довольно ухмыльнулся. Буслаев понял, что угадал.

Мефодий уже опустился на заднее сиденье, и Мамай сдавал задом, вместе с джипом сдвигая подбитую машину, когда кто-то окликнул их. Из резиденции появилась Вихрова и плюхнулась на сиденье рядом с Буслаевым.

– Я с вами, – сообщила она.

– С какой радости? – не понял Меф.

Ната подняла глаза, одновременно опуская весь мир. Это было её ноу-хау.

– Меня послал Арей. Он крикнул: «Вихрова, иди за ним! Синьор помидор чего-то мудрит, а чувство опасности у тебя развито раз в десять сильнее».

Мефу это не понравилось. Ничего себе пропорции!

– Ты уверена, что ничего не путаешь?

– Ты меня утомляешь. Не веришь – спроси у Арея. Не заблуждайся, Буслаев, ничего личного… Если, конечно, ты сам не захочешь всё поменять!

На круглом лице Наты вновь началась пляска мышц. Меф спокойно созерцал её. Он знал, как сильно это раздражает Вихрову и был не прочь её подразнить.

– А кончик носа ты опускать и поднимать умеешь? Или только вправо-влево? – спросил он любознательно.

Ната резко отвернулась.

– Мамай! Ты едешь? – бросила она гневно.

– Ны пускаэт ныкто, панымаэшь! – с гневом пожаловался хан.

Он вклинился между двумя рядами и выжал газ, с грохотом раздвигая застрявшие в пробке машины. Тяжёлый джип пробивал пробку насквозь. На Мамая орали. Он не оставался в долгу. Высовывался в окно, размахивал пластилиновой рукой. «Вот и прокрались на мягких лапках», – подумал Меф.

– Ныкто ездыть ны умеет, панымаешь! Правыл ны знают, да?! – закричал хан, оборачиваясь к ним.

– А ты их знаешь?

– Какые правыл, дарагой? Дарога есть, а ехать нет! Эта не правыл! Это мама их знаыт, какой правыл! – заявил Мамай.

Стуча кулаком по гудку, он выскочил на перекрёсток, снёс не успевший увернуться светофор, развернулся и по встречной полосе стал пробиваться к Садовому кольцу.

– Куда лезышь, чабан! Тэбэ овэц пасты, а ны в городе ездыть, да! – прокричал Мамай, петухом налетая на сверкающий «Лексус», пытавшийся огрызнуться на него мигалкой.

– Теперь я понимаю, почему мой папа боится ездить с восточными водителями. Они слишком горячие, – заметила Ната.

– А ваш русский мущын холодный, да? Вэрблюд, а ны мужчин! Ны поеду! Савсэм ны поеду! Рэж – ны поеду! – обиделся хан.

Причём обиделся так сильно, что выпустил руль и отвернулся от дороги. Газа он при этом, разумеется, не сбросил, даже поддал, и армейский джип понёсся в лоб прямо на автобус. Мефодию стоило немалых усилий повернуть колеса джипа в сторону и вновь вручить руль хану. Мамай капризничал, как прима-балерина, которой забыли повесить в раздевалке любимое махровое полотенце и поставить цветочки.

После всех этих фокусов неудивительно, что Багров добрался до Ирки раньше, чем Мефодий и Ната.

* * *

Матвей поднялся в «Приют валькирий» около шести часов. За спиной у него был рюкзак, набитый продуктами. Колбаса, сыр, хлеб, йогурты, жестяные банки с консервами. Тут были даже макароны «Макфа», вызвавшие у Ирки стойкое ощущение, что Багров отслеживает каждый её шаг.

«И это роковой некромаг! – подумала Ирка. – Ха! Подкармливает меня, как хомяк свою хомячиху! Позорище!»

– А печенья нету? А как же, «кушай печенье»? – ехидно поинтересовалась она.

Впрочем, это не помешало ей немедленно отправить Антигона варить макароны.

– Четыре минуты в кипящей воде! – напомнила она.

– А то я не знаю! – возмутился Антигон, торопливо пытаясь удержать в голове цифру «4». У нежити с арифметикой не блестяще. Они считают как первобытные люди: «один – два – много».

Пока кикимор пытался вызвать огонь с помощью заклинаний (в конце концов, оглянувшись на хозяйку, он быстро крутанул колёсико обычной зажигалки), Ирка открыла банку со шпротами и умяла их, используя вместо вилки поломанную на полоски плитку шоколада.

Багров созерцал Иркины фокусы вполне благосклонно. Его невозможно было шокировать. Он знал, что, если не станет добывать для валькирии продукты, она способна забывать о пище на многие сутки. Максимум перехватит где-нибудь булку с сосиской. Сама же не будет готовить даже под угрозой копья Филомены.

– Хозяйка, у ваших родственников всё хорошо было с головой? Никаких травм, воспалений среднего уха? – осторожно поинтересовался Антигон, намекая на шпроты с шоколадом.

– Варенье с плесенью они точно не ели! – парировала Ирка и капризно попросила у Багрова пить.

– Сок? Кофе? Минеральная вода? – предупредительно отозвался Матвей.

– Минералки!

Разобрав рюкзак с продуктами, Багров положил пластиковую бутылку на стол, открыл и стал катать, наблюдая, как минералка стекает в чашку. Ирку порой удивляло, как необычно Матвей делает самые простые вещи. Например, он любил взять свёклу и несколькими точными движениями вырезать из неё голову богатыря с волнистой бородой. Ирка невольно вспоминала Мефа, который, помнится, резал фигурки из моркови.

Правда, Меф оставлял фигурки ей, а Багров обычно хмыкал, недовольный своим творением, и быстрым движением ножа рассекал свёклу надвое. Ирке казалось, что подсознательная жажда разрушения – и в том числе саморазрушения – очень сильна в Матвее.

Снаружи что-то загрохотало. Они бросились к люку и увидели врезавшийся в сосну джип. Из джипа вылезли Мефодий и бойкая коротковолосая брюнетка. Брюнетка горячо ругала шофёра. Шофёр отругивался, размахивая руками. Под конец, рассвирепев, он ударил кулаком по гудку и исчез вместе с джипом.

Не особо переживая по этому поводу, Мефодий и его спутница направились к «Приюту валькирий».

– О, Муся Тюфяев пришёл! – едко обрадовался Антигон.

Кикимор всё варил макароны. Безуспешно пытался засечь четыре минуты. Но после двух минут сразу переходил в область «много», психовал, сбивался и начинал заново.

Увидев свисавший канат, Ната стала карабкаться по нему.

– У тебя же слабые ручки! – насмешливо напомнил Меф.

Ната попыталась лягнуть его ногой в лицо. Она прикидывалась слабой, лишь когда рядом оказывались благодарные зрители. Буслаев же, как достойный племянник Эди Хаврона, к их числу не относился.

Багров протянул сверху руку и помог Нате забраться. Вихрова воспользовалась его помощью, параллельно прикидывая, не является ли Багров искомым зрителем и вообще возможной добычей. Очевидных признаков пока не наблюдалось, но всё же Ната решила взять его на заметку.

Мефодий вскарабкался следом. К помощи Матвея он не прибегал, да тот и не спешил протягивать ему руку. Наверху Буслаев настороженно огляделся. Ага, все в сборе: валькирия, её ворчун-слуга и некромаг.

– Здравствуй, молодой и румяный! Челом бью, кирпичом добиваю! – обратился к нему Антигон.

Буслаев пропустил его слова мимо ушей. Антигона он недооценивал, считая его чем-то вроде Тухломона.

– Это Ната, если кто не знаком! – сказал Меф, обращаясь к Ирке.

Валькирия-одиночка окинула Нату быстрым, задумчиво-оценивающим взглядом. Она пыталась сообразить, почему Меф привёл с собой её, а не Дафну. Смена караула?

– Очень приятно! Мы, кажется, уже виделись, но мельком, – сказала она.

Ната подтвердила этот факт небрежным кивком. Мол, если тебе так хочется, чтобы мы виделись, то пусть виделись, хотя лично я тебя не запомнила.

Вконец спятив от усилия досчитать до четырёх, Антигон подкрался к Нате и ущипнул её за руку. Надо отдать Вихровой должное, она не заорала. Ната повернулась, посмотрела вниз, ещё ниже, и, наконец, где-то на уровне пояса обнаружила Антигона, который смотрел на неё, разинув рот. Ната поняла, что кикимор клюнул на одну из случайных гримас. Ната, признаться, и сама не замечала, как эти гримасы у неё выскакивали. Они давно уже стали чем-то рефлекторным, как дыхание.

Ната неторопливо размахнулась и отвесила ему затрещину.

– Ты самый мерзкий мелкий идиот во всей Москве! – произнесла она.

Антигон скромно потупился. Ему давно не говорили таких приятных вещей.

– Она это всерьёз, – сказала Ирка, хорошо понимавшая нюансы.

Кикимор её не услышал. Он был очарован.

Тем временем неуёмная Вихрова уже открыла сезон охоты на Багрова.

– Извини, что я не поцеловала тебя, когда мы знакомились! У меня герпес, – задиристо сказала она.

– Ничего. На мою желтуху он не прилипнет, – хладнокровно ответил Матвей.

Ната нахмурилась. Она смутно ощутила, что сердце Матвея занято, а для девушки её типа это сигнал к атаке. Ната будто случайно переместилась так, чтобы на её лицо упал свет, поймала взгляд Багрова и мгновенно провела несколько беспроигрышных мимических комбинаций. Поиграла бровями, хрипло засмеялась, длинными пальцами скользнула по щеке. Ресницы кокетливо дрожали. Белые зубки нетерпеливо покусывали нижнюю губу, изредка высовывался дразнящий кончик языка. В этот момент Ната напоминала хорошенькую юркую змейку, которая, недавно сменив кожу, скользит по песку.

Бесполезно. Даже после пятой мимической серии Матвей остался холоден, как морозильник. Он вежливо улыбнулся Нате и отправился к столу резать колбасу. Нате это не понравилось. Для профессионала всегда горько, когда он терпит неудачу.

Не желая сдаваться, Вихрова переместилась к столу вслед за Багровым и заставила его вновь поднять глаза. Теперь она не таилась. Складка кожи на лбу пошла зигзагом. Рот задёргался. Лицо мялось как резиновая игрушка. Это было уже не обычное небрежное кокетство, а тяжёлая магическая артиллерия, разящая, как коса Мамзелькиной. Антигон, окончательно сомлевший от любви, корчился на полу, как червь на газовой конфорке. Он пытался подползти к Нате и поцеловать её ботинок. Даже Меф против своей воли сделал к Нате большой шаг. Опомнился. Отвернулся. Вытер пот со лба.

Один Багров смотрел на Нату всё с той же вежливой отрешённостью, хотя, пожалуй, и не без любопытства.

– Тебе нехорошо? Хочешь колбаски? Ничего, что полукопчёная? – спросил он ласково.

Лицо у Наты застыло. Ей хотелось взять палку колбасы и шарахнуть Багрова по голове. Вместо этого Вихрова круто повернулась и отошла от Матвея.

– Он некромаг. Он может полюбить лишь однажды. Если полюбит во второй раз – умрёт, – шепнула ей Ирка.

Шепнула и усомнилась, так ли это. Рассуждая формально, Багров не столько некромаг, сколько ученик волхва, практикующего некромагию.

Параллельно Ирка неожиданно поймала себя на том, что всё это время ревновала Багрова к Нате, и теперь испытывала радость от того, что та села в лужу. Эта бедняжка явно привыкла стричь парней как овец. А тут – гляди-ка! – ничего не перепало. Только угостили полукопченой колбаской. Оно и понятно: печенья-то на всех не хватает.

Ната недоверчиво поморщилась. С Иркой она общалась как с убогой, роняя слова как милостыню, по три звука в минуту. Хотя Ната вела себя так со всеми дочерьми Евы без исключения. Ей были интересны только сыновья Адама.

– Бред! Все некромаги так говорят. Это у них мулька такая. Мужчине надо не в душу заглядывать, а в паспорт, – отрезала она.

– Матвей! У тебя есть паспорт? – окликнула его Ирка.

Паспорта у Багрова не оказалось, равно как и московской прописки. Он даже затруднялся сказать, какая у него дата рождения. Озвучь он её, в паспортном столе вежливо попросили бы подождать четверть часа в коридоре, пока будет готов документ, а сами вызвали бы психиатрическую «Скорую» с крепкими дядями в мятых халатах.

Матвей закончил резать колбасу и принялся открывать консервы. Он делал это лихо, едва касаясь банок ключом, что дало Нате возможность ввернуть комплимент про настоящую мужскую работу.

– Я бы никогда так не смогла! – сказала она.

Меф вспомнил, как полгода назад Арей, взбешённый ленью Вихровой на тренировках, забросил Нату в спортзал к борцам-вольникам, потребовав, чтобы она вышвырнула всех вон. Из оружия у Наты был лишь шест. При этом, чтобы Вихрова не применяла свой дар, он заморозил ей мышцы лица. И самое интересное, что Ната справилась. Действительно, где ей открыть консервную банку?

Антигон тем временем извлёк из кипящей воды «Макфу», которая вопреки всему не превратилась в клейстер. Мефодий подумал, что его поездка к валькирии смахивает на заурядные гости. Для полноты ощущений не хватает только музона и парализованной бабули, которая лежит в соседней комнате и упорно отказывается освободить жизненное пространство, умотав на улицу.

Буслаев сам не понял, как стал резать хлеб. Кажется, вызвался, чтобы не стоять истуканом посреди тесной комнаты, служа промежуточным аэродромом для пролетающих мимо мух.

«Ну вот! И как мне теперь, интересно, разбираться с валькирией?» – подумал Мефодий. В сложившейся ситуации было бы глупо размахивать мечом, перерубая потолочные балки, и громовым голосом требовать объяснений.

– Никого особо не приглашаю, но всё готово, – устало сказал Багров.

Ирка заметила, что Мефодий едва заметно поднял брови. Багров вёл себя как хозяин – как настоящий расслабленный хозяин, а не хлопотун, который и на стул не присядет, порываясь каждую секунду бежать на кухню что-то переворачивать или выключать.

«Надо бы и мне немного проявить себя хозяйкой!» – подумала Ирка и напряглась, размышляя, что бы такое ей произнести, чтобы все вспомнили, что «Приют валькирий» всё же не «Берлога некромага».

– Хорошо бы на бутерброды сверху положить петрушку, – сказала она.

Валькирии почудилось, что её слова упали на дно глубокого колодца. Воцарилось вежливое молчание.

– Зачем? – наконец спросила Ната.

– Это было бы красиво, – беспомощно сказала Ирка.

– Что? Правда?

Ната замаскировала зевок, превратив его в вежливую улыбку. Один верный Багров благородно попытался поддержать Ирку и даже запоздало извлёк из воздуха влажный пучок петрушки, однако Ирке было уже не до украшения бутербродов. Она молча взяла петрушку, села за стол и стала демонстративно, с вызовом жевать её, ощущая себя заблудившейся козой.

Ей хотелось вызвать группу чистильщиц во главе с Таамаг, чтобы они всех тут поубивали. Некромаг и два ученика мрака, один из которых Буслаев! Для валькирий с их чёрно-белым видением мира и суровой решимостью выпалывать зло – самое оно.

Пока Ирка упрямо давилась петрушкой, Мефодий таскал с бутербродов колбасу. Как мужчина и хищник, хлеб он ценил меньше мяса. Изредка он поглядывал на валькирию. Мефу чудилось, что она щекочет ему память далёким ускользающим воспоминанием. Меф пытался нашарить его, отделив от множества других, однако воспоминание упорно сопротивлялось, и вместо него память ловила какие-то маловажные подробности. Например, Меф услышал навязчивый и дразнящий запах резины. Так пахнут новые велосипедные покрышки, когда вносишь их с улицы в тесноту квартиры.

«При чём тут это?» – растерялся Меф. Он никак не мог увязать, что похожие шины идут на колеса инвалидной коляски и однажды он сам помогал менять их.

Пока Ирка страдала, а наследник мрака ел колбасу, Ната успела отвесить пристававшему к ней Антигону два-три пинка. Багров её по-прежнему игнорировал, и Нате нужно было на ком-то сорвать раздражение. Антигон театрально отлетал к стене и вообще пребывал на седьмом небе.

– Как мало мужчине надо для счастья, – заявила Ната с вызовом.

– Это смотря какому, – спокойно поправил Багров.

– Скажем, такому, как ты? – спросила Вихрова.

Ирка была убеждена, что Матвей не станет отвечать на такой откровенный вопрос, но он ответил:

– Мне ещё меньше, чем Антигону. Уединение, лодка, лошадь, книги и единственная девушка, которую я люблю, рядом.

Ирка закашлялась. Петрушка попала ей в дыхательное горло. Антигон забрался на стул, чтобы похлопать её по спине.

– Терпеть не могу одиночества. Надеюсь, твоя любимая девушка не я, – заявила Ната.

Багров кивнул, подтверждая, что надеется она в правильном направлении.

– Все эти лошади, лодки – эгоистично и банально, потому что только для себя. Почему никому не приходит в голову, что счастье в самоограничении? Если позволять себе лишь корку хлеба и глоток воды, никогда не станешь зажравшимся снобом, – перестав кашлять, сказала Ирка.

Уже на середине фразы она поймала себя на том, что сейчас опять всё выйдет, как с петрушкой.

– И шпроты с шоколадом, – вполголоса напомнил Багров.

– Что?

– Ну, говорю, корку, глоток воды и шпроты с шоколадом…

Опять воцарилась тишина, ознаменовавшаяся где-то в незримой дали массовым рождением сотрудников правоохранительных органов.

– Скажи что-нибудь, Буслаев! Тебя что, жевать сюда пригласили? – потребовала Ната, ненавидевшая тишину во всех проявлениях.

– Quousque tandem abutere patentia nostra? – произнёс Меф.

– Что это такое?

– По-латыни это означает, что ты меня достала, – перевёл Меф.

Ната вспыхнула. Краснела она пятнами, точно покрываясь стригущим лишаем.

– Ты в самом деле болван или прикидываешься? – набросилась она на Буслаева.

– И что, успешно прикидываюсь?

– Нет, скверно.

– Значит, не дурак, – резюмировал Меф.

Ирка оценила верность мысли. Есть огромное количество болванов, которые умело прикидываются умными людьми, и огромное количество умных, которые мечтают, но не могут прикинуться социально адаптированными болванами. К болванам природа милостива. Она награждает их кучей дополнительных бонусов, внешней привлекательностью, даром мимикрии, интуитивной способностью правильно вести себя в стае товарищей и много чем ещё. Умный же чаще всего сидит в мусорном контейнере и занимается самоедством. А если брякнет что-нибудь, и то некстати, поскольку не любит проверенных суждений и заученных универсальных фраз.

– Мефодий! Разговор есть! Пойдём выйдем! – сказала Ирка.

Буслаев перестал жевать колбасу. Валькирия-одиночка спохватилась, что опять села мимо стула. Фраза «Разговор есть! Пойдём выйдем!» больше подошла бы парню, решившему с кем-то разобраться на дискотеке.

– Ну пошли! – согласился Меф.

Учитывая, что выходить в «Приюте валькирий» было некуда, они направились к люку, собираясь спуститься по канату. Багров взглядом спросил у Ирки, должен ли он сопровождать её. Валькирия покачала головой. Но Матвею этого было мало. Он преградил Мефодию путь и, скрестив на груди руки, произнёс:

– Имей в виду, наследник, если ты только…

– Не продолжай! Я смотрел много дешёвых фильмов. В этом месте должен начаться мордобой, – поморщившись, сказал Мефодий.

Багров, не терпевший, когда последнее слово оставалось не за ним, похлопал его по плечу.

– Я рад, что ты всё понял. Умный мальчик! Делаешь успехи!

Буслаев брезгливо дёрнул плечом, стряхивая его руку.

– Убери конечность! – сказал он.

– Какую конечность? – спросил Багров на тон выше.

– Верхнюю, – пояснил Меф.

Если Багров, сердясь, повышал голос, то Меф, напротив, его понижал. Дело, без сомнения, закончилось бы стычкой, но между противниками встала Ирка. Багрова она оттеснила к столу, а Мефа подтолкнула к люку.

– Вам ещё не надоело резать друг друга?

– Если кому-то очень хочется нарваться… – проворчал Меф.

– Не радуйся, наследник! В мире много дорог, но иногда им суждено пересека… – грозно начал Багров, но замолк, правильно истолковав насмешливый поворот головы Мефа.

Ирка подумала, что проблема Матвея в том, что он появился на свет в эпоху, когда между литературой и беллетристикой не было пропасти, а телевидения не существовало даже в форме кошмарного сна. К словам тогда относились ответственно, с наивной простотой. Банальные фразы ещё не успели стать банальными и не приелись, как суп, который варят на всю неделю.

Графини на полном серьёзе скрежетали зубами, падали в обмороки, гомерически хохотали, прикусывали губу до крови и ломали руки в мольбе. И никто при этом не считал их психопатками. Графы, короли, принцы и эмиры толпами шастали как в натуральном, так и в переодетом виде, хватались за шпаги, сабли и ятаганы и навеки влюблялись в женщину, увидев одну мелькнувшую из-под платья пятку. С остальным прекрасно справлялось воображение.

– Печальная штука – работать генератором трескучих фраз, – сказал Меф, первым спрыгивая с каната на траву.

– Он не такой, – сухо отрезала Ирка.

Какой бы Багров ни был, он единственный любит её, и ругать его Мефодию она не позволит. Ирка внезапно подумала, что на зубах у неё прилипшая петрушка, но ей это стало вдруг неважно. В голову полезли параграфы кодекса валькирий. Ирка не раз ловила себя на том, что прячется за ними, как улитка в раковине. Чуть получила по носу – сразу шмыг в раковину и отгородилась кодексом.

Дарх на цепи у Мефа поблёскивал тускло, недоверчиво. Спирали закручивались сильнее, чем обычно. Валькирия-одиночка ему не нравилась. Он чувствовал исходящую от неё угрозу.

– Отдай мне дарх! – сказала Ирка, вспомнив поручение Таамаг.

Меф усмехнулся.

– Хорошее начало. Лаконичное. Арей бы оценил. Зачем болтать, когда можно сразу начинать драться? – спросил он.

– Я не виновата. Валькирии требуют твой дарх.

– Валькирии? А ты не валькирия?

– Я валькирия-одиночка. Есть и другие, – Ирка решила не реагировать на иронию.

– Знаю. И этим другим я, похоже, не слишком по душе? Наследник тёмной конторы и всё такое? – догадался Меф.

Ирка предпочла не отвечать.

– Ну и почему те другие, если мой дарх так им нужен, не придут за ним сами?

– Они не станут просить так долго и вежливо. Ты не всем нравишься одинаково сильно.

– Так, значит, тебе я нравлюсь? – спросил Меф.

Глаза у него улыбались. Ирка вдруг увидела прежнего Мефа, того, что влезал через окно в квартиру Бабани. Она поспешно отвернулась. Взгляд мог её выдать. Голосу она доверяла больше.

– Если не отдашь сам, мне придётся забрать, – продолжала Ирка, досадуя на себя.

В руке у неё появилось копьё. Меф даже не попытался обнажить меч.

– Допустим, ты получишь мой дарх, и что потом? – спросил он с любопытством.

– Уничтожу.

– Там будет мой эйдос, – напомнил Меф.

– Знаю.

– Знаешь? И что с ним станет, тоже знаешь?

– Дарх заберёт его, – сказала Ирка.

– И что? – взвился Меф.

– Я оставлю твой эйдос у себя, пока всё не затихнет. А затем, возможно, верну тебе. Тебя не сделают повелителем мрака, пока твой эйдос будет у меня. Я тебя спасу, – решительно заявила Ирка.

Меф не мог оторвать взгляда от наконечника её копья. Он умел ценить красивое оружие. Наконечник был совершенной формы – столь же грозен, сколь и прекрасен. Сверкающий металлом в широкой своей части, он сужался, завершаясь пронзительным светом.

Ощущая этот свет, дарх трусливо съёжился, как живой, через цепь передавая Мефодию боль.

– Это и есть замысел валькирий? Лишить меня дарха и эйдоса, чтобы мрак отвернулся от меня, как от полного ничтожества? – спросил Меф.

– Да, – подтвердила Ирка, оценив, как жёстко Буслаев формулирует вопросы.

– Так вот. Валькирии обманули тебя, – сказал Меф.

– Почему?

– Первый эйдос забрать нельзя, даже разбив дарх. Он – плата за то, что дарх покинул Подземье. Без эйдоса я стану живым мертвецом. Без вечности, с дырой в груди. Лигул знал, чем наградить. Он сбросил меня в бездонную пропасть и, издеваясь, дал ухватиться за горящую верёвку, зная, что я не смогу её отпустить.

Меф скривился. Ирка решила, что она смертельно надоела Мефу. Она не знала, что дарх способен причинять хозяину боль.

– Ты был в Тартаре? – спросила Ирка.

– Да.

– Тартар – место, где нет ни света, ни памяти о нём. В Тартаре нет видения добра, а выбор человека к злу остаётся. Человек копошится в собственных страстях, в яме, которую сам вырыл, и страсти пожирают его, как могильные черви, – произнесла Ирка.

Она не знала, откуда взяла эти слова. Они просто всплыли в сознании.

– Меня вполне устраивает копошиться в собственных страстях. А с Тартаром я как-нибудь разберусь, – сказал Буслаев.

Ирка подумала, что Меф либо не понял, что это цитата, либо ему плевать.

– Понимаешь, в чём штука. Я не хочу скатиться во мрак, но не уверен, что стремлюсь к свету. Я хочу прокладывать собственный путь. Где-то через мрак, где-то через свет.

Меф заставил себя провести пальцем по спирали дарха. Валькирия – Меф это заметил – вообще не могла смотреть на дарх. Моргала, отводила взгляд, щурилась. Насколько дарх боялся копья валькирии, настолько же он был непереносим и для Ирки.

Ирка поняла, что ей Мефа не переубедить. Он слишком уверен в собственных силах.

– Значит, рано или поздно ты сорвёшься во мрак. Все дороги не к свету ведут во мрак, какими бы заманчивыми они не казались поначалу, – заметила она.

– Посмотрим… Теперь мой вопрос. Дафне плохо. Её мучают видения, скверные мысли. Недавно на неё напали в заброшенном доме, – сказал Буслаев.

Упомянув про дом, он зорко взглянул на валькирию. Но на лице у Ирки было лишь сочувствие.

– На месте нападения я ощутил твоё присутствие. Я не мог ошибиться, – продолжал Меф.

Ирка молчала.

– Ты была там, не скрывай! – повторил Меф, передавая Ирке краткий зрительный образ стен и сидящей на полу Дафны.

Ирка подумала, что волосы Дафны похожи на крылья. От малейшего дуновения ветра они взмывают и рвутся ввысь.

«Ну и зачем ему я, когда у него есть она? Может, прав Багров и я должна стать добычей? Лишь отвечать на любовь, а не влюбляться сама? Нет, Багров точно прав. Что я, голодная собака, которая ждёт, пока ей кинут любовь, словно кость со стола?»

– Чего ты молчишь? – спросил Меф.

Он смотрел на Ирку пристально, однако ход её мыслей угадать не мог.

– Я никогда не была в этом доме. Клянусь! – сказала Ирка, будто очнувшись. – Мне жаль, что с Дафной это случилось. Я попытаюсь разобраться и помочь ей, если смогу.

Меф взвесил её слова на внутренних весах и кивнул.

– Я верю тебе. Прости, если был груб, – сказал он.

– Будь осторожен! – попросила Ирка.

– Это что, угроза?

– Дружеский совет. Я не достала твой дарх, не выполнила задание, и теперь до тебя доберутся Таамаг, Филомена, Радулга и другие. Ты даже не поймёшь, откуда прилетело копьё.

«А ведь действительно не пойму», – согласился Меф. Он вспомнил, каких сил стоила ему прошлая схватка с валькирией-одиночкой, а ведь она не хотела его убивать.

– Попытаюсь разобраться, – произнёс он.

На широком лбу Мефодия появилась знакомая Ирке упрямая складка. Сердце валькирии сжалось от воспоминаний.

– Счастливо, Мефчик! – не удержавшись, брякнула она.

Меф удивлённо шагнул к ней. Ирка отскочила и побежала к «Приюту валькирий». Она мчалась и чувствовала глухое недоумение Буслаева.

«Это нечестно! Хорошо, что я не сказала «Привет дяде!». Он мог догадаться. Ну да всё равно», – думала Ирка.

Ей казалось, что она бежит по обломкам своего внутреннего мира, который она все эти годы бережно составляла из иллюзий. А раз так, то неудивительно, что мир оказался непрочен, как карточный домик, и рухнул от первого же пинка реальности.

Девушки – величайшие в мире специалистки по самообману. Обыграть их на этом поле невозможно.

Меф наблюдал, как Ирка забирается по канату. Верёвка дёргалась, как хвост сердитой кошки. Мефодий подумал, что ни у одной девушки он не видел таких цепких рук. Хотя… Память продолжало щекотать чем-то хорошо забытым.

Возможно, он нашарил бы нужное воспоминание, если бы не мысль о Дафне. Он повернулся и быстро зашагал к дороге. Ната догнала Буслаева уже довольно далеко от «Приюта».

– Ты меня бросил! А если б меня убили? – набросилась она на него с жаром.

– Ну так не убили же… – сказал Меф.

– Нет, убили! Морально. На меня никто не обращал внимания… Особенно этот.

В слово «этот» Ната сумела вложить зашкаливающую дозу негодования.

– Ты о ком? О некромаге, на которого не действуют твои рожицы? – бесцеремонно спросил Меф.

Вихрова попыталась дать ему подзатыльник, но Буслаев пригнулся.

– Ну и где этот слабоумный Мамай? Сейчас я не прочь проехаться с ветерком! – крикнула Ната и, выскочив на дорогу, замахала руками.

Мамай появился почти сразу. У джипа был измятый вид. Под правым дворником торчал номерной знак грузовика. Заметно было, что хан не терял времени даром.

Всю обратную дорогу Ната утверждалась. Жертвами её страстного взгляда стали четыре специалиста по наружной рекламе, устанавливающие у дороги щит, три гаишника и двадцать два шофёра, по вине которых произошло огромное количество мелких аварий.

Глава 14
Новый фаворит

Метод мрака – истомить, измотать человека множеством мелких, досадных, но в сущности ерундовых наскоков и, лишив сил, нанести единственный выверенный удар.

«Книга Мрака»

Дафне с каждым днём становилось всё хуже. Если в первые дни это видел только Мефодий, то теперь это замечали все. Даже Арей хмурился, мрачнел и как-то, не пожалев пачкать о такую дрянь меча, сгоряча зарубил насмешника-суккуба, попытавшегося явиться к нему в облике Даф. Прежде суккуб не раз проделывал этот фокус, и всякий раз ему сходило с рук.

Глаза у Даф запали. Под ними появились синие тени. Волосы, прежде невесомые, взвивающиеся к потолку при всяком лёгком дуновении ветра, тускло и тяжело лежали на плечах. В движениях появилась несбалансированность. Они то замедлялись, то становились слишком быстрыми, суетливыми.

Яд убитой Депресняком мавки начал уже разлагать её сущность. Дафна вспыхивала без всякого повода, кричала на Мефа, на Мошкина, а за обедом запустила в Улиту тарелкой, когда та сказала, что есть мясо с кровью, конечно, замечательно, но лучше всё же добавлять в кровь немного мяса.

Мефу тоже приходилось непросто. Раньше Дафна вытягивала его из пучины уныния, теперь же она повисла на нём якорем, и уже Мефодий вынужден был вытягивать Дафну и сидеть с ней ночами. Она то проваливалась в забытье, то рывком садилась на кровати и, глядя на Мефа невидящими глазами, говорила:

– Я желаю от человечества только одного. Чтобы оно оставило в покое меня и всех, кто мне дорог. Я выхожу из человечества добровольно. Слабоумные ублюдки, которые изобретают ракеты, убивают детей и животных, рубят леса, выкачивают из земли её недра, – мне не братья.

Меф не понимал, к кому обращены эти слова и почему Дафна, страж света, считает себя частью человечества. Хотя он и не пытался этого понять. Он знал, что уже через пять минут Дафна начнёт требовать сырого мяса, а если не дать ей мяса, вцепится зубами себе в руку.

Бывало и другое. Дафна, прежде не боявшаяся смерти, теперь начала её бояться. Как-то под утро она вдруг вскочила и, уставившись в пустой тёмный угол комнаты, где клубком змей ползали неясные тени, спросила:

– Нас убьют? Скажи: убьют?

Она провела ладонями по своему телу – молодому, сильному и тёплому телу, пульсирующему жизнью. Грустно и тяжело расставаться с телом. Даже со старым и дряхлым, едва таскающим ноги – больно, унизительно и мучительно. Если уж и со старым телом не расстаться, то что говорить о другом – дышащем жаром и юностью?

Меф, как мог, успокоил её.

– Ты не умрёшь. Что за ерунда? – сказал он.

«Я за тебя эйдос отдам!» – хотел добавить он, но промолчал, почувствовав, как дарх, точно учуявший что-то сторожевой пёс, звякнул цепью. Нет, не стоит говорить ничего лишнего! А то ещё, пожалуй, Тухломон встанет, вставит тощие ноги в узенькие туфли и припрётся с блокнотом. Не хотелось беспокоить старичка.

Сам Меф не сломался до сих пор лишь благодаря воле, которая была у него как стальной трос. Даже когда он пытался поджать ноги, воля не давала ему упасть, держа его прочно, как альпиниста держит его страховка.

Дарх измучил его так, что Меф не ощущал уже даже боли и относился к дарху с молчаливой холодной ненавистью. Сам он старался спать как можно меньше, зная, что однажды может не проснуться. Дарх не выпустит его из пелены сна и будет терзать кошмарами, пока он не отдаст ему эйдос.

Бывали минуты и даже часы, когда Мефодий подолгу смотрел на свой дарх. Тот тоже выглядел ссохшимся, как стручок гороха, и шевелился гораздо меньше, чем раньше. Продолжительный голод истомил и его. Буслаев и его дарх смотрели друг на друга, как обессиленный тигр и изголодавшийся пятиметровый удав, запертые в одной клетке. Одно неуловимое, никем больше не замеченное движение, и они сплетутся в узел смерти.

Дни шли. Меф не считал их. Зачем? Что это меняет? Разве счёт дней делает его лучше или хуже? Возвращает здоровье Дафне? Помогает бороться с дархом? Так продолжалось, пока однажды утром Мефодий не ощутил вызов Эссиорха. В первую минуту он отмахнулся от него, но хранитель был настойчив.

Тогда Меф взял с собой Дафну, которая тащилась за ним, то и дело останавливаясь и дёргая руку, как упрямившийся ребёнок, и отыскал Эссиорха в сквере. Хранитель сидел к ним спиной на верхней ступени уличной лестницы, по которой кто-то то и дело проносился на роликах. Буслаев и Дафна подошли к нему. Эссиорх даже не обернулся. Опытный хранитель не смотрит глазами. Глазами можно лишь уточнить впечатление – не более.

Рядом с Эссиорхом Меф обнаружил радостного молодого человека с веснушками. Точнее, молодой человек обнаружился сам. Он подошёл к Мефу и толкнул его в грудь. Очки молодого человека задиристо блестели.

– Я Корнелий! А тебя я знаю! Ты Мефодий Буслаев! Немедленно сдавайся или отсчитывай шесть шагов. Я покажу тебе, как…

Эссиорх мысленно заткнул ему рот носком, за мгновение до этого исчезнувшим с ноги узбека, продающего газеты метрах в пяти от них. Корнелий стал отплёвываться. Узбек с удивлением шевелил голыми пальцами.

– Не обращай внимания! – устало сказал Эссиорх Мефу. – Это новый связной света! Если бы он сражался на дуэли со всеми, кого вызывает, Москва была бы уже завалена трупами.

– Ты трус и негодяй! Я тебя тоже вызываю! Вначале тебя, а потом Буслаева! Или буду драться сразу с двоими! – заявил Корнелий Эссиорху.

К Корнелию, подозрительно приглядываясь, подошёл узбек и грубо вырвал у него из рук свой носок. Корнелий и его вызвал на дуэль. Теперь он собирался сражаться сразу с троими. Эссиорх успокоил его и насильно усадил на скамейку.

– Я связался со светом, – сообщил Эссиорх. – Там убеждены, что мрак подмешал Дафне что-то в кровь. Может, через укус нежити или ещё как. Если бы она была только стражем света, ей бы это не повредило, но она, к сожалению, уже во многом человек.

Дафна слушала хранителя отрешённо. Непонятно было, понимает она, что говорят о ней или нет. Оживилась Дафна, лишь когда Эссиорх сказал:

– Дафна не должна оставаться в резиденции мрака. Стены там высасывают из неё жизнь. Я забираю её к себе. Она будет жить со мной и с Корнелием.

– Я её защищу! Моя флейта и мои маголодии всегда к её услугам! – с горячностью крикнул со скамейки Корнелий и тотчас озабоченно уточнил: – А где она будет спать? На моём диване, что ли?

Эссиорх и Корнелий увели Дафну с собой. Она послушно шла с ними и оглядывалась на Мефа. Не то прощалась, не то звала.

– Я загляну к тебе завтра! Июль длинный! – крикнул ей Меф.

– Не настолько длинный. Сегодня тридцать первое. Завтра уже август, – возразил Эссиорх.

Буслаев вспомнил, что флейта и крылья Даф остались в резиденции, и вернулся за ними. В комнате Даф он увидел Ромасюсика. Шоколадный юноша стоял у смятой постели и застенчиво, как уточка клювиком, ковырялся в её вещах.

Меф не стал его окликать. Он был так зол, что взглядом оторвал Ромасюсика от пола и как тряпичную куклу протащил по стене. Мефа остановило ощущение собственной силы. Он понял, что может не только убить Ромасюсика, но и смять его совсем, как пустой молочный пакет. Ромасюсик тоже это почувствовал, потому что пискнул жалобно и затравленно.

Мефодий на миг закрыл глаза, позволив Ромасюсику плюхнуться на пол. Там, где он волок его, на стене остался шоколадный след.

– За что? Мне же больно! Ты что, псих? – застонал Ромасюсик. Он весь был сплошной укор. Его мармеладные глазки привычно засахарились слезой.

– Что ты здесь забыл? – спросил Меф.

– Я просто пришёл навестить! Вот, принёс цветы!

Ромасюсик стал шарить взглядом по полу и действительно нашарил куцый букетик гвоздик.

– Это разве цветы? Это отмазка. Гвоздики дарят стареньким бабушкам и учителям мужского пола, которым жаба душит подарить бутылку, – сказал Меф.

Решив, что Меф уже не сердится, раз так длинно рассуждает, Ромасюсик позволил себе хихикнуть. Оказалось, преждевременно. В стену над его головой врезался и разлетелся вдребезги стул. И опять Меф не коснулся стула даже пальцем. Хватило мысли.

– Тебе нужны были её крылья и флейта? И ночью ты звонил, чтобы вынюхать, где они? – спросил он с угрозой.

Чтобы Ромасюсику лучше вспоминалось, он взглядом поднял тяжёлое кресло и задумчиво покачивал им в воздухе. Ромасюсик умел соображать быстро. Если он признается, у него будут неприятности, но будут потом. Кресло же есть уже сейчас.

– Меня послали! Понимаешь? – прокудахтал Ромасюсик.

– Брутально! – сказал Меф. – И кто же тебя послал, углевод ты наш ходячий?

Знакомое слово заставило Ромасюсика съёжиться. Он сидел на полу и размазывал по лицу сахарные слёзы. Щеки и подбородок желейно дрожали. У головы Ромасюсика заинтересованно вертелись две осы.

– Я, кажется, знаю ответ, – сказал Буслаев. – Ладно, вали! И цветочки не забудь!

Ромасюсик не стал дожидаться повторного приглашения. Он схватил гвоздики и с необычной резвостью прошмыгнул к двери.

– Ты всё равно сдохнешь! – крикнул Ромасюсик, просунув в дверь голову. – Думаешь, ты сильный? Ты покойник! Тебя принесут в жертву сегодня вечером!.. Лигул выбрал нового наследника!

Кресло врезалось в дверь, заставив Ромасюсика отступить и с кегельным звуком скатиться по лестнице. Меф пожалел, что вспылил слишком рано, не дав шоколадному юноше высказаться до конца.

«Новый наследник? Это ещё кто?» – подумал Меф.

Он не был напуган, однако угрозой пренебрегать не стоило. Буслаев достал меч и озабоченно оглядел лезвие. Решив, что одного меча может оказаться недостаточно, закрепил на запястье метательный нож, прикрыв его сверху тонким свитером.

Дарх наблюдал за ним. Он вновь обрёл тяжесть и неторопливо покачивался на цепи. Мефодий, которому все эти дни казалось, что дарх ослабел, испытал острое разочарование.

Меф спустился в приёмную. Первым и единственным, кого он встретил, был Чимоданов, с трубным звуком сморкавшийся в портьеры шестнадцатого века.

– Круговорот гриппозных бацилл в природе? Научный соплеобмен? – поинтересовался Меф.

Чимоданов закончил очистку носа и вытер его кистью.

– Я простужен. Не подходи ко мне. Я ходячая зараза! – предупредил он.

– Ходячая зараза, ты в курсе, что сейчас июль?

– Дело не в июле… Я доброволец мрака. Вывожу в своём носу грипп для осенней эпидемии! – заявил Чимоданов.

– И что будет, если выведешь?

– Получу дополнительные баллы, которые позволят мне продвинуться в иерархии. Ты что, не знал? – удивлённо пояснил Чимоданов.

– Не-а. Ты видел Ромасюсика?

– Мне плевать на всех, кого я видел. И ещё больше плевать на тех, кого я не видел, – ответил Петруччо и снова чихнул.

Оставив философски настроенного Петруччо плевать на всех подряд и заботливой курочкой высиживать бациллы, Меф постучал в кабинет к Арею. Ему хотелось выяснить, известно ли мечнику что-то о том, о чём кричал взбешённый Ромасюсик. Мечник сидел почти у самой двери, на турецком ковре, и раскладывал на полу портреты, грубо набросанные кистью на маленьких, с ладонь, холстах.

– Хороший был боец, только слишком много думал о смерти, – сказал он Мефу, показывая на один из портретов. – И погиб глупо. Его ранили в бедро. Слабая, неглубокая рана, он мог ещё сражаться, но решил, что правильнее будет остановиться. Он не угадал. Зрители были раздражены. Пальцы опустились, и ему перерезали горло.

– Его убили вы? – спросил Меф.

– Что за чушь? Его убил Пластус. Вот этот! – Арей отыскал ещё один портрет. – Был такой боец – сражался двумя гладиусами. Я советовал ему брать щит, но ему было плевать. «Со щитом, – говорил он, – я смогу атаковать только одной рукой».

– Он тоже думал о смерти слишком много?

– Нет, слишком мало. В Пластусе мне нравилась другая черта. Он любил бросать вызов. Он выходил на арену и оскорблял зрителей. «Derideo te! Filius tu canis et cameli! Stercorem pro cerebro habes!»[6] – кричал он. Ты же знаешь латынь? Сейчас это звучит довольно невинно, особенно после кровосмесительного жаргона нашей дорогой Улиты, но для римлян это были страшнейшие оскорбления. Особенно если учесть, что он кричал это патрициям.

Меф взглянул на портреты, кое-что сопоставил, и до него внезапно дошло.

– Они же были не стражи! Обычные люди! – ошеломлённо сказал он.

– Именно, – кивнул Арей. – Как ты небрежно выразился, обычные, зауряднейшие люди. Быстро же вы все тут становитесь снобами, которые слово «люди» произносят, точно роются в мусоре. Более того, портреты рисовал я, по памяти и много лет спустя, так что за точность не ручаюсь. Но что за тон? Или ты тоже склонен считать людей вторым сортом? Даже третьим, после стражей и магов, а?

– Я – нет, – сказал Меф. – Но я не знал, что вы любили смотреть гладиаторские бои.

– Смотреть? Это было бы скучно и подло. Нет, я притворялся рабом, проданным в школу гладиаторов за серьёзную провинность вроде нападения на хозяина. Меня выводили на арену, и я сражался как гладиатор. Дрался на равных, без дара, без возможностей стража. Меня могли убить, как и любого из них. И смерть была бы настоящей.

Арей смешал рукой портреты.

– Цирку я не нравился. На меня смотрели, как на мясо, как на расходный материал. Что они видели? Немолодого мужика. Некрасивого. Грузного. Без рельефных, обильно смазанных маслом мышц, какие были тогда в моде. Мышцы-то у меня имелись, но дикие, медвежьи, варварские, как тогда называли. Ни у кого из зрителей я не вызывал ни малейшей симпатии. Выбей мой противник у меня меч, получи я рану, весь цирк повернул бы большой палец вниз, чтобы такой мусор, как я, утянули с арены на ослах, присыпав кровь песком. И это меня подзадоривало. Я хотел доказать, и я доказывал… Видел бы ты, как доказывал! Бывало, против меня выпускали сразу двоих.

Глаза Арея пылали. Меф представил, как он доказывал, и содрогнулся. Да, Даф была права. Арей любил бой ради боя. На ненависть он отвечал ненавистью – обычный путь мрака. Отвечать на ненависть любовью Арей счёл бы жалким. Путь света был ему неведом, как не был понятен он пока и самому Мефодию. Одно Мефодий видел точно: путь Арея ведёт в тупик.

Должно быть, мечник что-то почувствовал. Портреты исчезли. Снизу вверх, продолжая сидеть на ковре, Арей посмотрел на Мефодия.

– Весь такой официальный! С потайным ножичком! А как насчёт умения извлекать оружие из воздуха? Зачем мы его тренировали? – спросил Арей, без видимого усилия доставая из пустоты китобойный гарпун, который небрежно полетел в угол. – И потом, разве твой взгляд не может превращаться в два стальных лезвия, на которые ты легко насадишь почти всякого нехорошего дядю, если, конечно, он не страж или не переодетая валькирия?

– Дар можно блокировать. Тогда я не смогу призвать к себе даже меча при условии, что он будет у меня не с собой, – сказал Меф.

– И поэтому синьор помидор решил взять с собой ножик, чтобы было чем сделать харакири в этом архипечальном случае, – подсказал Арей.

Меф переместился к окну. Он сделал это, чтобы Арей повернулся и на его лицо упал свет.

– Сегодня у нас какое? Тридцать первое? – спросил Мефодий.

– Для особо озабоченных числами существуют календари, – сказал мечник равнодушно.

Меф секунду поколебался, а затем решил открыть карты:

– Я встретил Ромасюсика.

– Это грандиозное событие! Надеюсь, стела уже заказана? «На этом месте в таком-то году Буслаев встретился с Ромасюсиком», – проворчал Арей.

Меф подумал, что юмор Улиты возник не на пустом месте.

– Ромасюсик разгорячился и сказал, будто бы Лигул нашёл для мрака нового наследника, – проговорил Мефодий, глядя на Арея.

Он ожидал, что новость заставит мечника вздрогнуть, но Арей лишь вытянул ноги и лёг на ковёр.

– Самые вкусные новости – хорошо просроченные новости. У нас с Улитой была клиентка, которая любила продукты с тухлецой, – заметил он.

– ТАК ВЫ ЗНАЛИ?

– Никто не говорил мне этого напрямую. Но я умею думать. То, что у Лигула новый фаворит, стало ясно, когда в резиденцию ввалилась эта миловидная немногословная особа и устроила погром.

– Прасковья – наследница Лигула? – усомнился Меф.

– Скажем так: возможная. Прасковья гораздо удобнее для Лигула, чем ты, – сказал Арей.

– Почему удобнее? – спросил Меф.

Девушка с косящими глазами не казалась ему такой уж мирной и послушной овечкой.

– Ну, во-первых, он сам её воспитал и по-своему к ней привязан. Хотя на привязанность Лигула я полагаться бы не стал. Он из тех, кто долго и с удовольствием ласкает щенка, после чего бросает его живым в котёл. Есть и другая причина.

Арей ухмыльнулся. Было заметно, что эта вторая причина развлекает его.

– Лигул наконец смекнул, что сажать на трон уродца без эйдоса двусмысленно. Тартар полон честолюбцев. У всякого хватит ума сообразить, в чьём дархе эйдос владыки и кто, соответственно, дёргает нити марионетки. С Прасковьей же не всё так просто. Её эйдос очень странный. Он крупный, яркий, но почему-то совсем не влияет на её личность.

– Значит, всё-таки Прасковья, – сказал Меф.

– Не исключено. Но чтобы через пару лет посадить её на трон (и править вместо неё, а это главный интерес Лигула), горбуну не хватает одного маленького пустячка.

– Какого?

– Лигулу мешаешь ты. У тебя силы Кводнона, которые нужно отдать Прасковье. Только в этом случае она получит моральное право управлять мраком. Бонзы мрака не особо щепетильны, но признают лишь того, в ком будет его дар. Лигулу это великолепно известно.

– Значит, меня должны прикончить. И теперь каждую секунду надо ждать убийцу, – сказал Меф, констатируя факт.

Арей с сомнением прищёлкнул языком.

– Это вряд ли. Прикончить тебя Лигул мог ещё в Тартаре. Нет, если бы ему достаточно было твоего физического устранения, тебя давно бы уже не существовало.

– И чего же он тянет? – спросил Меф.

Мечник досадливо скривился. Нет ничего тоскливее очевидных вопросов.

– Должно быть, флюиды Мошкина просочились из приёмной. Ты упорно отказываешься думать самостоятельно, синьор помидор! Интересно, это у тебя принципиально или как?.. Я же сказал, что Лигулу нужен твой дар. Если тебя банально прикончить – дар упорхнёт в пространство. Пшик! – и он исчез, сгинул! Жди потом сотни лет, пока дар надумает вернуться. И едва ли он изберёт того, кого укажет ему маленький умный горбун.

– Выходит, мне бояться нечего? – спросил Мефодий.

– Наивный горный баран тоже думал, что головы других баранов выглядывают из стены над камином потому только, что им это нравится… – отрезал Арей.

На ковре возле него вновь появились портреты гладиаторов. Мечник перебирал их и хмурился, когда ему не сразу удавалось вспомнить лицо.

Мефодий уже уходил, когда барон мрака негромко сказал:

– Думаю, подсылать к тебе Лигул никого больше не будет. Ему достаточно, что ты сам носишь свою смерть. И даже мой меч тебе не помощник. Это только твоя битва.

Глава 15
Deus Ex Machina

В сущности, самое распространённое бегство всякого человека – бегство от самого себя.

«Книга Света»

Ирку с её маниакальной ответственностью мучило, что она не выполнила приказ и не добыла дарх Мефа. Она не сомневалась, что валькириям об этом уже известно, и их таящийся до поры до времени гнев рано или поздно прорвётся наружу.

Больше собственной участи её волновала судьба Мефа. Не случится ли так, что однажды перед ним вырастет Таамаг, а в следующий миг он повиснет на её копьё? Возможно, с Таамаг Меф ещё справится. Он не из тех, кого испугаешь обилием мощной плоти. Но, кроме Таамаг, есть мрачная Радулга, есть гипнотически плавная в своей смертоубийственности Хаара, есть холёная Ильга и, наконец, яростная Филомена, для которой смерть Буслаева – прекрасный повод добавить ещё одну косичку.

– Я пойду к Гелате! – решила Ирка, не замечая, что думает вслух.

– Давно надо было, гадкая мерзайка! – одобрил Антигон.

– Ты что, знаешь, где живёт Гелата?

Кикимор ухмыльнулся. Разгладил рыжие бакенбарды. «Мне известно гораздо больше, чем меня догадались спросить!» – говорил весь его вид.

Ирке почему-то грезилось, что остальные валькирии должны обитать как минимум в Междумирье. Они застыли, как изваяния, грозные, с копьями, в броне, и ждут сигнала, чтобы броситься в гущу мрака, нанося разящие удары. Поэтому она очень удивилась, когда полтора часа спустя Антигон остановился у панельной девятиэтажки в подмосковном Королёве.

– Я думала, валькирии живут все вместе! Я точно помню, что слышала об этом, – сказала Ирка озабоченно.

– Вместе они тренируются и совершают налёты на мрак. А вот чтобы жить вместе, упаси меня Эдем! Двенадцать громокипящих тёток с сильным характером! Да они передрались бы, потому что кто-то вешает мокрую тряпку сушиться на кран, а кто-то так любит губки, что его трясёт от одного вида тряпки! – заявил Антигон.

Они вошли в подъезд и в неожиданно чистом и незагаженном лифте (страшитесь валькирий, негодяи!) поднялись на второй этаж.

– Второй? – возмутилась Ирка, когда Антигон, подпрыгнув, нажал на кнопку. – Ждать три минуты лифта! А пешком?

– Ластики у меня свои! Не купленные! – сказал Антигон и показал хозяйке язык.

Ирка позвонила. Оруженосец Гелаты, здоровенный парень с волосами цвета меди, открыл дверь.

– Здорово! – буркнул он.

Его громадные ступни были втиснуты в маленькие женские тапки в форме головы зайчика. Было заметно, что тапки не его, а просто первыми попались на глаза. Кроме тапок, на нём были синяя майка и длинные, ниже колен шорты.

– Привет, мелочь пузатая! – сказал Антигон, который едва доставал оруженосцу до середины бедра. Тот покосился на него как на говорящую обезьянку и зашлёпал своими зайчиками в комнату.

Валькирия воскрешающего копья Гелата с ногами стояла на столе и с наслаждением водила по стене валиком. Пушистый валик чавкал, когда его опускали в краску.

– Мне ужасно давно хотелось её перекрасить! – сказала она, обращаясь к Ирке с высоты стола. – Ну как?

– А не слишком мрачно? – спросила Ирка.

– Будет нежно-зелёный. Надо выбирать краску на тон темнее, чем хочется. Тогда, когда высохнет, будет то, что надо! – со знанием дела сказала Гелата.

Ощутив под ногами возню, Ирка удивлённо опустила глаза. По полу комнаты на коленях ползали два комиссионера и прикручивали пластиковые плинтуса.

– С утреннего рейда! Перевоспитание трудом. Когда закончат всё в квартире, будут убирать подъезд. Уберут подъезд, на дачу к моей мамане отправятся колорадских жуков с картошки обирать! А потом старушкам будут обои клеить, сантехнику чинить, и всё на бескорыстной основе, – жизнерадостно пояснила Гелата.

– А почему они не убегут?

– У каждого на лодыжке деревянный браслет из Эдемского сада. Пока на них браслеты, они не опасны, а снять их сами они не смогут!

Ирка с сомнением разглядывала пленников. Их согбенные спины казались ей жалкими.

– Ну не знаю. Как-то это всё… Прямо рабство какое-то, – сказала она.

Комиссионеры перестали возиться с плинтусами и подняли от пола умные мордашки. Две пары жадных глазок уставились Ирке на грудь. Причём интересовала их явно не грудь, а нечто вполне определённое. Ирке стало противно. Она ощутила их липкую, вкрадчивую силу.

– А ну работать! Быстро! – приказал оруженосец.

Комиссионеры торопливо уткнулись в пол и завозились. Гелата вздохнула.

– Знаю, что нехорошо, а что делать? Не отпускать же! Думаешь, лучше поступать, как Филомена? – спросила она.

Ирка не стала спрашивать, как поступает Филомена. Она примерно догадывалась как. Комиссионерам это тоже было известно, потому что стали привинчивать плинтуса прямо-таки с ошеломляющей скоростью.

– Я хотела поговорить с тобой, – сказала она Гелате.

Гелата с сожалением отложила валик и спрыгнула со стола.

– Ну говори!

– Прямо здесь? – усомнилась Ирка, кивая на комиссионеров.

Оруженосец Гелаты захохотал.

– Они ничего не слышат! Они глухие. Им ещё балкон стеклить! – сказал он.

Комиссионеры закивали, подтверждая факт своей абсолютной глухоты и одновременно выказывая рвение немедленно заняться остеклением балкона.

Ирка стала быстро рассказывать Гелате о разговоре с Таамаг, о Буслаеве, о дархе. Под конец разговора Гелата вышла с ней на кухню, оставив Антигона и своего оруженосца в комнате. Она шлёпала босиком. Тапки остались у её амбала. Видимо, без тапок с зайчиками приглядывать за комиссионерами не было никакой возможности.

– Ты правильно сделала, что не послушала Таамаг. Её явно подослала Филомена. Возможно, с ними Хаара и Радулга. Не хватало, чтобы валькирия-одиночка бегала как собачка, выполняя приказы Таамаг! – сказала Гелата.

– Но моё копьё… Таамаг угрожала, что его заберут!

– За копьё и шлем не бойся. Фулона за тебя, а она главная. Мы с Бэтлой тебя тоже в обиду не дадим.

– А Меф? Что будет с ним? – спросила Ирка.

Гелата нахмурилась. Подвинув чайник, она села на стол.

– С Мефом сложнее, – сказала она. – Меф – мрак. Но, он мрак, у которого есть эйдос. В общем, запутанная история. То ли враг, то ли не совсем враг, но точно не друг. Филомена, Таамаг, Радулга и некоторые другие считают: от Мефа надо избавиться. Другие думают, что убивать его не следует, но следует забрать дарх. Мы с Фулоной считаем: надо не пороть горячку, а посмотреть, как пойдёт дальше. Мы уважаем свободу воли. Остальных мы пока сдерживаем, но не факт, что ту же Филомену не сорвёт с катушек.

Заметив на потолке паутину, Гелата мгновенно оказалась на столе, шагнула, опёрлась одной ногой о плиту, другой о мойку, и паутины как не бывало. Самого паука она сдула за окно, проворчав, что диким зверям место в дикой природе. Проделано всё было с быстротой мысли.

– Ненавижу грязь! – пожаловалась она.

– Я уже заметила.

– Что ты заметила? Держать дома оруженосца хуже, чем большую собаку. На фиг он вообще нужен? Щит я и сама потаскаю. То вещи раскидает, то мою лыжную шапку зимой свистнет! А недавно покидал свои чёрные майки с моими белыми в стиралку и врубил. Помочь хотел! Не хило, да? Ещё температуру выставил самую ядрёную, чтобы чище было!

Ирка изобразила на лице сочувствие, хотя косвенно ощущала, что Гелата не столько жалуется, сколько хвастается.

– И как ты со своим Антигоном живёшь? Ему же небось тоже готовить надо! Он хоть и маленький, а жрать-то хочет! – продолжала шуметь Гелата.

Ирка не решилась опровергать, чтобы не шокировать Гелату. Валькирия воскрешающего копья и в страшном сне представить не могла, что может быть иначе.

– Того не ест, сего не ест. Курицу с кожей нельзя – ему мамочка, оказывается, кожицу вилочкой снимала. Хлеб только ржаной. Он, видите ли, кишечник обметает веничком грубого помола! В ванной запрётся на три часа, пока все мои шампуни не выльет – не вылезет. Протеина своего качковского наболтает во всех чашках, он высохнет, потом фиг отдерёшь! – гремела она.

Неожиданно Гелата о чём-то вспомнила и спрыгнула со стола.

– Слушай! – сказала она. – Тебе Фулона ничего не говорила?

– Нет.

– Точно ничего? Вечером мрак что-то затевает. Что – непонятно, но с утра странное затишье. Словно все ждут чего-то – комиссионеры, суккубы. Чего – непонятно, но ждут. Мы все собираемся в шесть часов. Если что – надо быть готовыми.

– А у этих спросить нельзя? У пленных? – спросила Ирка, кивая на дверь.

Гелата расхохоталась.

– Они тебе наговорят! Им только разреши ротик открыть!.. Думаю, вся эта дрянь и сама не знает, что должно случиться. Так, на ощущениях. Правда, ощущения их никогда не обманывают…

Ирка была уже на улице, когда Гелата распахнула форточку. Ирка увидела, что она стоит на подоконнике, и в очередной раз изумилась стремительности, с которой Гелата взбиралась на столы, стулья и прочие квартирные возвышенности.

– Если Таамаг такая крутая, почему она до сих пор не убила Арея? А? – крикнула Гелата. – И пусть самой Таамаг кто-нибудь намекнёт, что голову надо мыть хотя бы под дождём!

Ирка вдруг поняла, что у Гелаты с Таамаг, вполне возможно, существуют свои, не относящиеся к Ирке трения.

– Вон он, женский коллектив! Вам чудовищно повезло, что вы одиночка, мерзкая хозяйка! – пакостно сказал Антигон, однако не раньше, чем Гелата захлопнула форточку.

* * *

Меф в принципе был готов к нападению, однако оно случилось так внезапно, что он ничего не успел предпринять. Он направлялся к Эссиорху, чтобы отнести Дафне крылья и флейту. Вышел из резиденции, сделал шагов двадцать, и тут его накрыла тёмная волна.

Меф сумел выхватить меч, правда, сражаться было не с кем.

Под ногами был песок, но не жёлтый и даже не белый, а сероватый, с лёгкой голубизной. Такой песок вычерпывают с морского дна и тянут на медлительных баржах в порт на продажу. Вот только здесь не пахло ни портом, ни морским дном. Место было странное. Изредка попадались чахлые кустики и мхи. Воздух стоял, как в наглухо закрытом подвале.

В стороне угадывалась широкая река. На её берегу стоял одноэтажный каменный барак.

– Это Тартар? – вслух спросил Меф и тотчас сам себе ответил: – Нет, его преддверие. Нижние Миры, где держали Ромасюсика.

Следующим открытием – и открытием неприятным – было то, что вся одежда выше пояса исчезла. Остались только цепь дарха и закреплённый на запястье нож. Флейту и бронзовые крылья Дафны Мефодий сразу отбросил, чтобы руки не были заняты ничем, кроме меча.

Держа меч в напряжённой руке, у бедра, Буслаев осторожно повернулся. Он всё ещё не верил тишине и ожидал нападения. С любой стороны, в любом обличии. Сонливая мертвенность песка и чахлых кустиков была ему подозрительна.

«Арена! – думалось Мефу. – Гладиаторская арена! Арей показывал мне те портреты не случайно! Он ничего не делает случайно! Когда я наконец научусь соображать? Вот только с кем я буду сражаться? Кто мой враг?»

Он не видел ни одного зрителя, но был почему-то уверен, что зрители есть и их множество. Не сотни, а тысячи глаз смотрели на него со всех сторон – сверху, снизу, сбоку, точно он был не в Нижних Мирах, а в подвешенном на цепи аквариуме.

«Меня собираются принести в жертву! Но где жертвенный стол, чёрные свечи? Где Лигул со свитой? Никогда не поверю, чтобы он решился прокаркать такое зрелище», – прикидывал Меф.

Он решительно направился к одноэтажному бараку, чтобы принять бой внутри, но барак не приближался, и Меф понял, что никогда не доберётся до него. Не доберётся потому, что мрак его туда не приглашает. Площадку ему отвели небольшую. Шагов десять-пятнадцать в любую сторону от жёлто-бурого куста в центре, а потом всё, стоп. Сдвинуться дальше не сумеешь, точно куст притягивает его.

Держа меч наготове, Меф стал ходить кругами, всем своим видом стараясь доказать тем, незримым, что ничуть их не боится. Ну, где они, эти мальчики Лигула? Почему они не придут и не убьют его? Что, у мрака исчезли мечники, способные поднять на него клинок?

Так прошёл час или что-то около того. Ровным счётом ничего не происходило. Воздух был таким же затхлым. Чахлый куст торчал на прежнем месте. Меф, проходя мимо, резанул его мечом. Куст не оказал сопротивления. Ветви у него были дряблые. Меф даже забеспокоился, не заразят ли они его меч своей бесконечной вялостью.

От духоты Меф покрылся испариной. Боевое настроение постепенно сменилось апатией. Буслаев догадался, что его берут измором. Ждут, пока он перегорит, запаникует, истощит сам себя ненужным, неокупаемым волнением. Не желая дарить им такого счастья, Меф сел на песок, положил на колени клинок и стал ждать. Чтобы время не смазывалось, он представлял себе лицо Дафны. Вначале в общих чертах, затем постепенно всё чётче, до последней крошечной родинки.

«Хорошо, что Дафна с Эссиорхом и с тем вторым, задиристым, как его там… Они её защитят», – думал Меф, радуясь, что здесь мрак остался с носом.

Возникнув один раз, лицо Дафны уже не исчезало. Созданное его воображением, оно стояло перед глазами. Улыбалось. Ободряло. Через какое-то время Меф стал мысленно разговаривать с Дафной, хотя и понимал, что она его не слышит.

Силы, отнятые у Мефа волнением, начали возвращаться. Его враг это прекрасно ощутил и решил не медлить. Как и в прошлый раз, он напал внезапно. Испепеляющая боль швырнула Мефа на песок. На несколько мгновений он лишился зрения и только заглатывал воздух.

С немалой потерей энергии Мефу удалось локализовать боль и загнать её в глубь сознания. Он даже сумел привстать и стоял теперь на коленях, опираясь на меч, который до половины лезвия вогнал в песок.

Теперь он знал своего врага. Уже по одной пронизывающей боли, только что обузданной, но грозившей вернуться, Меф угадал того, с кем ему предстояло биться в затхлой пустыне Нижнего Мира.

Его противником был дарх. Его извивающаяся на цепи сосулька стала здесь вдвое сильнее, чем на поверхности. Тартар, отделённый от них одной Летой, давал дарху мощь. Собравшись, Меф хотел встать, но не успел он оторвать от песка колено, как сосулька рванула за цепь. Рванула с такой силой, что Меф, не удержавшись, вновь уткнулся лицом в песок. Набрал полный рот, закашлялся. То исключительное коварство, с которым дарх дожидался удобного мгновения и унизил его, взбесило Мефа.

Он зарычал, рванулся, и снова дарх проделал тот же фокус. Десять, двадцать раз Меф пытался подняться, но дарх дёргал цепь, и Буслаев бился лицом о песок. В носоглотке ощущался металлический привкус крови. Сосулька металась на шее, обжигала, жалила, тянула цепь, причём чаще всего назад, сдавливая горло.

В какой-то момент Мефу удалось хлестнуть дарх мечом. Сделал он это сгоряча, не подумав. Испугался, что клинок разобьёт сосульку, но ничего не произошло. Дарх обвил лезвие, оплёл его и насмешливо провёл узкой головкой по зазубринам, показывая Мефу, как мало он боится его оружия. Меф понял, что здесь, в Нижнем Мире, тёмный клинок не причинит дарху вреда.

Желая убедиться в этом, он нанёс сосульке несколько ударов, к которым та отнеслась с насмешкой. Она то обвивалась вокруг меча, то делала вид, что убита, и повисала утопшим червячком, болтающимся на рыболовном крючке. Финал всякий раз был одним: дарх дёргал цепь, как садист-дрессировщик, и вновь Меф тыкался в песок.

Буслаев не знал, сколько времени продолжалось это бессмысленное сражение. Десятки минут или десятки часов. Маленький червячок унижал и мучил его. Скользил вдоль цепи, наносил уколы в самые неожиданные места. Затягивал цепь на горле. Ложными выпадами угрожал, что пытается забраться в рот или выколоть глаза. Когда Меф пытался схватить дарх, сосулька ныряла к нему под мышку и наносила болезненный укол в лимфатический узел. Схваченная, она жалила пальцы, обвивала их, опутывала, и неясно было, кто кого схватил – Мефодий сосульку или сосулька Мефа.

Буслаев ощущал, как потешаются над ним те, незримые. Как ухмыляется довольный Лигул. Ещё бы! На глазах у всего мрака наследника разделывали в орех, и кто? Всего лишь крошечный взбесившийся дарх, который этот неудачник за столько времени не сумел накормить ни одним эйдосом!

Тут уже самая затюканная канцелярская крыса, специализирующаяся на утилизации драконьего помёта, ощущала себя гораздо выше Мефа. Ведь у неё, крысы, были всё же два-три заначенных эйдоса в дархе, она, крыса, как-никак состоялась, реализовалась, а этот жалкий, вывалявшийся в песке и измазанный собственной кровью идиот нет. И это наш повелитель, а, кум? Не желаете – хи-хи! – видеть это чудо на нашем троне? Теперь-то мы понимаем, почему Лигул сделал ставку на эту милую малышку, которая смеётся так, что у меня, вообразите, череп в прошлый раз треснул! О, нашего горбунка можно понять! Ему палец в рот не клади! А этот-то Буслаев, если разобраться, и не страж даже, а человек! Забавные вещи происходят в мире! Клянусь своей норкой в навозной куче с видом на центральный крематорий!

Меф забылся, разгорячился, не расходовал силы так бережно, как прежде, и под конец совсем обессилел, он не мог встать, не мог поднять бесполезный меч, не мог ни о чём думать, а лишь лежал на спине и смотрел туда, где не было ровным счётом ничего – только бесконечная влажная серость. Дарх, утомлённый затянувшимся сражением, шевелился у него на груди, как гусеница. Сгибался, подползал и, согнувшись, долбил острым краем в грудь с неловкостью находящегося под наркозом дятла.

Меф понимал, что дарх добирается до эйдоса, но не мог поднять головы, такое его охватило безразличие. Серость этого гиблого места наполняла его как губка. Эта была даже не депрессия, а нечто гораздо более глухое, безысходное.

Лишь эйдос мерцал в груди. Здесь, в Нижнем Мире, вблизи Тартара, эта крошечная пульсирующая точка казалась частью вечности. Именно к ней из пустоты обращены были жадные глаза, протянуты алчные руки. Сотворённые некогда бессмертными, отпавшие от света, исказившие себя ненавистью и страстями, стражи мрака только так, захватывая частицы абсолютного, получали то, что было им необходимо.

Червяк дарха ползал по груди Мефа, долбил, ковырял. Кое-где уже выступила кровь. Меф ощущал это, но, выбившись из сил, относился ко всему отрешённо и безучастно, будто и тело было не его, и кровь чужая.

И вот в этот абсолютно проигрышный момент на Мефа снизошло озарение. Пришёл ли этот толчок извне, пробившись сквозь серость Нижнего Мира, или его послал эйдос, Меф не понял. Но ему почудилось, будто кто-то подул на его потный лоб.

Мефодий улыбнулся. Залитый кровью дарх удивлённо застыл, ощутив эту улыбку. Железным ножом воли соскоблив с чаши характера остатки сил, Меф перевернулся на бок и оттолкнул лежащий рядом меч.

Дарх уже торопился. Извивающийся червяк проскальзывал в крови, долбил, попадал по рёбрам, снова срывался.

– Нервничаешь? А как же уверенность в победе? – спросил Меф.

Он отстегнул метательный нож, всё ещё закреплённый на запястье, подержал его и отбросил.

– Теперь я безоружен. Но ведь не в оружии дело, не так ли? – обратился Меф к дарху.

Тот, смутно чувствуя подвох, спешил добраться до эйдоса, вот только сил у маленькой сосульки было не так уж и много. Дарх, как надутый языческий истукан, привык к добровольным жертвам. Теперь же, когда до жертвы нужно было добираться самому, он проявлял и растерянность, и неумение.

Меф осмотрелся. Глаза слезились. Все мелкие детали сливались с серым песком. Ни флейты, ни крыльев… Где они? Внезапно Меф увидел, как песок затягивает его метательный нож. Узкая, лишённая накладок рукоять ещё поблёскивала, но лезвие увязло и скрылось. Значит, флейту с крыльями тоже затянуло, пока он сражался с дархом.

Волнуясь, что может не найти их, Мефодий стал ползать на четвереньках и рыть песок. Песок поддавался легко. Даже слишком легко. Уже в одной этой лёгкости угадывалась каверза. Меф перестал напрасно тратить силы и позвал их.

Он не был уверен, что флейта и крылья откликнутся ему, не имеющему на них никакого права. Но они откликнулись. И тотчас открылось коварство песка, потому что откликнулись они совсем не там, где Меф догадался бы искать их. Ему пришлось проползти на четвереньках метров пять. Немало для человека, который не рискует встать, зная, что сразу упадёт. Меф подтянул под живот ноги и стал рыть песок. Ему пришлось прорыть глубокую траншею, прежде чем пальцы натолкнулись на бронзовые крылья.

Торопливо, пока песок не затянул рану, Меф надел шнурок с крыльями на шею и продолжил копать. Спешка сгладила торжественность момента. Всё же впервые в мироздании ученик мрака надевал светлые крылья.

Крылья света коснулись Мефа осторожно, трепетно и уже здесь, в Нижнем Мире, стали давать ему силы. Это были те деятельные, оживляющие силы, которыми одаряла его Даф, когда гребнем расчёсывала его спутанные волосы. Меф ощутил близость Дафны, хотя она была далеко отсюда.

Дарх заметался на груди, загремел цепью и обжёг Мефодия такой болью, какой не было никогда прежде. От боли Меф почти ослеп, то тотчас, как учил Арей, собрал боль в единую яркую точку и погасил её.

– Давай ещё разик! – подзадорил он дарха.

Что ж, получи, раз сам попросил! И дарх выдал ещё разик. Цепь превратилась в пламя. Это оказалось чудовищно больно, но сильнее боли было торжество. Опытный боец всегда замечает, когда схватка переламывается. Противник ещё силён, удары не слабее прежних, но голос интуиции уже подсказывает, что морально враг слил керосин. На дне его глаз уже плещется страх. Напор становится хаотичным, с прожилками истерики.

Меф сосредоточился, погасил боль и остудил цепь. Дарх замешкался, а затем выдал такую же атаку, как в первый раз, но уже соединив её с другой – ослепляющая боль и раскалённая цепь. Меф, чьи силы были на исходе, отразил её с трудом, но всё же отразил.

Он даже нашёл силы улыбнуться сухими губами и сказать:

– А ты начинаешь повторяться. Запас уловок исчерпан?

Не тратя больше времени на бессмысленный разговор со злобным червём, пытавшимся добраться до эйдоса, Меф продолжил рыть. Флейта оказалась глубже, чем крылья. Меф нашарил её кончиками пальцев, когда рука ушла на всю длину. Меф чудом сумел зажать мундштук средним и безымянным пальцами, но их сил явно недоставало, чтобы преодолеть сопротивление осыпающегося песка. Меф осторожно потянул и убедился, что пальцы соскальзывают.

Флейта продолжала проваливаться в песок. Эх, если бы можно было перехватиться указательным и большим пальцами, но они уже не доставали до флейты!

«А как же дар везения? Где он?» – подумал Меф. Но, видно, это был тот случай, когда вопросы решаются не везением, а чем-то куда более глобальным.

Меф ощутил острое торжество дарха. И именно оно дало ему силы броситься грудью на песок, прямо на раскалённый дарх, и, с усилием протолкнув в песок не только руку, но и плечо, схватить флейту всеми пальцами, кроме мизинца.

– Ну же! Давай!

Меф ощущал, как песок цепляется за флейту. Но всё же Буслаев был сильнее. Сантиметр за сантиметром он отвоёвывал у песка свою надежду. Обуздывая боль, он делал это бережно, без рывков. Опасался, что песок забьёт флейту изнутри, сорвёт мундштук, что-нибудь погнёт и сделает инструмент непригодным.

Видя, что Меф упорствует, песок избрал новую тактику. Теперь он затягивал не только флейту, но и самого Буслаева. Мефу приходилось тратить силы на лишние движения. Откидывать назад и поворачивать голову, как это делает пловец, чтобы вдохнуть воздух.

Когда флейта целиком оказалась у него в руках, Меф перевернулся на спину и осмотрел её. Отлично! Повреждений нет! Из мундштука, трусливо спеша покинуть его, на грудь Мефу стекла струйка песка.

Неторопливо и нежно, как это всегда делала Дафна, Мефодий коснулся мундштука губами. Снаружи флейта ещё сохраняла вкус сырого песка. Но это было неважно. Меф и так уже наглотался его. Песчинкой больше, песчинкой меньше – роли не играет.

Мефодий осторожно подул, и стоячий воздух Нижнего Мира дрогнул от первого, тонкого, неуверенного ещё звука. Мефа не смутила неудача. Он прекрасно знал, что играть на флейте не умеет, хотя и видел много раз, как это делает Дафна. Главное другое – здесь, в преддверии Тартара, в месте, где искажено время и исковеркано пространство, где всё высушено, истощено и убито близостью мрака, где нет и никогда не было солнца, возможны светлые звуки.

Следующий родившийся звук был более чистым и совершенным. Меф сомневался, что у него получилась маголодия, в конце концов, стражи света тренируются столетиями, но звук вышел абсолютно зримым. Меф физически ощутил, как звук отрывается от флейты и недоумённо, с негодованием озирается.

Эйдос, крылья и флейта стали частями одного целого. Мефодий безошибочно почувствовал это. Не задумываясь больше ни над чем, Меф закрыл глаза и играл. Звуки получались дробными, не такими слитными, как у Даф. Но это были звуки света, сильные и могучие. Меф не знал, почему флейта слушается его, но она слушалась.

Понимая, что на Мефа, как на чайника, надежды нет, звуки сами сплетались в маголодии. Одни собирались вокруг Мефа, касались его эйдоса, охраняли. Другие негодующе косились на дарха, подлетали к нему, тревожили.

Дарх, атакованный звучащим роем, обеспокоенно вздрагивал на цепи. Дёргался так, будто желал удрать. Не вышло. Слишком долго он заботился о том, чтобы быть связанным с Мефодием неразрывно. Слишком долго ковал цепь, которую теперь невозможно было порвать. Поняв это, сосулька изменила тактику. Цепь начала спешно удлиняться. Меф понял, чего хочет дарх. Он даёт Мефу возможность снять его и забросить подальше – туда, где он, дарх, сумеет отлежаться, набраться сил и вновь вернуться, как он вернулся к нему со дна Яузы.

– Нет уж! Воевать так воевать! – сказал Меф, причём сказал прямо в мундштук флейты, что произвело на свет несколько удивлённых своей отрывистой краткостью звуков.

Эти новые звуки, быстро сориентировавшись, также собрались в разноцветный рой и отправились тревожить дарх укусами. Сосулька запоздало рванула Мефа за цепь, но момент был упущен. Меф продолжал играть. Цепь стала стремительно сжиматься. Меф понял, что дарх отчаялся и хочет просто задушить его. Горло Мефа стиснуло, но тотчас отпустило. Сокращаясь, цепь невольно подтягивала дарха к бронзовым крыльям, пока они не соприкоснулись.

«А вот и элемент везения!» – подумал Меф.

Для издёрганного неудачами дарха это было слишком. Он панически отстранился и вновь заметался на цепи, как собака, которая бегает вокруг будки. При этом он не забывал атаковать Мефа болью. Меф отрубал боль безжалостно, как топором. Всякая боль коренится в жалости к себе. Где нет жалости к себе – там не может быть и боли.

Буслаев играл, не отнимая от губ флейту. Возможно, Даф отнеслась бы к его игре с улыбкой, настолько она была несовершенной, но всё же Меф надеялся, что она бы его поняла. Когда человек хватает дубину, чтобы защититься от грабителя, никто, кроме Арея, не станет обвинять его, если техника владения дубиной будет далека от эталонной.

К слову сказать, сейчас блестящей техники и не требовалось. Здесь, в дряблом Нижнем Мире, истомлённом и навеки испуганном близостью Тартара, никогда не знавшем света и никак не защищённом от действия его звуков, самосплетающиеся маголодии обретали особую силу. Песок скулил и плавился. Хилый куст просто исчез. У длинного барака вдавило внутрь все окна. Одна лишь Лета сохранила свою эпическую неподвижность, и ладья Харона, ожидая, пока её наполнят, то натягивала, то отпускала причальный канат.

И ещё одно важное почувствовал Меф. Он увидел, что мрак и свет внутри его жёстко разделены. Каждый имеет свои границы. Даже то, что было раньше смазанным и мутным, обрело их. Под очищающим действием маголодий мрак устремлялся к мраку, а свет к свету.

Для Мефа это стало открытием. Он почувствовал, что по-настоящему опасен ему не абстрактный мрак, таящийся в Тартаре и не может проникнуть в него, а мрак его собственный, который взращивает и вскармливает в душе он сам. И если он, Меф, не захочет, никто не сумеет заставить его. И ещё Меф осознал, что, если пожелает, сможет производить не только тьму, но и восторг, энергию, радость – свет! Он и рождал их сейчас своей дышащей правдой флейтой. И, когда он это осознал, маголодии начали получаться сами собой.

Примерно к середине своей первой, простенькой, очень интуитивной маголодии Меф ощутил, как потоки боли, которыми, пульсируя ненавистью, атаковал его дарх, вдруг исчезли. Буслаев почти не обратил на это внимания. Ещё несколько минут назад он понял, что победил, и дарх, которому он нанёс поражение, мало уже интересовал его.

Песок, поначалу пытавшийся затянуть Мефа, теперь сдался, и Меф легко поднялся на ноги. Колодец живущих в нём огромных бесхозных сил вновь открылся под лёгким прикосновением света. Меф уже не играл, но флейта всё ещё была у губ и изредка, показывая мраку, что он не безоружен, Меф добавлял в охранявший его рой один-два новых звука.

Вспомнив о дархе, Меф взглянул на него. Цепь дарха растаяла. То, что прежде казалось непобедимым, превратилось в коричневатую грязь, стекавшую по коже. Сам дарх присох к груди, как забытый в банке для наживки и совсем окаменевший червяк. Пару секунд Меф задумчиво смотрел на него, не понимая, как эта жалкая дрянь могла так долго терзать его. Затем согнул указательный палец, усилив его большим, и щелчком сбил дарха с груди. Серый червяк рассыпался ещё в воздухе и, упав, окончательно смешался с песком.

* * *

Жуткий вой, рычание, крики ненависти, проклятия донеслись до Мефа отовсюду. Призрачные границы исчезли. Теперь Меф видел всех, кто смотрел на него. Их было не просто много – их было запредельно много. Громадный цирк насчитывал тысячи рядов. Уверенный в успехе, Лигул собрал всех стражей Тартара, чтобы они видели позор Мефа.

Цирк смыкался вокруг Буслаева, проглатывал небо. В этой пляске миллионов исковерканных злобой лиц Меф ощущал себя крошечной точкой, лилипутом, но лилипутом, у которого была флейта.

И все эти лица вдруг двинулись на него, нестройно, но неумолимо. Буслаеву казалось, что со всех сторон на него наползает мутная белёсая пена, похожая на накипь в кастрюле, в которой варится мясо. Меф вновь ощутил укол отчаяния. Как он выберется отсюда? Какой флейтой сразит всех врагов?

Меф попытался нашарить взглядом Лигула и отыскал его. Глаза у него были острыми, а маголодии позволяли различать всё предельно ясно. Окружённый плотным кольцом охраны, которая едва сдерживала толпу стражей, горбун мрачно сидел на скамейке, похожий на раздёрганного воробья. Рядом шнырял Гервег, одетый в строгий офисный костюм, немного нелепый здесь, в Тартаре. У Гервега было лицо нашкодившего кота.

Заметно было, что секретарь нервничает.

В миг, когда Буслаев его увидел, Гервег что-то закричал, показывая на Мефа охране, но Лигул озлобленно дёрнул его за галстук. Горбун уже сообразил, что уничтожить Мефа сейчас, когда тот победил, – невероятная глупость. Близкое окружение Лигула – всевозможные Барбароссы, Каины и Вильгельмы понимали это ничуть не хуже и потому с величайшим наслаждением пинали, щипали и толкали теперь вовсе не Мефа, а всё того же жалкого Гервега, который мгновенно оказался виноват во всём.

Лигул привстал и подал кому-то нетерпеливый знак. Гервег вскрикнул, высоко, как птица. Он понял. Кольцо охраны сомкнулось, захлестнуло Гервега, а когда разомкнулось, оказалось, что длинный секретарь Лигула исчез.

– Лигул! Знаешь, чем мы с тобой глобально отличаемся? Я совсем не думаю о тебе. Ты для меня пшик. Моё же существование не даёт тебе спокойно спать. Значит, я сильнее, – сказал Меф.

Сказал негромко, зная, что его слова обязательно достигнут адресата. И они действительно его достигли. Лигул угрюмо завозился, как паук в тёмном углу, на которого внезапно направили фонарь. И, видимо, услышал не только он один, потому что Барбаросса, Вильгельм и прочие отодвинулись, всем своим видом демонстрируя, что именно они-то ничего не слышали.

– Давай, пошли кого-нибудь! Пусть меня прикончат! У тебя логика обиженного пэтэушника: всех убью – один останусь, – продолжал Меф.

Лигул встал и бочком стал пробираться к выходу. Бонзы мрака засеменили за ним. Некоторые не дожидались, пока проход освободится, и исчезали, прибегая к телепортации.

«Надо и мне выбираться отсюда!» – подумал Меф, верно оценив, что никто из окружения Лигула ему не поможет. Напротив, постараются, чтобы он завис здесь, в тесном Нижнем Мире, навсегда.

Правильно растолковав его мысль, разноцветные лучи маголодий вокруг Мефа вновь зашевелились, сплелись и образовали нечто вроде охранного кокона, соединённого тонкой пуповиной с эйдосом. Что-то огненное, сверкающее, решительное пронизало липкую пустоту, и рядом с Мефом материализовались двенадцать валькирий. На этот раз валькирии были без оруженосцев. Пробиться в Нижний Мир те никак не могли, да и вылазка планировалась молниеносной.

В первую секунду Меф решил, что валькирии явились убить его. Он машинально призвал к себе меч, и тот послушно прыгнул к нему в ладонь. Так он и стоял с мечом в одной руке и с флейтой в другой. Бронзовые крылья на шее сияли так же ослепительно, как и наконечники копий валькирий.

И лишь когда воительницы окружили его и повернулись к нему спинами, образовав внешнее защитное кольцо, Меф понял, что они ему не опасны. Более того, одна из валькирий, самая толстая, ухитрилась даже ободряюще подмигнуть ему. Меф не знал, что это Бэтла, но она показалась ему самой добродушной.

Одуревший от такой наглости мрак зашумел, взвыл, вскипел. Валькирии, и где? В ста шагах от Тартара! О том, что и сами стражи атаковали порой ворота Эдема, было благополучно забыто. Лигул вскочил с ногами на скамью, замахал короткими ручками, что-то приказал, и сразу несколько сотен отборных гвардейцев ринулись в атаку. Просвистело несколько не знающих промаха копий. Таамаг, Филомена, Радулга и здесь не смогли устоять. Упали трое стражей мрака, потом ещё один, однако оставшиеся не замедлили бега. Пройдёт десяток секунд, и яростная волна обрушится на валькирий…

Однако валькирии не собирались принимать бой. Отступив, они спинами сомкнулись вокруг Мефа так тесно, что он вынужден был опустить меч, чтобы никто не наткнулся на клинок. Полыхнула ещё одна вспышка. Подбежавшие стражи мрака опустили мечи. У них была слишком хорошая реакция, для того чтобы пытаться пронзить пустоту.

Последним, устремившись за хозяйкой, исчезло копьё Филомены, торчащее в груди одного из стражей. Эта яростная особа успела повторно метнуть его за мгновение до своего исчезновения.

* * *

Валькирии вместе с Мефом, которого они не то захватили, не то спасли, материализовались на плоской крыше одного из московских небоскрёбов. «Недоскрёбов», как называла их Улита. Отсюда как на ладони был виден центр.

Здесь, на крыше, валькирии уже не держали строй. Рассыпавшись, они разглядывали Мефа. Таамаг – хмуро и мрачно, как сержант милиции грязного бомжа, которого ему предстоит обыскивать. Филомена недоверчиво, с прищуром. «Знаем мы тебя! На флейточке играешь, крылья нацепил, но меня не проведёшь!» – точно говорила она.

Хола смотрела на Мефа со стерильным участием работника банка, которому сообщают, что не могут вовремя выплатить кредит на бронированный лимузин по причине болезни морской свинки и высоких расходов на лекарства.

Фулона озабоченно оглядывалась, беспокоясь, что кто-то из её девочек сорвётся и перепутает Буслаева с мишенью. Добродушной Бэтле захотелось сказать Мефу что-то ободряющее.

– Мы здесь иногда собираемся! – сообщила она ему. – Вообрази, Хаара вот отсюда, где я стою, однажды попала копьём в комиссионера. Он притворялся самоубийцей. Влез на балкон пятого этажа во-о-он того дома и орал, требуя у спасателей, чтобы они произнесли формулу отречения от эйдосов! Не хило придумал, а?

Меф посмотрел. «Во-о-он тот дом» казался не крупнее шариковой ручки, которую недолго думая воткнули в землю.

– Неплохой бросок! – оценил он.

Сама Хаара отнеслась к его комплименту подозрительно.

– Не подлизывайся, наследник! А то я привыкну к лести, и некому будет меня похвалить, когда моё копьё попадёт в тебя! – сказала валькирия разящего копья.

Двигаясь мягко и вкрадчиво, как кошка, она приблизилась к Мефу и заглянула ему в глаза.

– И глаза у тебя добрые… Добрые такие, человечные! Хотя это мало что значит. У того психа, который заколол в буфете вилкой семнадцать человек за то, что кто-то отпил у него полстакана сока, глаза были ничуть не злее! – промурлыкала она.

Таамаг расхохоталась так, что Мефу показалось, будто могучий трубач в оркестре чихнул в свою трубу. Громадная валькирия не умела атаковать так тонко и испепеляюще, как Хаара. Она швыряла словесные брёвна, как медведица.

– Хитрый щенок! Небось как припекло по-настоящему, сразу за свет стал хвататься! Жизнь себе выслуживаешь! А ну отдал сюда крылья и флейту! – рявкнула Таамаг.

– Уже бегу! Только бегалку починю! – сказал Меф с вызовом.

Сказал, а сам быстро просчитывал варианты. Ни одна телепортация не может осуществиться мгновенно. Копьё валькирий всё равно прилетит быстрее, чем он окутается коконом. Меф прикинул: если что – он спрыгнет с крыши и попытается телепортировать в полёте.

Филомена и Таамаг шагнули к Мефу. К ним присоединились ещё две валькирии.

– ТААМАГ! ФИЛОМЕНА!.. РАДУЛГА! ХОЛА! Подойдите ко мне! – негромко, но многозначительно окликнула Фулона.

– А чего он… – гнусаво начала жаловаться Таамаг.

– Все вопросы будут потом! И ответы тоже! – подчеркнула валькирия золотого копья.

– Лучше бы они были на его похоронах! Посидели бы. Принесли бы цветочки! – сказала Филомена.

– ФИЛОМЕНА!

– Ну нет так нет!

Валькирия испепеляющего копья равнодушно пожала плечами и со смиренным видом обезьянки, которой не дали разнести из гранатомёта зоомагазин, принялась расплетать волосы. Ей нужно было добавить ещё две косички. В Нижнем Мире её копьё хорошо потрудилось.

– Я и так уже как узбекская девочка! А скоро мне вообще придётся заплетать африканские косички!.. Терпеть не могу! – пожаловалась она.

– А ты убивай поменьше! – посоветовала Гелата.

Филомена не ответила, но так усмехнулась, что Меф понял: она предпочитает африканские косички.

– Ничего, парень! Достать мы тебя всегда сумеем! – как из колодца прогудела Таамаг.

Меф расслабил ноги, которые несколько секунд назад, готовясь к прыжку с крыши, согнул в коленях.

– Доставать будешь монетки из свиньи-копилки! – спокойно ответил он.

Таамаг грузно надвинулась на него.

– Пожалуйста, Фулона! Ну не копьём, так кулаком! Ну нарывается же, сосунок! – взмолилась она.

Не дожидаясь, пока ей ответят отказом, Таамаг замахнулась, но тотчас кто-то бесцеремонно обнял её и поцеловал в щёку.

– Какая грозная девушка! Я влюблён с первого взгляда! А телефончик можно?

Таамаг опустила руку и удивлённо повернулась. Рядом с ней, поблёскивая очками, стоял смешной шкет в веснушках.

– А ты кто такой? – прорычала она, отталкивая его, однако не так сильно, как можно было ожидать, учитывая, что Таамаг была мощнее Корнелия вдвое.

– Корнелий. Страж света… Пока ещё не генеральный, но это… хм… временно. Так как насчёт телефончика? Я стражду!

Из розового небытия был извлечён блокнотик с усатым пожарником. Таамаг растерянно топталась на месте. Никто никогда в жизни не просил у неё телефончик, за исключением одного грабителя в лифте, который потом очень сожалел о своём поступке. Правда, кроме телефона, грабитель желал на память ещё сумочку.

– А если не телефончик, тогда дуэль! Немедленно! – загорелся Корнелий. – Никто быстрее меня не выхватывает флейту!.. Давай так: я отхожу на два шага, ты пытаешься бросить в меня копьё, а я…

– Таамаг, дай ему телефон! Немедленно! Это не обсуждается! – приказала Фулона.

Она была умная женщина, и ей совсем не нужны были трупы будущих генеральных стражей на крыше.

Под насмешливыми взглядами других валькирий Корнелий тщательно записал номер раскрасневшейся Таамаг. Меф, стоящий у Корнелия за плечом, заметил то, чего никак не могла заметить громадная валькирия. А именно то, что телефонов в блокноте было никак не меньше полусотни.

– А можно я ему тоже дам свой телефон? А то вдруг меня вызовут на дуэль? Я вся дрожу! – предложила Филомена.

Конечно, ей совсем не нужен был этот нелепый шкет, но когда телефон в её присутствии берут не у неё, а у усатой борчихи… фррр… С этим всепобедительная Филомена смириться никак не могла. Таамаг одарила подругу далёким от восхищения взглядом.

– Можно! Уже пишу! – моментально согласился Корнелий.

Филомена продиктовала. Пожарному блокноту сегодня точно привалило.

Пока Корнелий отвлекал внимание валькирий, Эссиорх, материализовавшийся вместе с ним, отвёл Мефа в сторону. Он скользнул взглядом по его груди и, коснувшись её рукой, залечил раны. Никаких громких слов о победе над дархом произнесено не было. Хранитель лишь коротко пожал Мефу запястье.

– Что с Дафной? Ты оставил её одну? – спросил Меф.

– Не совсем, – ответил Эссиорх, помедлив.

– А с кем она?

– С Троилом.

– С Троилом?

– Да. Он здесь, в городе. Я позвал его, когда понял, что мы её теряем. Всё было очень запущено. Ты отдал нам её слишком поздно.

– И?.. – спросил Меф, волнуясь.

– Троил поручился за Даф именем света. Сейчас Дафне лучше. Он вернёт ей дар, но ему нужны крылья и флейта. Так что сам понимаешь…

Меф кивнул. Он снял с шеи крылья и отдал Эссиорху флейту.

– Предупреждаю: ты увидишь Дафну не сразу. Возможно, ей придётся некоторое время провести в Эдеме, пока она не восстановится. Чтобы ты не скучал, она оставила тебе кота, – добавил Эссиорх.

– А сейчас нельзя с ней встретиться? Хотя бы на минуту?.. – спросил Меф с надеждой.

– Сомневаюсь, хотя надо спросить у Троила. А вот кота ты увидеть сможешь. И чем скорее ты его заберёшь, тем лучше будет для моей квартиры. Это чудовище изодрало всю мебель. Пометило сандалии Троила, едва он успел их снять. Корнелий утверждает, что у нас воняет, как на кладбище дохлых скунсов. Понятия не имею, где он видел такое кладбище, но звучит авторитетно.

Меф засмеялся. Он хорошо представлял, что такое Депресняк.

– Ну а теперь идём!.. У нас нет времени ждать! – нетерпеливо сказал хранитель.

– А валькирии?..

– Думаю, прощаться не имеет смысла! Это тот случай, когда можно уйти по-английски… – сказал Эссиорх.

Он взял Мефа за плечо и окутался с ним общим коконом. Обычно хранитель исчезал и появлялся без кокона, однако когда перемещаешься с кем-то вдвоём, лучше подстраховаться. Последним, кого Меф увидел на крыше, был Корнелий, который записывал телефоны Радулги и Холы. Ещё валькирии три стояли в очереди.

– Сам не пойму, чего они в нём находят? Тощий, смешной… Но валькириям он нравится. Может, подавленные материнские инстинкты? – предположил Эссиорх.

Глава 16
Пуповина Мрака

Люби других, тогда у тебя не будет времени жалеть себя.

«Книга Света»

Ни на кого не глядя, чтобы не отвечать на вопросы, Меф пересёк приёмную и толкнул дверь в кабинет Арея.

– Я ухожу! – сказал он.

Арей поднял на него тяжёлые глаза. О событиях в Нижнем Мире он не упомянул. Заметно было, что он обо всём знает, но не считает нужным переливать из пустого в порожнее.

– Уходишь куда? – спросил Арей.

– Вообще ухожу. Здесь не моё место. Надоело, – сказал Меф, стараясь выразиться сразу и как можно яснее.

Он не хотел недомолвок. Желал решительно, одним взмахом обрубить пуповину, связывающую его с мраком – пуповину, давно превратившуюся в толстенный канат.

Надо отдать Арею должное, он отнёсся к новости спокойно. Лишь выпуклые глаза заволоклись медлительным, долго не остывающим бычьим гневом.

– Я не спрашиваю тебя: надоело ли тебе. Я спрашиваю: куда ты уходишь? – повторил Арей. Из ноздрей барона дохнуло серой.

– Просто ухожу, – твёрдо повторил Меф.

– И опять это не ответ. «Просто уходить» и уходить куда-то – две абсолютно разные вещи, – хладнокровно сказал Арей.

Мефодий промолчал. Он и сам не знал, куда он уходит.

– Надо думать, что и светлая удаляется вместе с тобой. Ждать от неё прощального букета явно не приходится.

Арей всё ещё был подозрительно спокоен. Убийственно спокоен. Мефу это не нравилось.

– Да. Дафна тоже уходит, – подтвердил Меф.

Мечник удовлетворённо кивнул.

– И ты, конечно, сумеешь защитить её, прокормить, ну и так далее? Как ты понимаешь, мрак не будет содержать изгоев, – заметил Арей.

– Я сумею защитить её. Уничтожу всякого, кто попытается причинить ей вред, – самонадеянно сказал Меф.

О «прокормить» и прочих «так далее» он предусмотрительно не заикался.

– Прямо-таки всякого? – вежливо переспросил Арей.

– Да. Даже если это будете вы, – неосторожно брякнул Буслаев.

Меф так и не понял, что произошло. Кажется, его рубанули ножнами меча по шее и тотчас краем ножен ткнули в печень. Без единого звука, с одним коротким выдохом, Меф повалился на пол. Когда он разогнулся, то обнаружил, что Арей уже занёс над ним меч.

Меф понял, что сейчас будет удар – и не ошибся. Арей нанёс его. Это был хладнокровный добивающий удар сверху вниз. Клинок Арей направлял большим пальцем левой руки, правой рукой ускоряя рукоять. Меф услышал глухой удар и звук, как будто что-то раскололось.

Буслаев закрыл глаза.

Прошло несколько секунд, и он вновь открыл их. Арей спокойно стоял над ним. «Я жив?» – подумал Меф недоверчиво. Осторожно повернувшись, он понял, что клинок вонзился в пол в трёх сантиметрах от его шеи.

Мощная рука сгребла Мефодия за ворот и поставила его на ноги.

– Не сомневаюсь, что сумеешь защитить. Только не болтай об этом. Лучше защищай! – посоветовал Арей.

Меф кивнул. Голова ещё кружилась, и перед глазами было два Арея, которые то отдалялись, то приближались.

– Ты понимаешь, чем рискуешь, порывая с мраком? Не факт, что свет примет тебя. Да если и примет, не сможет защитить, – напомнил мечник.

– Знаю, но мне всё равно, – сказал Меф.

Арей, не возражая, опустил голову.

– Это ответ либо человека отважного, либо дурака. Я почему-то больше склоняюсь ко второй версии. Никто даже при огромном желании не нагадит нам так, как мы сами себе нагадим совершенно бесплатно. Понимаешь, о чём я?

– Не особо, – сказал Меф.

Мечник удовлетворённо кивнул. Лицо у него было откровенно насмешливым. Примерно так смотрит умный старший брат на младшего, который в десятый раз за год собирается уйти из дома. Ну уйдёт, пошатается по друзьям, переночует на вокзале и вернётся под предлогом, что забыл зарядник для телефона или что-нибудь в этом духе. Ну давай, давай, топай, сам же приползёшь!

Всё же сквозь насмешку проступало и нечто другое. На дне глаз Арея, Меф мог поклясться, было беспокойство, пусть недоверчивое, но беспокойство, что Мефодий сумеет выстоять и никогда не вернётся.

– Лигул уже нашёл новую повелительницу мрака. Если она его не устроит, пусть берёт Чимоданова. Чемодан возьмётся рулить мраком хоть сегодня, если ему откроют свободный доступ к динамиту, – сказал Буслаев.

– Ты разрешаешь? Свысока советуешь мраку, как ему поступить? Очень любезно, – поблагодарил Арей.

Он отвернулся. Меф понял, что никаких напутственных слов не услышит. Военный оркестр комиссионеров и прощальные слёзы суккубов отменяются. Разговор окончен. Заявление об уходе никто размашисто подписывать не станет, да и какое тут может быть заявление?

– Прощайте! – сказал Меф.

– До встречи! – не оборачиваясь, уронил Арей.

Стараясь сберечь решимость, как сберегают для себя последний патрон, Меф пошёл к дверям. Он шёл медленно, как человек, который ждёт, что его окликнут.

На пороге Меф обернулся. Взгляды всей канцелярии были устремлены на него. Вот ошеломлённая Улита сидит на своём столе, прямо на бумагах. Вот Ната с Чимодановым, которые от удивления, что Меф уходит, и уходит всерьёз, даже перестали грызться. Нет одного только Мошкина.

На улице Меф остановился. Оглянулся на освещённый четырёхугольник окна второго этажа. Способность видеть сквозь магическую преграду у него сохранилась. В окне маячил силуэт Евгеши. Мошкин стоял к окну боком и, не замечая Мефа, брился, покрыв своё розовое лицо пеной. Брился явно первый раз в жизни, неумело, но решительно. Брился и явно страдал от невозможности спросить кого-нибудь: я ведь бреюсь, да?

Это был почти символ.

«Детство кончилось», – подумал Меф.

Буслаев стоял и смотрел на солнце. Ему хотелось упасть лицом вперёд. Но он не падал, а ощущал, как упругий солнечный жар сотней маленьких рук упирается и удерживает его.

Примечания

1 Привет! (арабск.)

2 Доброе утро! (арабск.)

3 Как дела? (арабск.)

4 Нормально. Всё хорошо (арабск.).

5 У меня болит голова (арабск.).

6 Я смеюсь над тобой! Сын собаки и верблюда! Вместо мозгов у вас дерьмо! (лат.)